Недостаточно

Голова раскалывается. Глаза видят лишь темноту, хоть я и уверена, что они открыты. Вокруг пахнет сеном и едой. Голоса. Много голосов. Нельзя разобрать, что говорят. Вот, знакомое слово. «Ренайгсе». Это враждебное слово. Означает «чужак». Значит, ничего хорошего можно не ждать. Кто-то трогает меня за руку. Вначале слегка колет, но потом становится нестерпимо больно. Слышится хруст. Я кричу. Пытаюсь встать, но руки и ноги кто-то держит. Однако после этого с моих глаз убирают ладони, и я теперь вижу, как несколько островитян внимательно смотрят на меня.  — Вы ведь не собираетесь меня есть, правда же? — как всегда в критических ситуациях, я начинаю нести околесицу, тяну время, пытаясь в это время оценить свое положение. Пытаясь. В этот раз мозг не работает так, как я привыкла. Мысли будто превратились в пушинки на ветру, которые я пытаюсь бережно поймать, но никак не выходит, они пролетают сквозь пальцы.  — Ренайсе меня понимает? — медленно спрашивает тот, кто держал ладони на моих глазах.  — Ренайгсе понимает, — осторожно отвечаю я. — Где я? Вы кто? Что случилось? — вопросы начинают роиться в голове. Кажется, я произношу их вслух. Мысли скачут хаотично. Не могу сосредоточиться. Слишком больно. Отовсюду.  — Пить, — говорит другой туземец, приподнимает мне голову и силой заливает какую-то мутную жидкость в рот. Голова начинает болеть еще сильнее после движений. Сил кричать больше нет. Но, видимо, дикарям всё и так понятно по моему сбившемуся дыханию. Ладони снова оказываются на моих глазах. Спустя совсем немного времени боль чуть стихает. Дыхание выравнивается.  — Расскажи про Катасаха, ренайгсе. Кто его убил, — слышу я над ухом шепот.  — Катасах. Катасах… — имя вертится в памяти, я точно его слышала. Катасах… это точно имя дикаря… откуда я могу знать дикаря? Катасах… Вдруг память пронизывает голос наместника: «Катасах! Помогите! Прошу!»… И я вспоминаю. Вспоминаю всё. Константин! Слёзы градом начинают литься из глаз так сильно, что туземец убирает руки. Они всё повторяют и повторяют какие-то вопросы. Но я не понимаю их, я понимаю только, что всё кончено. Константин! В груди сжимается комок, хочется его выковырять оттуда и бросить в стену. Может быть, тогда станет хоть немного легче? Но руки держат, и я могу лишь бессильно стонать и скрежетать зубами от боли. Душевной боли, которая так внезапно легко затмила физическую. Голоса затихают. Я не сразу это замечаю. Лишь только когда становится немного полегче, я обнаруживаю, что рыдаю в голос в полной тишине.  — Катасах. Почему умер? — снова слышу я вкрадчивый голос.  — Его убил один из ваших. С рогами. И летающими камнями. Звери его слушались, — наконец могу выдавить из себя я. Островитяне переглядываются между собой весьма обеспокоенно. И снова начинают говорить все разом.  — Ренайгсе или лжет, или сильно ударилась головой. Никто из народа Тир-Фради никогда не навредил бы Катасху! — наконец тот, что стоит в изголовье, обращается ко мне на понятном языке.  — Надайг тоже не нападает на донейгад, — добавляет островитянин, стоящий сбоку. Я молчу. Какая разница, поверят они мне или нет. Плевать. Мне даже лень размышлять, что значит слово «надайг». Монстр? Или поехавший рогатый мужик? Да это одно и то же, по сути. Заходит женщина с разукрашенным широкими тёмными мазками лицом. Все тут же смотрят на нее. Она долго и громко что-то говорит им на местном языке. Снова «ренайгсе», и снова «Катасах», еще много раз повторено «Мэв» и «он ол менауи». Что значат эти слова, я знать тоже не хочу. Хочу лишь покоя. Хочу, чтобы это всё закончилось. Как же я устала. Думаю, попытка побега должна разом прекратить мои страдания. Кое-как приподняв голову, я, насколько могу, оглядываюсь вокруг. Меня держат не островитяне, как мне казалось. Это какие-то… эластичные ветки? Корни? И почему они тёплые, словно человеческие руки? Да это разве сейчас важно? Я рывком выдираю руку из капкана корней, оставляя в нём несколько узких лоскутов своей кожи. Наверное, это должно быть очень больно, но мутный отвар уже подействовал и помогает мне почти ничего не чувствовать. Я перевожу взгляд на вторую свою руку… вернее, то, что теперь вместо неё. Уродливая гусеница раздутой фиолетовой плоти, из которой торчат обломки костей, лежит неоформленной массой на специально пододвинутой каменной подставке с желобами. Эту руку даже никто не держит. Но, как только я пробую её поднять, она сразу же провисает дугой вниз ниже локтя, обдав всё тело такой болью, которой я в жизни не испытывала. В глазах темнеет и я снова теряю сознание.

