Здесь всегда идет дождь

These hearts adore Everyone the other beats hardest for Inside this place it's warm, Outside it starts to pour

      Поцелуи такие невесомые, точно она их выдумала, как все те свои счастливые истории, что зачитывала перед залом подростков, ловя в первому ряду сияющий взгляд Дани. Чувствует — влажные от крема для рук пальцы скользят по оголенным плечам, цепляют лямки черного бюстгалтера, но совершенно без пошлости, ласково, нежно. Это была ее глупая идея, конечно, ее — Мира сидела на ковре в гостиной и задумчиво отколупывала потрескавшийся облезший лак на ногтях, пока они смотрели фильм.       Сейчас аккуратные алые ноготки ненавязчиво царапают кожу, обтянувшую ключицы, скользят по шее, пока ее дыхание ловят мягкие пухлые губы. Поцелуи с Мирой точно дорогое белое вино, сладкое, с небольшой кислинкой, и пьянят совершенно аналогично — незаметно, так приятно, когда тебя просто в какой-то момент немного ведет в сторону, и ты растворяешься в этом мгновении.       Она случайно чуть сильнее сжимает чужую талию, также не в силах усидеть ровно, и этот звонкий смешок заставляет внутри что-то сжиматься до самых атомов.       И в данный момент ей совершенно плевать, что физически это невозможно.       Она пьет Мирославу до дна.       Блузку она снимает из желания не запачкать ярким лаком, но в какой-то момент перехватывает этот задумчивый мечтательный взгляд и не удерживается — скользит губами по чужой щеке, а Мира ловит ее губы своими.       Она с особым удовольствием стягивает с нее этот глупый желтый свитер, стараясь не зацепить рыжеватые кудряшки, встречает еще один поцелуй и провожает его собственным языком, облизывающим Мирославину нижнюю губу, что на вкус как вишневый бальзам для губ и зеленый чай, что они пили пару часов назад. С нежностью обводит ранки от с силой закушенных губ, отмечая где-то на подкорке, что расспросит позже поподробнее.       Пальцы цепляют спортивный топ, скользя по чужим ребрам, и кожа в ответ покрывается мурашками. Мирослава смущается, отвлекаясь от поцелуев, и прикрывает грудь рукой.       — Не смотри… так, — почти шепчет она, но не в силах регулировать громкость — почти кричит.       — Как? — спокойно спрашивает Любовь и, не удержавшись, оставляет поцелуй где-то под ключицей, прямо над чужим большим пальцем.       — Будто это красиво… — Мирослава опускает взгляд, что упирается куда-то в пространство между их телами.       — Мира, — Любовь оставляет еще один поцелуй, спускаясь ниже — уже под грудью. А потом — в запястье, что прикрывает собой примерно то место, где прячется сердце за клеткой из ребер. И хочет — коснуться. Груди, быть может, добраться до самого сердца, что наверняка бьется заполошно, так искренне, заранее отпевая ее смерть от переизбытка чувств, что она привыкла запирать где-то глубоко внутри. — Я была в Эрмитаже и в Третьяковке, и нигде не нашлось картины, что покорила бы меня сильнее, чем ты. Ты красивая. Очень красивая.       — Это ложь, — выдыхает отчаянно Мирослава, и Любовь садится ровно, отвлекаясь от чужой нежной кожи с алыми следами от топа — они похожи на самое изысканное кружево, что ей доводилось видеть.       — Мира, посмотри на меня, пожалуйста, — серьезно, но спокойно произносит она, поджимая под себя ноги, еще обтянутые тканью брюк. Мирослава поднимает на нее свои хвойные глаза, точно — девушка-осень. Губы алеют от поцелуев, волосы растрепаны, но продолжаются виться аккуратными колечками, кожа вся усеяна веснушками. И откуда она такая взялась в их мрачном городе? У них даже солнце не заходит погостить, а она с головы до ног им поцелована, и Любе хочется ревновать.       