Сезон дождей

На рассвете начинаются сборы. Ударами в гонг будят всех воинов и пленных. Чонгук всю ночь придвигал к себе кучки сена, пытаясь согреться. Пару раз он даже хотел разбудить валяющегося на земле Чимина. Тот пришёл в себя лишь к утру и Чонгук облегченно выдохнул, потому что ночью Пак не реагировал на его голос и, как казалось Чону, будто бы не дышал. Колонна приходит в движение, повозка трогается, дёрнув Чимина за собой. Он резко подаётся вперёд от неожиданности, чуть ли не спотыкаясь. Сил ругаться и возникать нет, в принципе, как и желания. Траур настиг его сразу, стоило приподнять веки и вспомнить слова Юнги. Отец Чимина сильный человек, казалось, не пройдёт много времени и он примчится спасти всех похищенных, перебив чужаков, что пошли на такую наглость. Так думал Чимин и действительно ждал своего родителя до вчерашней стычки. А раз отец мёртв — мертва и мать. И значит, Чимина, Чонгука и всех остальных не спасут. Они попадут прямиком в логово врага и трудно представить, что их там ждёт. Чонгук подползает ближе к задней части телеги, мягко улыбаясь Чимину. Эта улыбка не несёт за собой счастье или радость. Она немного грустная и вызвана чем-то похожим на облегчение. Чонгук через решётки протягивает кисть старшему, намереваясь коснуться руки, чтобы поддержать его, но не дотягивается, а узлы толстой веревки не поддаются детским пальцам. Чонгук не знает, как утешить Чимина и чем ему помочь. Решётки и верёвка мешают ему это сделать, ведь он умеет проявлять заботу только через контакт. Снова становится страшно и в носу неприятно щиплет. Он прижимает к себе колени, обхватив их руками и упирается лбом, тихо всхлипнув. Ближе к вечеру Чон слышит, как воины рядом с повозкой, сидя верхом на конях обсуждают, что после захода солнца они проедут без остановок ещё пару часов, дабы добраться до родины побыстрее. И если честно, Чонгук наивно считает, что Чимина не заставят пройти весь этот путь вот так: на короткой привязи и тугим узлом вокруг тонких запястий. Мальчишка даже предпринимает попытку исправить ситуацию. — Простите, но вы наверное забыли про Чимина, — напоминает он, руками держась за железные прутья, смотря снизу вверх своими большими глазами. — Он уже очень устал и скоро упадёт… Мужчина с бородой сплетённой в косичку неодобрительно стреляет взглядом в юношу. — Будешь много болтать — пойдёшь с ним на пару, — грозится он, игнорируя беспокойство Чона. Беспомощность, несправедливость, унижение и щемящая жалость ко всему этому. Слишком много новых и негативных чувств для десятилетнего ребёнка. Чон хочет в тёплые объятья матери, доселе всегда защищавших его. Он смотрит на мужчину с бессильной ненавистью, а тот раздраженно бьет по телеге мечом, отгоняя Чонгука словно дикого зверя. После полуночи они устраивают очередной привал. Чимин тяжело приземляется на колени. Кисти, стёртые в кровь, привязаны короткой верёвкой, поэтому он не падает полностью, а буквально повисает, опустив голову. Чонгук прилипает к решёткам, тихо окликая его. Крупные слёзы непроизвольно скатываются по испачканным щекам. Мальчишка уже не пытается их сдержать. Ему так обидно за Чимина, впереди ведь ещё долгий путь. Ни с ним, ни с Паком никогда в жизни не обращались подобным образом. Они родились и выросли в уважаемых семьях, в которых не было места грубости, жестокости или издевательствам, а сила демонстрировалась лишь на тренировках с оружием или в рукопашном бою. То, как поступают с ними сейчас, трудно уложить в голове, ещё сложнее осознать, что возможно теперь подобное обращение станет частью их жизни. Конечно при условии, что их оставят в живых. Бойкий нрав старшего резко сокращает их шансы на выживание. — Хён, — шепчет Чонгук, словно если он заговорит в полный голос, то это причинит старшему боль. — Твоя обувь… — взволнованно бормочет, указывая на клочья, что остались висеть на лодыжках теперь уже босых ног. Крупный, высокий мужчина подходит к ним. В грубых руках он держит хлеб, от которого постепенно отрывает куски и кидает в повозку. Его унылый взгляд становится задумчивым, когда он обращает внимание на