Недостаточно

Дни снова продолжили свой неумолимый ход. Наместнику становилось всё тяжелее. Уже появились первые язвы и пока еще терпимая боль. Но все знали, что дальше будет только хуже. И скоро. Де Сарде теперь заходила нечасто, она бросила все силы на поиск лекарства для своего любимого кузена. Даже когда она заезжала в Новую Серену по делам, она никогда не задерживалась дольше нескольких часов. Тем не менее, по просьбе Константина, она пригласила лекарей из Хикмета и Сан-Матеуса, чтобы облегчить его боль. С местным целителем, о котором постоянно твердила Сиора, договориться, видимо, пока что не получалось. Я была подле наместника всё время, лишь иногда на часок отлучаясь к Зиглинде помочь ей с канцелярией или же получить новые указания. Я кучу раз говорила ей, что одна не справляюсь, но она лишь отмахивалась, справедливо замечая, что на умирающего наместника вряд ли кто-то совершит покушение, а людей у нее теперь и так недостаточно. Еще я ходила к придворному лекарю. Он был прямой противоположностью Афры. Острая на язык, но на самом деле нежная душою Афра даже нелюбимым делом занималась на совесть. Лёгкой осторожной рукой она чистила мне раневой канал на бедре и ювелирно накладывала швы, когда я только получила раны в тот злосчастный день. К сожалению, с тех пор она, как и эмиссар, в городе появлялась нечасто. Приходилось ходить к птичьей маске со сладкими речами, но жестокими руками. И терпеть. Терпеть. Терпеть. К счастью, на мне всегда всё заживало, как на собаке, и в последний раз я приходила лишь для того, чтобы снять швы и перевязаться. С Петрусом мне тоже не удавалось встретиться со дня неудавшегося бунта, де Сарде постоянно брала его с собой по делам, ради которых приезжала в город. Иногда я заходила на обратном пути к милому островитянскому торговцу и покупала какую-нибудь ерунду, платя за нее в несколько раз больше, чем нужно. Я чувствовала себя обязанной ему если не жизнью, то как минимум здоровьем. А может, и чем-то большим. Кто знал, что случилось бы, будь я на месте Дрю? Рассказала бы я наместнику? Или Моранж? Или решила бы мстить своими силами? Примкнула ли бы я к заговорщикам ради этого? Я кучу раз задавала себе этот вопрос и каждый раз понимала, что нет, не примкнула бы. Никогда. Чёртов мальчишка слишком крепко засел в душе, и я даже и помыслить не могла о предательстве… «Мальчишка». Почему-то я привыкла считать Константина гораздо младше себя, хоть разница между нами была всего в четыре года. Может быть, виной тому были его восторженные глаза и совершенно детская открытость всему новому? Еще до недавнего времени я думала, что это следствие его счастливой беззаботной жизни без горестей и боли. Но вот только с наступлением беды ничего в нем не поменялось. Он всё так же усердно исполнял свои обязанности. Всё так же прилежно узнавал новое из книг и докладов. Всё с такими же сияющими глазами слушал мои байки у камина, своей любовью к жизни разбивая мне сердце. Обычно он до последнего зевка сидел в кресле напротив, рассказывая или слушая всякие занимательные факты или смешные истории, и лишь потом уходил к себе на кровать. Бывало и так, что я засыпала раньше, убаюканная его приятным голосом. Не думаю, что другие господа позволяли своим телохранителям такие вольности.