Ей хочется быть на месте солнца, что ласково усеяло щеки, плечи и грудь Миры этими крапинками, хочется их соединить языком, быть может, совместив в созвездия.       — Давно у тебя такие мысли? Что ты некрасива? Я не в первый раз замечаю, — наконец выдыхает она.       — Сколько себя помню, — в этот раз шепчет Мирослава, но продолжает настырно глядеть ей в глаза, и это выглядит забавно — сначала один, потом не решившись, во второй, а потом, чтобы симметрично — на переносицу с горбинкой.       — Тебя кто-то в этом убедил? Кто-то говорил, что ты некрасивая?       — Достаточно посмотреть в зеркало, — качает головой она с горькой усмешкой. Потом чему-то своему кивает и вновь опускает взгляд. — Говорили, но это было давно, да и не значит ничего.       — Я ведь говорила, люди могут совершать чудовищные поступки, и не всегда — специально. Но для нас это может иметь огромное разрушительное значение.       — Это был кое-кто… близкий. Подруга, — Мирослава поджимает губы и обнимает себя за плечи, по-прежнему прикрывая грудь. Люба тянет на себя край пледа, которым застелена кровать, и кутает ее в него. — Она, и правда, не хотела ничего такого… мы с детства знакомы. Она всегда была худой, всегда была очень красивой, и нас часто сравнивали. Ей даже не нужно было ничего говорить. А потом смерть мамы еще… и у меня больше не было никого, кто мог бы говорить мне, что я достаточно хороша. Саньки вечно не было дома, он работал.       — И ты почувствовала себя одинокой и несчастной?       — Да, — выдыхает Мира, а ее ладонь невольно сжимает бедро — это ее любимый жест, когда она нервничает.       — Наш опыт несравним, — говорит Любовь, осторожно кладя свою ладонь поверх чужой и чуть сжимая. — Но я чувствовала себя также, когда мама начала пить, а я осталась один на один с ее долгами и Василисой, которой еще и пяти не было тогда.       — И как ты справлялась?       — У меня были Ярче и Маша, но этого недостаточно — они не могли и не должны были меня спасать. В моменты сильного отчаяния, какая бы уставшая я ни была, я садилась писать — что угодно, но счастливое. То, чего у меня не было.       — Я тоже так делаю, только не счастливое, а скорее… отображающее мою реальность. Это спасает, когда сильно накрывает.       — Я тоже пишу до сих пор.       — Дашь почитать как-нибудь?       — Конечно. Ярче никогда не понимал мою тягу к писательству, — вдруг роняет она. — Но я тоже часто его не понимала.       — Знаешь, ты мне рассказала про измену, но… ты говорила про коллегу…       — Да, я далеко не святая, — Люба встряхивает головой, волосы, рассыпавшиеся по спине, щекочут лопатки. — Это было до развода, но мы с Яриком уже разошлись. Мы помирились, но все равно все шло к разводу, я вернулась в нашу общую квартиру. Мне тогда было тяжело и хотелось просто отвлечься. Я уже знала, чего хочу, а одна моя коллега, Ира, всегда была ко мне мила. Мы тогда тоже не были трезвыми, вернулись после корпоратива. Тогда нас и застал Ярик. Он много кричал, думал, что причина именно в этом — в том, что я ушла на сторону, но правда в том, что все начало рушиться гораздо раньше моих метаний. В ту ночь мы разбили много тарелок из сервиза, что нам подарили на свадьбу. Он угрожал рассказать все нашим коллегам.       — Ох, — роняет Мирослава. — Извини, я не могу. Он мне правда противен, искренне противен, но почему-то я ему тоже сочувствую.       — И это нормально, я испортила ему жизнь. И мы многое разрушили вместе. Но тогда, после развода, было много сказанного и несказанного. Теперь мы если не друзья, то приятели.       — Люб, извини, что перебиваю, но ты сказала, что оба раза, когда… ну, изменяла, была пьяная. И когда мы были вместе…       — Тоже. Тоже, как и ты. Я перестала верить в чувства в отношениях с Яриком и больше не искала их.       — И никогда не пробовала… на трезвую?       — Нет, — Любовь качает головой и теперь сама опускает взгляд.       — Выходит, для тебя это тоже будет в первый раз, — она слышит в Мирином голосе улыбку.       — Что?.. — и ее выдох ловят чужие губы.       Мирослава тянет ее за собой на кровать, Люба почти лежит на ней, почти слышит неровное дыхание, почти плавится.       Она чувствует, как пальцы Мирославы проходятся по ребрам, сердце бьется заполошно, будто ей вновь шестнадцать и она умеет летать — за спиной расправляются вечно ссутуленные крылья, когда ее тело так идеально прилегает к другому. Они — не мозаика, не пазл, они — витраж, переливающийся в лучах солнца всеми цветами радуги.       Алый — мягкие искусанные губы Мирославы, когда Люба скользит своими по ее напряженной шее.       Не оранжевый, терракотовый — росчерком по памяти дождливый вечер, огни центральный улиц, зонт в протянутой ладони и улыбка, подведенная этим неповторимым цветом.       Золотисто-солнечный — ее сияющие глаза, в которых Любовь тонет.       Изумрудно-зеленый — начало осени, скользящие по асфальту тени от деревьев, пустынный парк, полный лишних откровений.       Нежно-голубое небо, столь редкое в их краях, но заполонившее Санкт-Петербург, вокзал, Мирослава на перроне в обнимку с рюкзаком, румяная с мороза, такая искренняя, чуть нервная — и такая умиротворенная в кофейне на окраине, смеющаяся с шуток Маши.       Синева под глазами от недосыпа, приятного недосыпа — ведь девчонка-подросток любит так, как умеет, пишет ей всю ночь, присылает в мессенджере песни, а потом и вовсе создает плейлист, а Любовь не может оторваться от переписок.       И фиолетовый — сейчас, росчерк засосов на Мирославиной шее, ее тихие, неловкие стоны, смущение. Люба скользит пальцами за пояс колгот, сцеловывает лихорадочный румянец на щеках и никак не может перестать наслаждаться — такой смущенной, но решительной девушкой-осенью, что удивительным образом забирает ее сердце с первой встречи.       Мирослава помогает снять с себя колготки, уже не прикрывая грудь, сгибая ноги, а потом и вовсе цепляясь ими за ее талию, сама исследует, но гораздо больше обжигают эти полуобъятья, эта нежность в каждом движении.       И у Любы нет сил их разорвать, чтобы спуститься ниже, поэтому она перекидывает одну ногу через Мирославино бедро и скользит пальцами вслепую, чувствуя бесконечный жар, что наполняет и ее саму.       И они, только воск от церковных свеч, плавятся, тают, и за это сравнение их сожгли бы на костре. Люба вновь чувствует мягкие губы на своих, облизывает нижнюю и аккуратно ловит еще один тихий стон губами.       Она все еще лежит сверху, пальцами одной руки скользит медленно, обводит полукругом, как умеет, а второй цепляет Мирославину ладонь, и та крепко сжимает ее в ответ.       Они — не одиное целое, не кусочки единого пазла, они — отдельные осколки витража, способные сверкать в лучах заходящего солнца и по отдельности, но сейчас, в это мгновение они образуют цельную картину.       На периферии она слышит, как по подоконнику со стороны улицы начинает бить дождь, он тараторит, запинается, как Любовь в те редкие моменты, когда не может подобрать слова. Как когда вновь учится быть искренней, как в разговорах с Мирославой.       И да, это что-то больное, что-то чертовски неправильное.       Но если этой осенью вновь идет дождь, если в памяти вновь сверкает закатная улыбка на фоне уличных огней, если Мирослава смотрит на нее так доверчиво, так заполошно хватает губами воздух, позволяя скользить по ее мягким бедрам, ощущая шероховатости шрамов, значит — это все имеет смысл.       