Недостаточно

Вино, которое любила Зиглинда, продавалось только в таверне, поэтому первым делом я направилась именно туда. Уже почти подойдя ко входу, я услышала за спиной приятнейшего тембра мурлыканье: — Дочь моя, можно Вас на пару слов? — телемский проповедник не только звучал, но и выглядел, словно кот, наевшийся сметаны. Лощеное самодовольное лицо. Отточенные движения, пропитанные грацией. И абсолютно нахальный прищур серых глаз.  — Конечно, Ваше Преосвященство. Чем я могу быть Вам полезна? — стараясь не краснеть от этого взгляда, бегло проговорила я.  — Такая способная юная леди может быть полезной во множестве начинаний, — как-то уж чересчур двусмысленно промурчал Отец Петрус и распахнул для меня дверь. Мы вошли внутрь. — Но именно сейчас я всё же хотел бы поговорить кое о чем конкретном, — он остановился, внимательно посмотрев на меня. — Я часто стал ловить Ваши пристальные взгляды на себе. Могу ли я узнать, какого рода интерес у телохранительницы наместника к моей скромной персоне? Вы меня в чем-то подозреваете, лейтенант Клэр?  — Отец Петрус, я Вас уверяю, никаких беспочвенных подозрений на Ваш счет у меня не имеется, — промямлила я, не понимая, чем больше ошарашена: его внезапным вопросом, тем, что он знает моё имя, или же тем, что мои мимолетные взгляды оказались не такими уж и скрытными.  — Очень жаль, а я уже снял комнату наверху, чтобы исповедоваться там во всех своих грехах и убеждать Вас в своей невиновности, пока не поверите, — совсем уж непристойно прищурился он, уже совсем не скрывая своих намерений. Я стушевалась, не зная, что ему ответить. Он терпеливо ждал, хитро улыбаясь в ухоженные усы. Внезапно к нам подошел Эстель: — Мадемуазель Клэр! Отец Петрус! Всегда рад вам обоим! Или по отдельности, если желаете! — лучезарно улыбался нам двойник Константина. Петрус, вопросительно подняв брови, поглядел на меня и, сделав верные выводы, вежливо отослал проститута прочь.  — Дитя моё, я вижу, что Вам определенно есть в чем исповедаться и самой, — съехидничал он. — Ну так как? Еще не решились излить душу в моей импровизированной келье наверху? — в очередной раз закинул он свой богохульный крючок, склонившись к моему уху. Чувствуя, что этот фривольный шепоток пробуждает во мне низменные желания, я в растерянности соображала, как поступить. На Отца Петруса я засматривалась давно, чего уж греха таить. Но его предложение было настолько неожиданным, неприличным и настойчивым, что вызывало максимальную неловкость.  — Боюсь, Отец Петрус, придется Вам сегодня молиться в одиночестве, — быстро проговорила я и прошла мимо него к прилавку. Еще не хватало дожидаться, пока в таверне снова начнут дебоширить, и вино целым будет вообще не вынести. Но епископ оказался проворнее: — Повторите заказ этой мадемуазель в мою комнату, будьте любезны, — небрежно бросил он хозяину таверны и удалился в свой номер. Мы с трактирщиком переглянулись.  — Две бутылки красного сухого с континента, пожалуйста. Того, что пахнет ежевикой. Ну Вы знаете, — старательно делая вид, что ничего не произошло, заказала я. И тут же бутылки привычно оказались в моих руках. Я расплатилась и уже пошла к выходу, как вдруг меня остановила мысль, что именно мне не нравилось в поведении Петруса: излишняя настойчивость. Теперь же, когда ее не было, моё желание кхм… исповедаться наедине усилилось в разы. С ноги открыв дверь единственной комнаты на этаже, где слышались шорохи, я зашла вместе с бутылками и фразой: «Вам ли не знать, что пить в одиночестве — страшный грех?» Двое ошарашенных мужчин, тихо возившихся под одним одеялом, явно страшно грешили не этим способом. Извиняясь на ходу, я пятилась к выходу из комнаты. Наконец, оставив обе бутылки на тумбе у входа и сказав, что это подарок от заведения, я выскочила за дверь, не дав им ответить мне ни слова. И как можно быстрее пошла к лестнице.  — Дитя моё, а меня не хотите спасти от этого страшного греха? — из дальней двери показался Петрус, сверкая широкой улыбкой. Я тут же забежала к нему в комнату, сгорая от стыда. Хитро поглядывая на меня, он подошел к столу, на котором и так уже стояло несколько бутылок.  — Вино? Виски? Ром? Богомерзкий сливовый ликёр местного производства, может быть? — любезно предложил он. Не желая прогневать Озарённого, я выбрала ром. Выпив залпом, я снова протянула Петрусу пустой стакан. Он удивленно посмотрел на меня, но без промедлений обновил выпивку.  — Так что же заставило Вас вернуться, дочь моя? Неужто и правда решили спасти старика от грехопадения? — лукаво улыбался он, уже заранее зная ответ. Чувствуя, как приятное тепло от рома в желудке распространяется уже и по телу, я не стала терять времени и вместо ответа наотмашь сбила с него шляпу, тут же впившись поцелуем в его на удивление нежные для такого возраста губы. Петрус замер на секунду, но потом ответил весьма уверенно и умело. И сразу же потащил к постели, на ходу растрепав мою прическу и даже умудрившись ловко скинуть обе наши кирасы. Но по пути вдруг передумал.  — Дитя моё, Вы верите в Озарённого? — он аж закусил губу от ехидства, видя мой недовольный этой вынужденной остановкой взгляд.  — Нет, Святой Отец, — щурю я глаза и вновь тянусь за поцелуем.  — Как же так! — наигранно сокрушается Петрус, чуть отстраняясь. — Нужно срочно это исправлять! Может быть, Вы знаете хоть какие-то молитвы? — хитро смотрит он, оглаживая мою грудь.  — К сожалению, не знаю ни одной, Святой Отец. Может быть, как-нибудь обойдем эту часть со знанием и незнанием молитв и перейдем уже к делу? — нетерпеливо говорю я, чувствуя, что меня это всё уже начинает слегка подбешивать. Судя по довольно сузившимся глазам епископа, он только этого и ждал.  — Конечно же, есть способ! Я Вас научу! Какой бы из меня был проповедник, если бы я не помогал людям уверовать? — интимно шепчет он в шею, стаскивая с меня последние части экипировки. Я, конечно же, тоже не стою без дела, и освобождаю его неожиданно мускулистое и сочное тело от остатков одежды. Когда, наконец, всё готово, этот хитрец вновь продолжает свою игру: — Вставайте на колени, дочь моя. Я Вам буду подсказывать слова молитвы, — мягко давит он мне на плечи. И я преклоняю колени, завороженная его нестандартным подходом к вопросу. Он гладит меня по голове, но потом воздевает руки к небу и действительно начинает читать молитву. Что-то там про Озаренного и исполнение его воли, бла бла бла, очень интересно. Тело Петруса разглядывать куда увлекательнее. Оно действительно прекрасно. Гармоничное крепкое телосложение с рельефными мышцами лишь подчеркивается смуглой кожей сотнями мелких родинок, складывающихся в созвездия, которые хочется рассматривать часами. Обследовать. Трогать. Целовать. Что, собственно, я и начинаю делать. Его мышцы пресса еле заметно дергаются, а голос на секунду сбивается, когда я прикасаюсь в первый раз. Ласкать такое совершенство приносит неописуемое эстетическое удовольствие, и я неожиданно ловлю себя на мысли, что если бы умела ваять скульптуры, то абсолютно точно запечатлела бы эту красоту для будущих поколений. Тем временем, эта красота явно стала готова к более решительным действиям, судя