изнурённого Чимина. Чонгук же пристально наблюдает за лицом воина, пытаясь понять по мимике, что тот задумал. В неторопливом темпе он проходит к следующим тележкам, так же безучастно кидая пищу другим пленникам, а затем возвращается с миской в руке. Он встаёт рядом с повисшим Паком, чего-то выжидает и внезапно окатывает его водой. Чонгук, до этого находившийся под гнётом выбора между тем, чтобы не прикасаться к куску хлеба, кинутого, как какой-то дикой собаке и тем, чтобы наступить на горло своей гордости во имя жизнеспособности, со злостью подрывается к железным прутьям. — Эй! — во все горло кричит Чонгук. — Отойди от него! — мальчишка бешеным взглядом ищет что-нибудь, чем можно было бы ударить мужчину. Он быстро осматривается вокруг, но вдруг вспоминает про потайной карман ханбока. Пальцы выуживают камень из родных земель, Чон замахивается и бросает его в мужчину. Снаряд попадает в плечо, но громиле нипочём какой-то камешек. Он хмуро смотрит сперва на своё плечо, затем на мальчишку. — Ты, — мужчина тычет пальцем в Чона. — Помоги ему поесть, — указывает этим же пальцем на Чимина. — Он должен жить, пока господин не примет решение на его счёт. Я не собираюсь заниматься кормёжкой с рук, — он выпускает Чонгука из повозки и вручает хлеб. — Тебе же лучше, если не будешь пытаться убежать, — предупреждает громила и уходит к костру. Брюнет возвращает взгляд с мужчины на Пака. Подходит к нему, опускается на колени, чтобы быть на одном уровне и аккуратно убирает влажные светлые волосы с лица старшего. Он отламывает маленький кусочек хлеба и подносит к его губам. Чимин молча кривится и уводит голову в сторону, из-за чего узел на кистях натягивается и сильнее впивается в кожу. — Хён, не упрямься, пожалуйста, — слезами Чонгука можно умываться, они текут рекой, дорожки от них сильно выделяются на фоне испачканного лица. Желудок болезненно скручивается, из-за голода чувствуется почти любой запах пищи, в том числе и подсохший хлеб. Сперва приходится проглотить обиду, затем Чимин приоткрывает губы и едва пережевав, проглатывает жёсткий хлеб, позднее наступает очередь проглотить отвращение к себе. Он жуёт медленно, но с ненавистью и не чувствует вкуса. Пак не может умереть тупо от голода и стать кормом падальщиков. Он собирается защитить Чонгука и отомстить за близких. Завершить то, что начал. Если подумать, Юнги убил не только его семью и многих знакомых. Он полностью уничтожил его поселение. Сжёг так же, как и несколько других городов. Заставил расстаться с жизнью множество невинных людей. И Чимин стискивает челюсти, ведь почему кто-то столь жестокий все ещё жив? Почему первородное зло дышит, пьёт, ест и позволяет себе безнаказанно мучить и убивать? Где справедливость? Расплата за грехи? Где наказание?! Если мир, Бог и сама жизнь закрывают на это глаза, то Чимин станет олицетворением справедливости. Он обещает себе. Пак приподнимает забитые пылью веки, смотрит на поникшего Чонгука, который сминает в руках маленький кусочек хлеба. Когда ему грустно, он всегда неосознанно выпячивает нижнюю губу. Эту привычку можно заметить у многих детей его возраста, особенность Чонгука в том, что у него есть маленькая родинка. — Чонгук, — хрипло шепчет Чимин. Тот не поднимает головы, но приподнимает взгляд и глядит на старшего большими грустными глазами, ожидая продолжения. — Всё будет хорошо, — он произносит это пристально глядя на младшего, потому что собирается убедить его в этом. — Тебе понравилось, как я в тот вечер заставил этого урода заскулить? — Пак криво улыбается, но похоже, вполне убедительно, потому что младший кротко улыбается в ответ. — Да, ты поступил очень храбро, — соглашается, вспоминая молниеносный рывок. — Но и глупо тоже, потому что потом ты пострадал сильнее, — тёмные бровки хмурятся. — И сейчас страдаешь. Тебе же больно, — он указывает пальцем на стёртые запястья, боясь всматриваться. Ему и самому становится больно от их вида. Чимин неопределённо ведёт плечами. И правда больно. Кожа, стянутая верёвкой, жутко жжётся и все ещё натирает. Идти дня три, но для ослабшего тела это почти вечность.