Это все — они. Витраж, цельная картина.       Ближе к вечеру она заваривает жасминовый чай, подаренный Машей на восьмое марта, пока Мирослава сидит с мокрыми после душа волосами в ее домашнем свитере и листает страницы книги, найденной на полке в спальне. Из динамика колонки звучит что-то ненавязчивое, это ее, Миры, идея — раз уж Люба так не любит музыку, та хочет открыть для нее этот мир.       Любовь, и правда, ощущает, как успокаиваются мечущиеся пойманными птицами в голове мысли, с каким-то умиротворением даже разливает по чашкам дымящийся чай, заполняющий своим горьковато-терпким ароматом кухню. За окном уже пыльные сумерки, сквозь которые пробиваются огни горящих окон.       Люди, наверняка, торопятся с работы домой, постепенно заполняя свои кирпичные муравейники, и даже не догадываются, что в квартире номер двадцать три на шестом этаже воздух наполнен пьянящей влюбленностью, она переливается через край и поэтому периодически Любовь, не удержавшись, наклоняется и ловит Мирославины выдохи своими губами.       Та выглядит так естественно на фоне этой маленькой кухоньки, нежная девушка-осень, обхватывающая руками свои голые коленки на икеевском стуле, сжимающая в них мятую книгу в мягкой обложке, периодически облизывающая и кусающая свои пухлые губы, отчего те непременно рдеют и — Люба не может не смотреть.       По подоконнику вновь начинает стучать дождь вперемешку со снегом, но это почему-то не раздражает своим постоянством так, как раньше. Любовь лишь думает о том, что теперь у нее есть повод вернуть Мире зонт.       Чашки гулко опускаются на стол, и она довольно подмечает, как Мирослава ведет носом, вдыхая аромат чая.       Ей хочется написать Маше беспричинное «спасибо» — за этот несчастный чай, что пылился у нее в кухонном шкафу несколько месяцев, за ночные разговоры по душам, расставившие все по полочкам и за сегодняшний ее диалог с Мирославой.       Такой, будто это все естественно, совершенно нормально, что Любовь совершенно обыкновенно бьется в нежных чувствах к школьнице, ощущая саму себя таковой.       Но это мгновение на кухне словно наконец снимает с ее плеч тяжкий Атлантов груз, когда Мирослава поднимает на нее свои теплые ореховые глаза, на дне которых таится что-то нежное, что-то такое до одури родное, и — растягивает губы в короткой улыбке.       — Ты красивая, — вновь повторяет Любовь, и в этот раз Мира не отмахивается сразу, улыбка вновь вспыхивает огоньком восковой свечи.       И она, не удержавшись, обхватывает чужое свернувшееся в совершенно несуразной позе тело своими руками, такими же тонкими, стальными, как и вся Люба.       Ей хочется показать Мирославе эту кухню своими глазами, эту нежность, облаченную в человеческую оболочку с кудряшками рыжевато-русых волос, невероятно милой россыпью веснушек на щеках, руках и, что совершенно удивительно, острых коленках, эти прекрасные покатые бедра, совершенно несправедливо испещренные шрамами, аккуратный размах ключиц, что выныривают из-под растянутого свитера, мягкие руки, в объятиях которых хочется остаться навечно.       — О, я слышала эту песню, — вместо этого говорит она. — Ты же мне ее отправляла вроде, да?       — Ты помнишь? — почему-то удивляется Мирослава, вновь отвлекаясь от книжки — Стругацкие летят на стол рядом с кружкой чая, чьи прозрачные стенки красиво запотевают. По ним медленно скользят аккуратные капли, и Любовь концентрируется на них, чтобы совсем уж не пялиться на Мирославу, совсем уж в ней не утонуть.       — Конечно, — Любовь улыбается тоже, присаживаясь на краешек соседнего стула. Обхватывает кружку ладонями, согревая их — в их доме отопление совсем уж никчемное. — Погода для свитера, да?       — Да, — Мирослава усмехается, и Люба вновь в ней утопает. Верхняя губа чуть приподнимается, обнажая белые зубы с мило торчащими кривыми клыками. «Вампиреныш» — ласково думает она. Ее персональный пьянящий граф Дракула. — Мне она так нравится. Напоминает осень в нашем городке чем-то, но раньше мне всегда было так одиноко, когда я ее слушала, потому что она про такую нежность, такую любовь…       — А сейчас?       — А сейчас у меня есть своя Любовь, — у Мирославы совершенно прелестно заливает алым щеки и кончики ушей, когда она произносит эту фразу, но убивает она не этим, а следующим: — Согреешь руки в рукавах моего свитера.       Познаний в английском Любови хватает, чтобы криво-косо, но перевести для себя текст песни, и мурашки дерзкой стайкой скользят по коже.       Да, отопление у них, и правда, совершенно ни к черту.       — Это мой свитер, — хмыкает Любовь, но скользит своими холодными паучьими пальцами по теплым запястьям Миры, действительно залезая ими под шерстяную колкую ткань. — Да и осень уже подходит к концу.       — Да, осень заканчивается, — почему-то почти грустно вздыхает Мирослава. — Зима скоро.       — Не любишь зиму? — пальцы оглаживают короткие волоски, вставшие дыбом от холодных прикосновений, на этих мягких руках, спрятавшихся под ткань свитера.       — Мне вечно зимой не везет. Всегда происходит что-то плохое, — практически шепчет Мирослава, наклоняя голову. Кудряшки ее волос от движения почти мажут по лицу Любови, принося с собой мягкий ягодный аромат ее шампуня.       — Давай посмотрим, что принесет с собой эта зима. Вместе.       — Вместе, — и нежная алая улыбка вновь освещает маленькую кухоньку в квартире номер двадцать три на шестом этаже, где воздух наполнен пьянящей влюбленностью.

* * *

      Ярче традиционно приглашает их на вечер настольных игр после работы во вторник. В этот день у них с Даном писательские встречи, и в этот раз он обсуждает с уже до боли знакомыми одиннадцатиклассниками, разбившимися на маленькие команды, различные литературные приемы.       Их задание — применить их к короткой зарисовке, которую они придумывают совместно. Такой опыт позволяет поработать в команде, тем, у кого писательские навыки сильнее, чем у других, помочь отстающим, да и, в целом, изучить, чем стиль одного может отличаться от стиля другого.       Любовь тогда сидит у барной стойки и наблюдает, как пестрое полотно постепенно сглаживается, собираясь в единое целое. Периодически подходит к той или иной группе, отвечает на их вопросы, подсказывает синонимы к словам, выправляет стилистику.       Домашним занятием школьникам остается доработать зарисовки до конца. Их учительница, пышная яркая женщина, суется и шебутная, остается в полном восторге — ведь это поможет немножко сдружить коллектив, что очень важно в преддверии близящихся экзаменов.       Любовь старается не думать о том, что в соседней группке сидит Мирослава и, закусив нижнюю губу от усердия, что-то строчит в блокноте, попутно споря с сидящим рядом мальчишкой.       Она сегодня такая непривычно маленькая в обычных брюках и бежевой толстовке, в собранными в неаккуратный пучок кудряшками. Без макияжа — совсем ребенок.       И это осознание почти пугает Любовь. Это наблюдение вызывает в ней не желание, нет, что-то практически совсем материнское, хочется подойти и потрепать девчонку по макушке.       В такие моменты она вспоминает, что Мирославе едва-едва восемнадцать и это, черт возьми, огромная, просто вселенских масштабов проблема.       А потому на пути от такси к квартире Ярче, она делится этим наблюдением с Даном, а тот отчего-то лишь качает головой и усмехается.       — Лав-лав, ну она же не становится старше или младше в зависимости от локации. Ей все это время одинаково восемнадцать, и ты знала это и раньше.       — Да, конечно, я это знала! — раздраженно шипит Любовь. — Но… я словно об этом забываю обычно, потому что… потому что…       — Потому что она не ведет себя как типичный подросток? Кажется взрослее?       — Да, — почти облегченно выдыхает Любовь, как Дан тут же с треском обламывает спасительную соломинку.       — Или Мирослава всегда одинакова, но рядом с ней уже ты ощущаешь себя младше?       — Даня! Ты не помогаешь!       — А тебе не нужна моя помощь, — пожимает он плечами, перепрыгивая сразу через две кривоватые пыльные ступеньки. — Ты хочешь, чтобы тебя убедили в чем-то, но если ты этого хочешь — значит, сомнения уже есть. Машка недавно сказала, что ты к психологу собралась.       — Когда это ты болтал с Машей? — подозрительно спрашивает она, немного задыхаясь от бега по лестнице. Совершенно неуместно ощущает, как, кажется, чуть повышается чертово давление.       Спасибо, что не понижается — иначе бы она уже растянулась на этой самой лестничной клетке, не в силах терпеть мигрень и темные пятна перед глазами.       — А ты тему не переводи, Люб, — бесстыже хмыкает Дан, и Люба невольно совершенно по-детски закатывает глаза, испытывая глупое желание показать язык раскусившему ее намерения другу.       — Да, собираюсь. Завтра после работы сеанс. Я просто боюсь… боюсь испортить жизнь Мире.       — Травмировать ее, — понятливо продолжает за нее Дан, игнорируя это тихое нежное «Мира», шелком скользящее на языке — и Люба ему за это бесконечно благодарна. — Покурим? — все-таки спасает он ее.       И курят они в тишине, под стрекот сигарет и смех кого-то из- квартиры этажом выше, потом звучит надсадный кашель — явно не все любят эту их бесконечную дождливую осень.       — Да, — спустя время выдыхает она вместе с горьковатым сигаретным дымом. — Я боюсь. Чертовски боюсь.       — Не накручивай себя, — вторит ей Дан, затягиваясь. Сигарета тлеет с приятным шипением. — Особенно тут, — имея в виду квартиру Ярче двумя этажами выше. — Завтра все тебе разложат по полочкам, хотя бы немного.       — Спасибо, — тихо выдыхает она ему уже перед дверьми квартиры, ненадолго сжимая в объятиях. Забавно скрипят их куртки, когда трутся друг от друга.       А потом они словно бы ныряют в детство, которого почти ни у кого из них не было. На кухне, напевая какой-то прилипчивый рекламный мотив и слегка пританцовывая, варит какао Таня, Сережкина подруга. Сам Сережка сидит рядом и скучающе пялится в телевизор, комментируя новости и дожидаясь подпекающегося пирога, поставленного Машей минут сорок назад. Они, как обычно, добираются к Ярче раньше, помогают прибраться и соображают что-то поесть на достаточно большую компанию.       — О, Танюха! А детей где потеряла?       — Для тебя Татьяна, бесстыдник, — недовольно тянет та, не отрываясь от помешивания хустой шоколадной смеси в кастрюле. Таня недолюбливает Дана еще после того пьяного каминг-аута на дне рождения ее мужа, сделанного в присутствии детей, начавших задавать неудобные вопросы, в попытке исследовать этот мир — кто такие бе-би-суксалы, почему дядя Ярик ругается на дядю Даню и почему тетя Люба разнимает их и, плача, обнимает дядю Даню.       Потому что — думает Любовь сейчас. Потому что Дану не хватало смелости признаться им, что он уже год встречается с парнем, которого нашел в Тиндере, потому что они все примут его любым, даже Таня, что злилась только из-за присутствия детей рядом, даже Ярче, что потом, на самом деле, пьяно бормочет «я все равно люблю тебя, мужик», обнимая друга, даже консервативный Сережка, хлопающий его по плечу и желающий познакомиться с «тем, на кого ты променял сиськи».       