Безлиственная осень

— Вы не против? — улыбнулся Павловский, ставя на стол, за которым сидел Есенин, вазу с букетом чудесной и ароматной сирени. — Как вам угодно, — с прищуром ответил поэт, думая, где этот творец цветы-то добыл. Разве что на Кубани?  — Славно. Тогда развернитесь немного к свету. — Так? — Ещё чуть-чуть. Да. Да! Так отлично! Пока Павловский пыхтел над холстом, Есенин думал о Маяковском. Безусловно, что-то между ними изменилось. Но что стало причиной? Поцелуй в купе или тот момент, когда Сергей пришёл к Владимиру, тем самым нечаянно отводя от кровавого поступка? Есенин не мог сказать точно, что он испытывает к Маяковскому, но должен был признаться самому себе, что все те странности, что уже успели меж ними произойти, несли в себе нечто неординарное, вдохновляющее, цепляющее. Сергей мог бы сравнить это с тёмной рекой, в которой не знаешь ни броду, ни ходу, ни берега, ни глубины, ни скорости течения, а прыгнуть-то хочется. Есенину было любопытно, с любопытством детским и неразумным, как далеко он сможет зайти в этой игре? К чему приведут эти поцелуи, тёплые и волнующие, как поздние цветы? — Я забыл спросить… А вы чем пишете-то?  — Маслом, — улыбчиво ответил художник, продолжая активно работать кистью. Время текло до дьявола долго, и неусидчивый Есенин всё сильнее хотел увидеть Маяковского, да и сидеть в одной позе было до ужаса неудобно. — Ой! Ой-ёй! — воскликнул поэт, хватаясь за живот. — Что случилось? — взволнованно спросил Павловский, переводя встревоженный взгляд на блондина. — Живот свело… — Ванная комната там, — заботливо сказал художник и указал кистью на дверь. — Ой, нет, что вы… — морщась от лживой боли, Сергей встал и попятился ко входной двери. — Домой побегу… Ну, то бишь, в гостиницу. Уж не серчайте. — Да что же неудобного? — растерялся Павловский. — Ну как же… Сами понимаете ведь, — добравшись до двери, Есенин схватил с крючка пальто и выскочил из апартаментов художника. До гостиницы Сергей добрался почти что «на крыльях». Правда, не любви, а восторженного любопытства. Улицы Саратова, хранящие в себе дух дореволюционной поры и не до конца отошедшие от войны, освещались плохо, Есенин даже почти потерялся, но сумел-таки выйти на нужную дорогу. Оказавшись у здания гостиницы, Сергей сориентировался, какое окно соответствует номеру Маяковского и приник к нему лбом, заглядывая внутрь. В номере было темно, увидеть что-либо не представлялось возможным. Есенин постучал в стекло. Сперва тихонько, всего одним пальцем, потом двумя, а после кулаком. Призрачная занавеска встрепенулась, и из темноты показалось суровое лицо Владимира. Тот приоткрыл окно и изумлённо изогнул бровь. — Есенин? Какого чёрта? Забыли, где дверь? — Вы что же, уже спите? — широко улыбнулся Сергей. — Немного, — Владимир действительно находился в полудрёме. — Пойдёмте гулять! — Вы уже напозировались? — ухмыльнулся Маяк. Пока он лежал в тёмном номере, отвернувшись к стене и зажав сигарету в зубах, мозг подло подкидывал очень изощрённые картины, как Есенин позирует этому пижону в непотребном виде. Непотребном — это обнажённом. И это бесило футуриста. И он сам не понимал, почему. Откуда взялась эта ревность? — Частично. Пришлось сбежать пораньше, — продолжал улыбаться блондин. — Зачем? — Чтобы вас увидеть, — с вызовом ответил Есенин. Владимир вздрогнул и потёр переносицу. — Володя, — смеясь, Сергей ударил кулаком по оконной раме. — Идёмте гулять, чёрт вас возьми! Не ломайтесь! — Только я выйду через дверь, — глухо отозвался Маяковский и скрылся в темноте номера. Есенин порывисто обошёл здание и, сунув руки в карманы расстёгнутого пальто, стал ждать. Владимир появился очень скоро. Он смотрел на блондина с большой подозрительностью, словно тот предложил ему не прогуляться, а пробежаться по городу голышом. — Что ж вы такой мрачный? Посмотрите, какая ночь! — воскликнул Сергей и, сжав локоть Володи, потащил его в сторону широкого и совершенно пустого проспекта. — Небо такое синее-синее, тёмное, как гуашь! Ах, вы только гляньте! Гляньте! Маяковский задрал голову. — Видите? — Вижу. — Что ж тогда молчите? Разве не красиво? — Красиво, — спокойно ответил Владимир. — А эти звёзды? Шибко хороши, яркие такие, как глаза кошачьи. Ну где вы такие в Москве увидите, а? — Есенин отпустил мужчину и побежал вперёд, шлёпая лакированными ботинками по весенним лужам. Маяковский ошалел. Он впервые видел Сергея настолько свободным, лёгким и восторженным. И глаз отвести не мог — смотрел и смотрел, наслаждаясь. Есенин раскинул руки, поглубже втянул запах ночного города, постояв так пару минут, развернулся к Маяковскому и подошёл к нему, заглядывая в глаза скромно и хитро одновременно. — У вас страшные глаза: дикие и кроткие. Русские глаза, — тихо произнёс Владимир, утопая в блестящем голубом взгляде маслянистых очей, в которых смешались порок и чистота. — Толстой, кажется? — тихо рассмеялся Есенин. У него были красные от холода уши, а изо рта выплывали невесомые облачка пара. — Володя… — Что? — сглотнув, спросил очарованный Маяковский. — А пойдёмте на вокзал? — Только если не предложите лечь на рельсы. Сергей лукаво улыбнулся и, коснувшись прохладной рукой пальцев Маяка, тихо сказал: — А вы разве не поняли, что мы уже на них? После чего развернулся и пошёл по проспекту, рассекая шагами лужи.