***

Усталость не способствует запоминанию дороги. Местность незнакома ни Чимину, ни Чонгуку. Младший улавливает воодушевление среди воинов. Похоже, они добрались. Находясь на некой возвышенности можно увидеть лес, а за ним множество строений, иначе говоря — северный город. Он окружен холмами, находясь будто в центре воронки. Учитывая местный климат, известный долгими проливными дождями и пробирающими холодом до самых костей ветрами, такое расположение вполне оправдано. Они проезжают мимо каменной дозорной башни. В голову Чонгуку приходит мысль, что такие сооружения раскиданы по всем высоким точкам вокруг города. Его тревожит то, с чем он сегодня может столкнуться. Если бы у него был выбор, он согласился бы до конца жизни ехать внутри повозки без точки назначения, к этому он хотя бы привык. Однако, он быстро отбрасывает эту мысль, метнув взгляд в сторону Чимина, который весь путь преодолел пешком. Он едва живой и при этом ни разу не пожаловался. Пак из последних сил приподнимает голову, будто почувствовав на себе внимание и сталкивается с заплаканным взглядом Чонгука, но виду, что вот-вот свалится, не подает, чтобы не пугать младшего, хотя босые ступни уже стерлись в кровь. Колонна вновь останавливается в ожидании, пока тяжелые ворота из толстых брёвен с противным скрипом отворяются. По всей длине центральной дороги с обеих сторон выстроилась толпа встречающих жителей. Они не вопят радостно, не хлопают шумно в ладоши, а когда повозки с пленными и украденным начинают заезжать, то на лицах появляется страх. Вперёд выходит тот огромный воин, оглядывая сперва людей с правой стороны, потом с левой. — Господин Мин освободил нас от нужды! — чётко и громко произносит. — Справедливый Мин Юнги позаботился о нашем будущем. Вернул то, что по праву наше, то, что заслужили наши предки много лет назад. Народы востока, юга и запада истреблены, но господин великодушно пощадил этих детей, — широкая рука взмахивает в сторону повозок с пленными. — Мы все обязаны жизнью и преданностью нашему господину! Появляется гул от перешёптывания. Больше месяца назад, после падения одного из селений, в северный город прибыли первые пленные дети и много продовольствия. Затем ещё через неделю. И ещё через две. За всё это время северяне ни разу не вспоминали о голоде. Возможно, юный господин радикален в своих действиях, но именно благодаря ему север теперь живёт в достатке. Каждый в толпе постепенно склоняет голову, крича слова благодарности и любви. Это колит слух Чимина. Из-под отросшей челки ему видны опущенные лица этих бездарных и жалких людей. Они благодарны этому зверю настолько, что пускают слёзы от счастья, раз сегодня лягут не голодными. Омерзительно. Его жестокости нет оправдания. Как можно восхвалять убийцу?! Оказывается у Чимина ещё есть силы на то, чтобы оглядеть каждого смотрящего на него презирающим взглядом. Из-за этого он сам сейчас похож на животное. Грязный, в пыли и крови, уставший и злой, будто готовый вцепиться зубами в любого. Колонна постепенно редеет, часть воинов сворачивает в сторону своих домов, а повозки с добычей отправляются на распределение. Телеги с пленными, несколько приближенных и экипаж останавливаются у огромного поместья. Чонгука и других напуганных мальчишек по очереди выводят из клеток на колесах, связывают одной длинной верёвкой запястья и заставляют опуститься на колени перед экипажем из которого спускается Юнги с повязкой на одном глазу. Господин почти не выходил из кареты с момента нападения, поэтому воины радостно приветствуют его в поклоне. Из дома выходит высокий мужчина в черно-красном ханбоке с золотыми вставками. Его движения четко выученные, поклон господину и вовсе предельно уважительный. — С приездом, юный господин. Я обеспокоен вашим ранением, пройдемте в поместье, я сам осмотрю порез. — Рад тебя видеть, Намджун, — Мин улыбается и дружелюбно обнимает мужчину. — Смотри