по отдельным увеличившимся её частям. Святой Отец определенно переходит на следующий этап исповеди и начинает уже петь свои молитвы, когда я принимаюсь за него всерьёз. Это до того забавно, что что я еле-еле держу нужный настрой. Вскоре вокруг Петруса начинают формироваться бледные полупрозрачные, чуть искрящиеся синим, пряди магии, которые вначале струятся по бокам телемца, плавно перетекают на его мускулистую грудь, а потом окутывают и его всего. Он прекращает петь и наконец-то опускает руки, тянет их ко мне. Меня это слегка напрягает, и я уже готовлюсь к тому, чтобы высказать свою позицию по поводу рук на голове во время оральных ласк. Но он даже и не думает оставлять внизу ни руки, ни меня. Он неспешно поднимает моё лицо, ласково прикасаясь к моим щекам ладонями, от которых идёт приятное, чуть покалывающее, тепло. По мере того, как я встаю, его руки опускаются всё ниже и ниже. Особая телемская магия окутывает и меня тоже, и мир вокруг меняется в ту же секунду. Любые звуки становятся, словно музыка, каждую ноту которой я чётко слышу. Любые цвета разливаются миллионами лучей различных оттенков. Любые запахи становятся картинами из цветной пыли, парящей в воздухе. Любые прикосновения к телу — прикосновения к обнаженным нервам. Чувства обострены до предела. Я вижу еле различимые зелёные светящиеся крапинки в глубине серых глаз Петруса. Чувствую нотку дуба в роме, который он недавно пил вместе со мной. Чувствую его неимоверно горячие руки и губы на своих сосках. Ощущаю, как колышется воздух вокруг нас, когда он поднимает меня на руки и несет в постель.  — Скажите что-нибудь, Петрус, — глядя на него широко распахнутыми глазами ребёнка, который только познает этот мир, прошу я.  — Дочь моя, да Вы ведь сегодня впервые причащаетесь Словом Озаренного! Не так ли? — по-доброму усмехается он. Голос Петруса сейчас даже прекраснее, чем обычно. Его мягкие вибрации разлетаются по всей комнате, проникают в меня, во всё вокруг, а потом отражаются от стен, чтобы снова вернуться и проникнуть, но с уже чуть меньшей силой. Петрус снова начинает что-то болтать про Озаренного, попутно обласкивая каждый сантиметр моего тела, и я не выдерживаю. Раз за разом меня накрывает волнами благодати и неги. Тело балансирует на грани между «пожалуйста, прекрати» и «даже не думай останавливаться». Но Святой Отец мне этого выбора не даёт, не прекращая своего наступления ни на секунду, и лишь посмеивается с моих сжатых на его спине пальцев и искусанных от перенапряжения губ, раз за разом доводя до исступления. Затем он входит в меня. И с этим приходит еще одно чувство — чувство единения. Единения с Петрусом. Единения с Озарённым. Единения со всем этим миром, который теперь заиграл передо мной такими необычайно яркими красками и мельчайшими деталями. И все предыдущие ощущения усиливаются вдвое. Втрое? В миллионы раз? На грани сумасшествия, я закрываю глаза и шепчу имя Петруса, но он лишь накрывает мои губы своими, вынуждая меня снова посмотреть на этот мир.  — Петрус, что это? — с трудом подбирая слова, выдыхаю я.  — Не Петрус. Озарённый, — смотрит он на меня уже тоже затуманенным взглядом, в котором больше нет ни хитрости, ни ехидства, ни даже похоти. Только восторг от приобщения к чему-то большему и значимому, чем мы сами. Настолько большому, что затеряться тут легче лёгкого. Но Петрус знает, что делать. Знает, куда идти. — Во славу Озарённого! — стонет он мне в шею.  — Во славу Озарённого! — вторю я ему. Он ведёт — я следую.  — Громче, Дитя! Во славу Озарённого! — рычит Петрус, и его голос рокотом проносится сквозь мою грудную клетку, множество раз эхом отражаясь ото всего вокруг и пронизывая саму суть мироздания. — Ну же! ПРИЧАСТИСЬ! Его дыхание жарче самой лавы. Его движения подобны бушующему океану, играющему с маленькой лодочкой. Свет в его глазах — моя путеводная звезда.  — Во славу Озарённого! ВО СЛАВУ ОЗАРЁННОГО! — срываюсь я на крик, пытаясь хоть как-то совладать со всем, что творится вокруг. — ВО СЛАВУ ОЗАРЁННОГО!!! — из последних сил надсадно кричу я, покрепче прижимаясь к Петрусу, и принимаю дар Телемы. На пару мгновений я вижу будто другими глазами. Глазами божества. А потом всё пропадает, оставляя на душе ощущение и невероятного счастья, и невосполнимой утраты одновременно. Лепестки магии, которые оплетали нас всё это время, взрываются миллионами светящихся конфетти, которые, оседая на нас, впитываются в кожу. Мы с Петрусом крепко сжимаем друг друга в объятиях, боясь разрушить последние напоминания о моменте, который нам только что посчастливилось пережить. Ну, а потом епископ ложится рядом и поворачивает меня к себе спиной. Обнимает сзади и прижимается потеснее. Целует в висок.  — Сколько раз на Вас снизошло озарение, дитя моё? — тихо мурлычет он мне в ушко.  — После пятидесятого сбилась со счета, — обессиленно выдыхаю я и тут же проваливаюсь в сон, лишь успев услышать, как он довольно хмыкнул.

***

Я проснулась от солнечного луча, настырно светившего мне в лицо. Еще даже не открыв глаза, я уже вспомнила все события этой ночи. Да уж, такое, даже если захочешь, не забудешь. И я ни в коем случае и не хочу этого забывать. Улыбка сама собой появилась на моём лице. Вот это я вчера удачно зашла. Надо бы спросить Петруса о его впечатлениях. Я открыла глаза, но Святого Отца в комнате уже не оказалось, как и его вещей. Мои были аккуратно сложены на стуле. Вот же педант. Зато на столе лежала записка. На ней был небрежно нарисован какой-то цветок с названием на непонятном языке и подпись: «Мадемуазель Клэр, Вы мне напомнили этот прекрасный цветок. Этот цветок до неприличия красив, и каждый хочет его сорвать и обладать единолично. Этот цветок опасен, стоит лишь задеть его лепестки, и любого ждет мучительная смерть. Но сердцевина этого цветка, собранная в нужное время, в умелых руках алхимика лечит множество болезней. Так и Вы, если найти нужный подход, излечите любое сердце. С уважением, Петрус. П.С. Всё, что написано, — правда, ни в коем случае не трогайте без перчаток этот цветок и любые другие на него похожие.» Закончив сие занимательное чтение, я поймала себя на том, что стою с глупой мечтательной улыбкой и бесцельно пялюсь в окно, щурясь на яркое солнышко. Последний раз я получала любовные письма, будучи еще совсем девчонкой. И, хоть сообщение епископа было донельзя милым и немного непонятным в части про излеченные сердца, но память всё равно услужливо подкинула непрошенные воспоминания о Моранж, которая прямым текстом говорила нам, тогда еще несостоявшимся телохранителям, что все мы прошли отборочный тур не из-за своих профессиональных качеств или недюжего ума, а исключительно из-за наших смазливых рож, и тонко намекала, что наместнику отказывать будет нельзя. Ни в чём. Я вздохнула, отгоняя от себя невеселые воспоминания. В жопу Моранжиху! Одевшись и приведя себя в порядок после божественной во всех смыслах ночи, я, почесывая непонятно откуда взявшиеся красные точки на запястьях, спустилась в таверну. Знакомые стражники вместе с местными пропойцами глумливо переглянулись между собой и хором крикнули: «Во славу Озарённого, Мини-Зиглинда!»