***

Тьма только опустилась на город, и дворцовая жизнь начала затихать. Гул придворных постепенно замолк, обнажив не замечаемые днём звуки: скрип половиц, завывания ветра за окном, потрескивание огня. Я по своему обыкновению сидела в кресле у камина, взобравшись на него вместе с ногами. Наместник никогда не был против того, чтобы я пачкала его дорогущие кресла своими босыми пятками. Он вообще всегда был чрезвычайно великодушен и постоянно говорил, чтобы в его комнате я чувствовала себя, как дома. Как дома я тут себя, конечно же, не чувствовала, но со временем мне стало вполне уютно спать в этом самом кресле, скинув с себя самые жесткие и неудобные части брони прямо на пол. Сегодня Константин практически сразу лег в постель, отказавшись от наших обычных посиделок. Видимо, потратив все силы, чтобы днём исполнять свои обязанности. Я не понимала, зачем он себя мучает, когда у него куча советников, на которых можно переложить абсолютно любые дела. Думаю, дело снова было в пресловутом вызове отцу. Всё-таки Константин такой Константин. Даже в своей удручающей ситуации он не смог это отпустить. От грустных мыслей меня отвлёк слабый стон, донесшийся с кровати. Я подошла и увидела, что наместник тоже не спит. Он лежал, отодвинув одеяло на сколько смог, и запрокинув голову.  — Воды… — тихо прошелестел он. Я тут же подала ему стакан, но он не смог удержать его в руках. Тогда я, наплевав на приличия, помогла ему приподнять голову и выпить. Едва сделав последний глоток, он упал обратно на подушки. Я с трудом удержалась от того, чтобы погладить его по растрепанным, прилипшим ко лбу волосам. Кажется, у него был жар.  — Ваша Светлость, могу я Вам еще хоть как-то помочь? — спросила я, даже не рассчитывая на ответ. В последние дни даже разговоры давались ему с трудом. Молчал он и в этот раз. Я всё-таки потрогала его голову. Очень горячо. На материке от такого жара люди сгорали за несколько часов. Особенно ночью — в то время, когда большинство больных как раз и отправляются к Озарённому. И куда только смотрят врачи, местные и приглашенные, которых привела де Сарде? Бестолочи. К счастью, я знала верный способ, как сбросить жар. Хотя «к счастью» тут было совершенно неуместно. Нахер такое счастье, когда для того, чтобы точно знать, как облегчить муки малихорного больного, у тебя на руках должны умереть несколько твоих товарищей. Я приволокла огромную бадью из соседней комнаты. Затем наполнила ее максимально холодной водой, которую мне только удалось найти во дворце в такие сжатые сроки. В идеале было бы добавить туда льда. Или же вообще промокнуть торс Константина спиртом. Ну или хотя бы просто любым другим крепким алкоголем. Но кухарки лишь хлопали глазами, когда я спрашивала про лёд. А алкоголь жег бы язвы наместника, хоть и точно мог помочь охладиться еще лучше. Но мучить юношу даже ради его же блага у меня просто рука не поднялась. Найдя в одном из шкафов чистую простыню, я утопила ее в бадье, оставив намокать. Теперь пришел черед наместника.  — Ваша Светлость, прошу прощения, но я это делаю только для того, чтобы помочь Вам избавиться от жара, — вкрадчиво начала я. Но, поймав взгляд его затуманенных отстраненных глаз, поняла, что слова тут излишни. Убрав одеяло, расстегнув все пуговицы и развязав все шнуровки, я стала осторожно стягивать с него белье. В некоторых местах оно присохло к язвам. Приходилось отмачивать их и ждать. И вот теперь, когда я наконец смогла освободить молодого наместника от одежды, я стою и не могу отвести взгляд. Константин выглядит ужасающе. Я вспоминаю его еще всего несколько недель назад. Мускулистое, пышущее здоровьем тело с сияющей белоснежной кожей, так неуместно проглядывающей иногда в разрезах рубахи во время тренировок. Теперь же моему взору открывается совсем другая картина. Тело наместника явно уже не справляется с выпавшими на его долю испытаниями. Он похож на дряхлого старика с атрофированными мышцами, которые иногда непроизвольно подергиваются. Все крупные вены воспалены и вздуты, и топорщатся страшными серыми червяками, грозя порвать кожу, под которой залегают. Мелких же вен давно уже нет, они полопались, не выдержав напора черной крови, и оставив вместо себя темные пастозные припухлости. Я вижу множество влажных незаживающих язв по всему телу, некоторые из них уже размером с монету. Видеть такую разительную перемену оказывается слишком больно, и слёзы совсем не вовремя застилают мне глаза. Размазывая их по щекам, я вынимаю простыню из воды и начинаю максимально осторожно укутывать в нее исстрадавшееся тело, боясь лишний раз потревожить больные места. Но всё равно Константин на каждое