кого привез, — кивком он указывает на мальчишек. — Нужно нескольких отобрать в поместье, а треть отправить в помощники крестьянам. Сперва это, а потом займёмся раной. Отбор занимает некоторое время. Намджун вместе с Юнги подходит к каждому, пристально осматривая и оценивая по каким-то неизвестным параметрам. Чонгука и ещё девятерых отбирают в поместье, а всех остальных в помощники. Чонгук вдруг с замиранием сердца понимает, что про Чимина напрочь забыли. Он без раздумий встревает в разговор старших, вызвав в Намджуне негодование. — Господин, Пак Чимин все ещё привязан к повозке, — приговаривает Чон с опущенной головой. Юнги сперва изображает задумчивость, а затем озарение. — Тоочно, щенок Паков, поднявший на меня руку, — говорит, улыбаясь, а лицо старшего слуги теперь выражает смесь холодного гнева и удивления. — Малыш Чон, как думаешь, что у нас делают с такими, как он? Достаточно единичного непослушания, чтобы забить человека камнями. А что сделал твой друг? — Юнги выдерживает паузу, давая время, чтобы у Чона уложилось то, насколько поступок Пака безрассуден. — Чимин поднял руку на своего господина. Я могу перерезать ему за это глотку так же, как сделал это с его отцом. Чонгук бледнеет и продолжает бледнеть от каждого слова Юнги. — Я могу всадить кинжал ему в сердце, выколов перед этим оба глаза или сварить целиком в кипятке, — он пока только рассуждает, но будто уже получает удовольствие от подобной возможности. — Нет-нет-нет… — Чонгук кидается ему под ноги, дёрнув за собой других мальчишек, привязанных друг к другу и хватает полы ханбока, вымаливая прощения для Чимина. — Господин, умоляю, простите его за эту глупость!!! — Собаке - собачья смерть, — Юнги выдергивает ткань из маленьких рук и отдаёт приказ. — Приведите его. — Господин, пожалуйста! — Чон с криком снова припадает к его ногам, вонзившись ногтями в сырую землю. Слёзы крупными каплями скатываются по щекам. Задумавшись о чём-то, Юнги лениво переводит взор на Пака, идущего к ним, а потом устало вздыхает. — Тебе повезло, что моё «могу» не всегда эквивалентно моему «хочу», — обращаясь к Чонгуку. — Если он хочет жить, то пусть переступит через свою никчемную гордость. От неё никакого толку, если ты труп. Чонгук тут же с надеждой бросает взгляд на Чимина, которого ведут под руки два воина. Его приводят к господину и оставляют стоять в полуметре от него, рядом с Чоном. Наступает неловкая для Чонгука тишина, которую нарушает Намджун. — Ты, вероятно, не знаком с тем, как следует показывать почтение своему господину, — лицо мужчины выражает недовольство. — Бери пример с других мальчишек, — он кивает в сторону склонившихся юношей и вопросительно приподнимает бровь. Чимин пренебрежительно обводит взглядом сперва их, а потом смотрит исподлобья на Юнги, вставшего перед ним. Он кусает щёки изнутри и злобно сжимает потрескавшиеся губы, стараясь не дерзить, но при этом весь его вид говорит об окутывающей ненависти. Сбоку доносится шепот младшего, дрожащей ручонкой тянущегося к ханбоку Чимина. — Хён, пожалуйста, — вполголоса просит, потому что хорошо понимает, что от Пака ждут невозможного. — Подчинись ему… Теперь тишина становится давящей. Губы Чонгука тоже дрожат, а глаза вновь наполняются слезами, потому что Чимин продолжает бездействовать. Очевидно, к чему это ведёт. Юнги показательно вздыхает, словно только такого поведения и ожидал от Пака. Ему начинает надоедать это неразумное упрямство и он было собирался зашагать в сторону поместья, как вдруг макушка перед его носом начинает опускаться вниз. Чимин падает сперва на одно колено, затем и на второе, полностью преклонившись перед Юнги. — С этого и надо было начинать, — самодовольно хмыкает Мин и, наконец, избавив их от своего внимания, подзывает ближе старшего слугу. — Разумно было бы отправить его к крестьянам, убиваться на полях, — почёсывая подбородок, рассуждает он. Уже