Вот и сейчас Таня ворчит больше для вида, а потому добавляет: — С Лешкой они. Он сегодня только со смены, а потому выходной. Устал, конечно, но хотел, чтоб мы повеселились.       Лешка, Танин муж, пашет на заводе, но бесконечно любит свою жену, а еще сильнее — детей, а потому никогда не отказывает себе в возможности провести с ними время, посмотреть какой-нибудь очередной нелепый диснеевский мультик или помочь в выполнении домашки.       Глядя на них, Любовь всегда в тайне мечтала о том же — когда-то она представляла, что это будут они с Ярче, каким прекрасным отцом он будет, если поглядывать на их взаимоотношения с Василиской, но… но.       И теперь — теперь Любовь понятия не имеет, будут ли у нее когда-нибудь дети, будет ли она петь им колыбельные или помогать в выполнении домашки, ворчать на срач в комнате или содранные коленки, на которые непременно надо подуть — потому что без этого больнее.       Дан прерывает поток ее мыслей совершенно бесцеремонно, обхватывает за плечи, выхватывая куртку, и тянет в сторону гостиной, где на диване уже развалилась уставшая Мария, протянувшая свои ноги, упакованные в светлые джинсы, Ярче на колени.       — Подвиньтесь, бездельники, — бросает Дан, также бесцеремонно сгребая Машу и усаживаясь рядом.       — Это мы-то бездельники? — возмущенно восклицает она, растекаясь по спинке дивана. — Вы вообще только соизволили явиться!       — Мы просвещали молодое поколение! — восклицает Люба, падая прямо на ковер под ноги к Маше, та тут же вплетает пальцы ей в волосы, растрепывая хвост. И Любовь млеет от этого массажа головы, прикрывает глаза, чувствуя, как благодарность к подруге растекается по телу вперемешку с усталостью.       — Вот-вот, — поддакивает Дан, закидывая ноги на подлокотник, игнорируя возмущенный взгляд Ярче.       — Как там, кстати, поживает молодое поколение? — ехидно протягивает Мария, когда Люба и вовсе откидывает голову ей на колени, почти плавясь от заботливых мягких прикосновений.       — Хорошо поживает, — бурчит она недовольно. — Делает успехи в писательстве.       — А других успехов не наблюдается? — вновь с ехидицей.       — Маша, — шипит она в ответ одновременно с Ярче:       — О чем вы?       — Забей, брат, — хмыкает Дан, прекрасно все же понимая, о чем они. — Пытаться разобраться в женской логике — себе дороже.       — Ах ты, сексист! — возмущенно выдыхает Маша, пихая его свободной рукой в бок.       — Ауч!       — Не зря ты мне не нравишься, Данька, — хмыкает Таня, выныривая из коридора с подносом, на котором ровненько стоят шесть кружек с дымящимся приторно пахнущим какао, чуть с горчинкой — Любовь обожает этот запах.       Он означает, что впереди вечер, полный дружеских насмешек, какой-нибудь «Импровизации» на фоне из телевизора, ожесточенных боев в монополии и простого человеческого тепла.       Все они — такие разные, зацепившиеся друг за дружку в разные периоды жизни, но такие родные, привычные.       Она помнит любимый Машин парфюм и знает, как выглядит Дан с разбитым сердцем, как ярко сияет улыбка Ярче, когда он счастлив, и как неожиданно по-детски довольные Таня с Сережкой, когда летом гоняют в мяч в соседском дворе под крики недовольных детишек, чье место оказалось занято какими-то стариками.       Любовь ценит их поддержку после расставания с Ярче и то, как легко принимают они его обратно, когда та просит их об этом.       Они — такая вот странная семья, пестрая, нелепая, но путешествующая рука об руку по реке времени.       И она растворяется в этом мгновении.