движение отвечает мне стонами, которые затихают лишь тогда, когда я тоже взбираюсь на кровать и укладываю его у себя на груди, закутанного в холодную мокрую ткань, и окончательно перестаю его шевелить. И всё же каждые 15-20 минут мне приходится, скрепя сердце, снова и снова поднимать его, чтобы снова смочить простыню в холодной воде. И снова прикасаться как можно бережнее, но вновь слышать жалобные всхлипывания, рвущие мне душу в клочья. Сколько раз я уже это сделала? Десять? А может быть, уже все двадцать? Я сбилась со счета. Главное — не уснуть. Простыня должна всё время быть холодной. Вот что действительно важно. — Клэр… Спасибо Вам, — слышу я тихий голос Константина. — Мне теперь намного лучше, — храбрится он. Одному лишь Озарённому известно, чего молодому наместнику стоит такая бравада. — Мне даже снился сон. Про мой главный позорный секрет! Всё снова, как наяву. Хотите, расскажу? — наместник цепляется за нашу традицию вечерами рассказывать друг другу забавные истории, как за соломинку, которая может вернуть его к прошлой, нормальной жизни.  — Конечно, милорд. Когда же я отказывалась? — слишком поспешно отвечаю я, трогая его лоб. Жар спал. Можно на время забыть про богомерзкие мокрые простыни. — Только позвольте вначале сменить обстановку на более… сухую? Он кивает, видимо, ему и самому теперь неприятно лежать в этом влажном коконе. Я тут же приношу новую простыню, в то время как Константин медленно переползает на сухую сторону своей огромной кровати. Дождавшись, пока он уляжется поудобнее, я накрываю его и сажусь на край постели рядом с ним.  — Я готова услышать Ваш главный позорный секрет, милорд. Надеюсь, после этого Вы не планируете отрезать мне язык, — я стараюсь вести себя как можно обыденнее и через силу улыбаюсь. Но вряд ли он может увидеть это теперь, когда малихорные бельма затянули его прекрасные глаза с огромными, по-девичьи длинными ресницами.  — Как-то раз я должен был танцевать на балу с девушкой, которую отец пророчил мне в супруги, — начал свой рассказ Константин. — Я жениться ни в коем случае не планировал и, зная о своем слабом желудке, выпил полбутылки рома перед тем, как пригласить её на танец. Я присвистнула. Полбутылки крепкого пойла за раз — да тут даже мой луженый желудок мог не выдержать. А если бы и выдержал, то утром я бы об этом очень сильно пожалела. Тем временем Константин продолжал: — Разумеется, ром вместе со всем недавно съеденным вскоре оказались на её восхитительном декольте, — коротко хихикнул он. — Отец тогда рвал и метал, и даже залепил мне пощечину. Но зато я не испортил жизнь ни себе, ни ей, — как всегда помрачнел он при упоминании отца.  — Если у девушки было столь восхитительное декольте, зачем же Вы саботировали знакомство? Была другая счастливица на примете? — безыскусно постаралась я перевести тему.  — Вы, конечно, намекаете на мою кузину. Так ведь? — сощурился наместник. — Конечно же, да. Вы не первая, кто так ошибается, — он тяжело вздохнул, опуская взгляд, и только после этой паузы продолжил уже дружелюбнее: — Моя дорогая кузина, вне всяких сомнений, самая прекрасная женщина на свете. Одна из самых прекрасных, — поправил он себя со смешком. — Она мой единственный настоящий друг, моя счастливая звезда! И я не представляю своей жизни без нее ни на секунду и обожаю её всей душой, но… это не та любовь, которая нужна мне или ей. Это не те чувства, которые воспевают романтические поэты. Это совсем не то, что вызывает переполох в груди, когда любимая просто улыбнулась тебе или коснулась невзначай, — он замолчал, чтобы немного отдышаться после своей пламенной, полной лирических идеалов, речи. Как же могло повезти с ним какой-то девушке, в которую он влюбился бы однажды. Но сраный малихор вечно забирает лучших из нас. Я не знала, что на это ответить погибающему, но вопреки всему полному надежд и стремлений, молодому человеку. Что всё наладится? Хер там плавал. Что за эти несколько недель знакомства он так глубоко влез мне в душу, что я украдкой ревела четыре дня подряд, когда узнала о его болезни? Думаю, о таком ему лучше даже не догадываться. Может, сказать, что любовь — говно, и он абсолютно ничего не потерял? Ну, пожалуй, это сможет его приободрить… Только я открыла рот для философской дискуссии о переоцененности любви, как наместник собрался с силами и продолжил: — На самом деле, настоящий мой позорный секрет совсем другой, — он поднял на меня полузрячие глаза. — Я каждую ночь, когда Вы оставались ночевать тут, расположившись в кресле у камина, просто не мог заставить себя прекратить любоваться Вашими тонкими пальчиками на руках. И ногах тоже, — смущенно добавил он, на секунду запнувшись и отведя взгляд. — Я всё никак не мог понять, как такое хрупкое тело не ломается в бою. Как жесткая, плотно сидящая броня не оставляет синяков на такой тонкой бледной коже запястий с просвечивающими голубыми венами. А еще никак не мог взять в толк, как такая субтильная барышня временами храпит так, что аж окна дрожат, — всё так же не смотря мне в глаза, улыбнулся он.  — Я… храплю? — удивилась я настолько, что даже позволила себе его перебить.  — Это было всего пару раз, я всё равно не спал, — спешно проговорил Константин. Повисла неловкая пауза. Ведь только теперь до меня дошло, что именно он мне только что сказал. Это было настолько постыдно и откровенно с его стороны, что действительно с лёгкостью тянуло на «Главный извращенский секрет года». Мне нужно было как-то разрядить обстановку, и я не придумала ничего лучше, чем: — Теперь моя очередь делиться позорным секретом, Ваша Светлость. Я однажды переспала с Эстелем, — мой напряженный голос в тишине комнаты звучит слишком звонко, и Константин даже взрагивает от этого. Но уже через секунду начинает тихонечко смеяться, смешно морща нос. Но потом внезапно становится серьезен: — Зачем? Я же каждый день рядом был, — вопрошает он, подслеповато глядя на меня и пытаясь всмотреться в лицо. Я ничего не могу ответить ему. Я занята тем, что мысленно матерю себя за глупость всеми известными мне ругательствами. При этом всё еще боясь даже допустить мысль о том, что у наместника могли быть ко мне какие-то чувства, которые он скрывал даже тщательнее, чем я сама. Что этой девушкой из его романтических мечтаний могла бы стать именно я… если б, конечно, не была такой тупорогой. Хотя его фразы весьма неоднозначны, и вполне могут трактоваться и совершенно абстрактно… От этих размышлений меня отвлекает ладонь Константина, накрывшая моё запястье. Обхватив мою руку, он тянет ее к себе. Кладет мою ладонь себе на грудь и устало закрывает глаза.  — Не уходите на кресло этой ночью, прошу, — шепчет он, сжимая мою руку сильнее. Я снова молчу. Лишь стягиваю с себя мокрую одежду, надеясь, что Константин не откроет глаза в ненужный момент, и забираюсь к нему под простыню. Он тут же крепко обнимает меня, а я обнимаю его в ответ. И мир вокруг замирает. Всё вокруг становится неважно. Уже не важно. Я пытаюсь распробовать на вкус это новое чувство, определения которому дать пока не могу, но из этой рефлексии меня вырывает Константин, в приступе боли сжавший меня слишком сильно, до хруста рёбер и верных будущих синяков. Пускай. Я утыкаюсь носом в его макушку. Он пахнет пылью и потом, несмотря на то, что теперь его омывают два раза в день. Рука сама тянется погладить его по голове, и я запускаю пальцы в его волосы. Но после первых же движений белокурые пряди пучками остаются на моих пальцах. И я уже даже не пытаюсь сдержать слёз, просто зарываюсь лицом в его непослушные вихры, стараясь всхлипывать потише. Он в ответ лишь всё сильнее жмется ко мне, словно ребёнок, боящийся грозы. В голове неизвестно откуда всплывают строки: «Я старый солдат, и не знаю слов любви». Но если сейчас этого не высказать, то, возможно, я не отважусь уже никогда.  — Вы… Вы солнышко, милорд. Пожалуйста, светите как можно дольше. В идеале — вечно, — сбиваясь на каждом слове, наконец выдавливаю я мешанину из отборнейшей банальщины, хоть и идёт она прямо из самого моего сердца. И только потом осознаю, насколько же убого это прозвучало. Что за хрень я несу? Тебе же не пять лет, Клэр. Не позорься. Константин вполне ожидаемо смеется. Ну еще бы, держу пари, что настолько нелепых признаний он в жизни не слышал.  — Думаю, учитывая то обстоятельство, что я полночи прорыдал в Ваших объятиях, будучи абсолютно голым, теперь Вы смело можете называть меня на «ты» и по имени, — бегло поясняет мне он, чуть приподнимаясь. Константин смотрит на меня так тепло, улыбаясь через боль, что я не выдерживаю и целую его. Он тут же порывисто целует в ответ, стискивая в объятиях еще сильнее… Но потом вдруг резко отстраняется и смотрит на меня почему-то испуганно.  — Я сделала Вам больно? — запоздало спохватившись, лепечу я.  — Клэр, Вы же заразитесь… ты заразишься, — исправляется он. — Нельзя… Он аккуратно протирает краешком простыни мои губы от слизи, которая теперь постоянно сочится из язвы на его верхней губе. Виновато улыбается и снова доверчиво тычется носом мне в шею. Моё сердце сжимается словно в кузнечных клещах, я часто-часто хлопаю глазами, пытаясь не разрыдаться снова. Получается. Стараясь дышать как можно реже и незаметнее, я невесомо поглаживаю Константина по голове, и он не сразу, но успокаивается и засыпает.