успокоившийся Чонгук вновь напрягается. Он не желает, чтобы Чимин был где-то в плохом месте, и уж тем более до слёз не хочет, чтобы их разделили. Одна мысль о жизни в чужих землях без близкого человека, сводит его с ума. А еще младший начинает чувствовать вину, ведь Чимин переступил сегодня через себя не для того, чтобы сохранить свою жизнь, а ради Чонгука. — Господин? — Намджун ожидает ответа, так как речь о крестьянских полях является не окончательным решением, а скорее возможным вариантом. — Он очень умён и смел, пусть иногда и в избытке, — произносит, оценивающе рассматривая Пака. — Было бы крайне обидно закопать такой потенциал в земле. — Господин, вы хотите… — старший слуга не договаривает. — Но ведь его возра… — Неважно, — перебивает Юнги. — Всех отмыть, накормить и дать отдохнуть. А этого, — указывает взглядом на Чимина, продолжая: — Сперва к лекарю. Намджун в поклоне принимает приказ и, когда Юнги уходит, разворачивается к ребятам. — Отныне это ваш дом, а Мин Юнги ваш господин. Я старший слуга — Ким Намджун, буду вас всему обучать, — пока он объявляет обо всём этом, Чонгук наблюдает за притихшим, немного подрагивающим Чимином. Опущенный на колени Пак выглядит печально, словно его внутренний стержень разломали пополам. — К вам не будут относиться предвзято, но наше расположение вы должны заслужить. Чем преданней вы будете служить господину, тем лучше сложится ваша жизнь, — старший слуга кивает мужчинам-воинам и они уводят мальчишек в поместье. Уходя, Чонгуку с щемящим чувством в груди остаётся лишь смотреть за уменьшающейся из-за расстояния фигурой Чимина. Намджун оценивающе приподнимает бровь и немного выдвигает нижнюю челюсть, медленно шагая вокруг оставшегося юноши. Его кожа и волосы в пыли. Вероятно, когда-то качественный ханбок во многих местах разорван, на ногах нет обуви, а ступни в подсыхающей крови, как и до безобразия измученные кисти рук. Восстанавливаться будет долго. Это, если говорить о физических повреждениях. Учитывая, что мальчишка из благородной семьи, вынужденный теперь преклоняться человеку, уничтожившему его селение, душевный покой придёт нескоро, что в некоторой степени беспокоит старшего слугу. В будущем он может навредить, так что следует уделять его воспитанию больше внимания. — Идти можешь? — без эмоций спрашивает, остановившись перед юношей. Не поднимая головы, Пак выдвигает одну ногу вперёд, чтобы опереться на неё и встать, но как только он это делает, тут же падает. Он пробует встать ещё раз и сил снова не хватает. Опять оказавшись на коленях, Чимин медленно качает головой, давая понять, что не сможет пойти сам и слышит тяжелый, недовольный выдох. Намджун присаживается рядом, берёт мальчишку одной рукой под коленями, второй за плечи и поднимает. Тяжесть его тела почти не ощущается, совсем легкий. Недельный пеший поход не прошёл без следа для юного организма. Намджун в иной ситуации пожалел бы парнишку, но этот наглец имел смелость напасть на Юнги, за которого старший слуга готов свою жизнь отдать, а чужую забрать. Тем временем Чонгука с другими мальчишками, заставив раздеться, ведут в купальню. Их осматривают на наличие вшей, чего Чон не сразу понимает, а потом обливают прохладной водой. Неконтролируемая дрожь охватывает его тело и он, стуча зубами, обнимает себя руками. Им не разрешают искупаться самостоятельно, несколько взрослых женщин жёсткими щётками трут чувствительную кожу и, хоть эти ощущения неприятные, но тело будто согревается. После, их обтирают сухими тряпками и выдают набор одежды. Эта ткань грубая и тусклая по цвету, Чонгук раньше носил иные вещи: красивые, гладкие, приятные глазу и к телу. Кончик носа щиплет, ему хочется расплакаться, но причина не в одежде, приносящий дискомфорт, а в том, что маленький Чонгук скучает по дому, где у него была семья, друзья, где о нём заботились из любви, а не из-за необходимости. Всем ребятам приходится одеваться под надзором, с них не спускают глаз. Интересно, остальным так же страшно, как и Чонгуку? Ему важно знать, что это не он трусишка, а обстоятельства действительно пугающие. Он жутко беспокоится за Чимина, но слишком боится спрашивать о нём и не замечает, как оказывается в большом обеденном зале. Они рассаживаются за низкими столиками по три человека. Другие, находившиеся здесь до их прихода слуги, с любопытством рассматривают мальчишек, позабыв о еде. Кстати, аромат чарует и живот Чона издает заинтересованный звук. Им приносят горячую лапшу и аппетитные, тонко нарезанные куски отваренного мяса. Голодные ребята набрасываются на пищу, обжигают губы, языки, но не останавливаются, пока не опустошают посуду, выпив из неё последнюю каплю бульона. — Только посмотри на этих дикарей, — слышимо шепчет один из слуг. — Месячный запас за пару дней уничтожат, — мужчина кривит лицо так, будто хочет плюнуть. До Чонгука не сразу доходит, что речь о них. Дикарями как раз таки всегда считались северяне. Они чудовищно жестокие, грубые варвары. Ребята здесь не по собственному желанию, их привезли насильно! В горле Чонгука растёт и застревает обида, но ему не хватает смелости озвучить своё мнение. Он думает о Чимине, который не только не промолчал бы в этой ситуации, но, Чонгук в этом уверен, еще выплеснул бы горячую лапшу в лицо этому мерзкому ублюдку. Эта мысль забавляет младшего и он впервые рад, что Пака нет рядом, потому как вслед за его выходкой, последовало бы наказание. После ужина всех девятерых юношей отводят в комнаты, рассчитанные на двоих человек. Чон остаётся один, потому что его парой должен был быть Чимин. Мальчишка проходит в помещение и прежде, чем он успевает обернуться, чтобы спросить о Паке, дверь так громко захлопывают, что темноволосый вздрагивает. Чонгук один. Он ненавидит быть один. Комната небольшая и пустая, но зато она очень тёплая. До того, как становится темно, Чонгук находит в углу комнаты свечки и поджигает их. Также он расстилает два футона, придвинув их друг к другу. Чимин, когда его отпустят, наверняка будет жутко уставшим, поэтому младший заранее беспокоится о его комфорте. Он переодевается в ночную рубашку и брюки, аккуратно сложив дневную одежду в стопочку. Это поместье, выглядящее традиционно, многим отличается от домов, которые он привык видеть. Например, стены не столь тонкие, они здесь с каменной прослойкой. Сверкает молния, Чонгук весь сжимается, в ожидании грома и, когда тот гремит, содрогая весь дом, вздрагивает. Оконная деревянная ставня бьётся от внезапных порывов ветра, а с улицы слышно, как первые крупные капли ускоряющегося дождя разбиваются о землю. Мальчишка подрывается с места и плотно закрыв окно, быстро заползает на матрас под одеяло, из-под которого высовывает нос, чтобы дышать. Ливень накрывает город, топит его, как и принято в этих краях. Из-за ударов капель о крышу, в поместье очень шумно, Чон даже если захочет не уснёт. И он не рискует тушить последнюю свечку, сидит свернувшись в одеяло и наблюдает за танцем огонька, горящего дольше, чем огонь других, уже потухших свечек. Он напоминает Чонгуку Чимина. Так же продолжает бороться за свою жизнь. Пламя есть не только в поступках Пака, оно теперь и внутри, в его душе. Бушует, разгорается и ждёт возможности сжечь всё дотла. В какой-то момент Чонгук понимает, что мысленно представляет сейчас рядом Чимина, успокаивающего его. Чон хмурится, потому что не хочет плакать, пытается сдержать лезущие из уставших глаз слезинки, но как только в памяти всплывает голос старшего, вся удерживаемая влага скатывается по щекам. Он очень, очень хотел бы сохранять хладнокровие, как Чимин, но сейчас плачет в голос. Ему нужны теплые объятия близкого человека, однако юноше остается только обнимать себя за прижатые к груди колени. Чонгук хочет быть сильным и смелым, но пока он всего лишь напуганный грозой ребенок.

***

Стоит приоткрыть глаза, взглянуть лениво сперва направо, потом налево и понять, что вокруг ничего и никого знакомого, Чимин тут же подскакивает на жестком футоне, шипит от боли, тугой волной разливающейся по всему телу, но в особенности в ногах, и шарит взглядом рядом с собой в поисках чего-то, что могло бы послужить оружием. Рядом на дощечке, к сожалению, только сомнительного цвета микстуры и какие-то травы. Пак опускает взгляд на забинтованные кисти, затем полностью скидывает с себя легкое одеяло и смотрит на свое тело. — Дьявол, — бурчит он, накрывая себя обратно покрывалом. Видимо, его вчера полностью раздели чтобы искупать, а потом обработать раны. Чимин на самом деле не помнит, что происходило после того, как старший слуга занёс его в дом. Он лежит на спине, уперевшись хмурым взглядом на внутренние перекладины крыши, прислушивается к звукам с коридора и напрягается, когда улавливает шаги в сторону дверей. — Посмотрите-ка на него, — говорит пожилая служанка хриплым голосом, увидев Чимина. — Уже пришёл в себя, — по интонации сложно определить, недовольство это или удивление. Пак молчит. Слушает кряхтение и молчит. Женщина подходит ближе, не без труда присаживается сбоку, тянет ближе к себе тряпичный мешочек, доставая свежие травы. Их она размельчает в ступке, смешивая с одной из микстур. Чимин за этим наблюдает, а когда лекарша аккуратно подбирает пальцем смесь и подносит к его лицу, он настороженно отодвигается. — Это лечебная мазь, — уверяет она. — Я при тебе её готовила. Если не заниматься ранами, они могут нагноиться или оставить шрамы. Нам же не нужны уродливые следы на твоём красивом лице? Пак не кивает, не говорит ничего, только лишь медленно, осторожно, словно напуганный зверь, не знавший ласки, подставляет лицо ближе, удобно усевшись. Теплая масса ложится на пострадавшую скулу. Чимин не помнит, откуда эта царапина, но она глубокая, раз женщина говорит о том, что может остаться шрам, который не особо волнует юношу. — Как тебя зовут? — спрашивает старуха, продолжая выполнять свои лечебные манипуляции. — Чимин, — шепчет он, шмыгая носом и чувствует, как влажнеют глаза. Имя женщины он не спрашивает, ему не интересно. — Очень нежное имя, — морщинистый уголок ее губ дёргается в улыбке. — Подстать твоей внешности, — она внимательно рассматривает покалеченное, но очевидно очаровательное лицо. Нечасто в их краях юноши бывают столь привлекательны. Чимин хмурит брови и снова шмыгает из-за того, что в носу немного щипает. Он поднимает блестящие глаза на женщину, которая уже завершила свою работу. — Вы не видели здесь маленького темноволосого мальчика? Его зовут Чонгук, его вчера привезли вместе со мной, — с беспокойством спрашивает Пак. — Он с другими мальчишками, — лекарша снисходительно улыбается, убирая свой травяной набор. — С ним всё в порядке. Как только ты выздоровеешь, присоединишься к ним, — она аккуратно поправляет светлые пряди юноши, любуясь его приятной внешностью. — Завтра я осмотрю твои кисти, — женщина тяжело встаёт, забирает свои вещи, прощается с Паком и покидает комнату. Хотя словам служанки верить нельзя, Чимин всё же немного успокаивается. Их не собираются убивать, Намджун ещё вчера сказал, что ребята здесь теперь в качестве слуг. Значит, Чонгук скорее всего сейчас умыт, сыт и одет. Это хорошо. С этими мыслями и урчащим животом, Чимин проваливается в крепкий сон.

***

Ночь выдалась ужасная. Чонгук от страха, что поместье вот вот разрушится от грозы, не сомкнул глаз. Утром в комнату заходит старший слуга, не удосужившись постучать. Он оглядывает помещение, не сразу заметив мальчишку, забившегося в угол вместе с одеялом, а когда обнаруживает, то облегченно выдыхает. Слава Богу не придется ни за кем бегать и искать. — На завтрак пора, — оповещает Намджун, отмечая темные круги под глазами юноши. Чонгук игнорирует. Отворачивается лицом к стене, упрямясь. Слуга Нам устало вздыхает. Чон не первый насильно привезённый ребёнок, а Ким не первый раз такое поведение видит и знает, как с подобным справляться. Чонгук еще мал, доверчив, его возраст позволяет манипулировать им, в отличие от его дружка, для которого гордость уже не просто слово, а месть может стать осознанным выбором. — После завтрака сможешь встретиться с Чимином, — обещает Намджун и это срабатывает. Чонгук даже скрыть не может радость и предвкушение, он, в принципе, и не понимает этого. Слишком открытый, предсказуемый. Впрочем, как и все дети его возраста. Мальчишка быстро переодевается в дневную одежду и по дороге в зал для приема пищи, умывается. Он соскучился. Очень соскучился по Чимину. Во время завтрака слуги в очередной раз недовольно шепчутся, периодически поглядывая на мальчишек. Чонгук успевает спрятать в рукав кусочек свежего хлеба и сыр. Ест вкусный суп, давится, потому что торопится, и, извинившись, бежит к старшему слуге, который разговаривает с поваром. — Намджун-хён, — обращается к старшему темноволосый. — Я всё. — Какой учтивый юноша, — хвалит повар, с любопытством глядя на Чона. — Твои родители дали тебе хорошее воспитание. Чонгук сперва смущается, а при упоминании семьи, сникает. Он скучает по ним неописуемо, старается не думать о том, что они возможно мертвы, ведь он не видел тел и ему никто не говорил, что их нет в живых. В отличие от Чимина, родителей которого точно убили. Ему наверняка грустнее, чем Чонгуку, поэтому надо сейчас навестить его и поддержать. Намджун обещание сдерживает, от чего Чонгук решает, что он, наверное, неплохой человек. В комнате лечебного корпуса Чимин один. Младший шагает тихо, чтобы не разбудить его, подходит, садится на корточки рядом с матрасом и глупо улыбается. Чимин в порядке, за ним ухаживают, он чистый и выглядит выздоравливающим. Чонгук берет его ладонь, держит её в своих руках, мелко перебирает пальчиками бледную кожу, будто массирует и поджимает губы из-за обернутой марлей кисти. Там наверное кровавый кошмар. Верёвки, которыми его привязали, были действительно слишком тугими, об этом даже старший слуга говорил. Чон пальчиком поддевает край ткани, зная, что ему не понравится то, что он увидит. Он приподнимает марлю, в ужасе охает, тут же прикрывает рот ладонью и оглядывается, не услышал ли его кто. Глаза мгновенно наполняются влагой. Чонгуку больно, когда больно Чимину. Он неосознанно выпячивает нижнюю губу и сидит так некоторое время. Вскоре бессонная ночь берет своё, веки начинают слипаться. Чонгук укладывается под боком старшего, ощущает тепло его тела, прижимается ближе. Волосы на лбу трепещут от дыхания Пака. Темноволосый прикрывает веки, почувствовав, наконец, себя в безопасности.