***

Я проснулась от того, что кто-то пинает меня по ноге.  — Пей, — старушка с тонкими черными линиями краски на глазах и щеках тут же присела рядом со мной и попыталась влить мне в рот что-то из пиалы. Пить хотелось жутко, и я мигом опустошила посуду. Вкусно. Наверное, какой-то местный чай.  — Спасибо. Спасибо, что помогли. Где я сейчас нахожусь? Как называется ваша деревня? Есть тут другие ренайгсе? Далеко отсюда до ближайшего города? — тараторила я, пытаясь уловить мимику сквозь ее раскрас. Но она больше даже не смотрела на меня. Забрав чашку обратно, она ушла. Я тут же стала проваливаться в забытье, даже не успев осмотреться. «Какой интересный чай, надо бы попросить рецепт», — была моя последняя мысль. В этот раз я просыпаюсь от холода. От боли. От дискомфорта. Пахнет чем-то жутко неприятным, это явно какая-то смрадная органика. Я открываю глаза, и вижу прямо перед собой жуткий взгляд мертвых ярко-голубых глаз в обрамлении кровавых бордовых бровей и век. Я машинально дергаюсь, пытаясь отдалиться от трупа. Боль снова пронзает всё тело, и я истошно кричу, пугаясь собственного непривычно хриплого голоса даже больше, чем мертвеца. Я слышу рядом звуки и поворачиваюсь на них. Это всё та же старушка, которая поила меня. И она снова держит чашку в руках. И опять она присаживается и подносит ее к моему лицу.  — Где я? Это тюрьма? — спрашиваю я у нее всё тем же чужим сиплым голосом, косясь на решетку, через проём в которой она только что вошла. Старуха ничего не говорит, лишь грубо берет меня за лицо, размыкая челюсти, и вливает отвар в рот. И затем опять уходит. Перед тем, как снова впасть в бессознательное состояние, я успеваю заметить, что нас в камере гораздо больше. Не только я и труп с голубыми глазами. К сожалению, остальные соседи живыми тоже не выглядят. Хотя я не могу быть уверенной наверняка. Я же жива. И точно так же валяюсь вместе с ними на холодной земле в камере у дикарей. В твердой решительности встать и выяснить, что тут происходит, я вновь проваливаюсь в сон. На сей раз я просыпаюсь от еле заметного щекотания ступни и пытаюсь спрятать её под одеяло. Вот только нет никакого одеяла. Я чувствую какую-то ткань сверху, но она грубая и касается кожи совсем не приятно. Я тут же открываю глаза. Одеяло оказывается небольшим куском мешковины, а ногу щекочет обвивший её гладкий корень, поднимающийся всё выше.  — Какого хрена??? — в ужасе шепчу я, пытаясь сбить корень свободной ногой. Двигаться всё еще очень больно, но я не оставляю своих попыток принять хотя бы сидячее положение. И вдруг боковым зрением замечаю какое-то движение сбоку. Это, конечно же, дикарь. Очень молодой. Скорее всего, еще подросток. У него нет раскрасок на лице, но зато есть зеленое пятно на щеке, как у де Сарде и Сиоры. И смотрит он на меня с изуверским интересом, от которого по спине тут же пробегают мурашки.  — Помогите! — машинально кричу я, но уже через секунду осознаю, что в деревне, где живых ренайгсе держат в одной клетке с мёртвыми, помощи ждать не стоит. Ва́рвара это, похоже, сильно забавляет, и он оскаливается в не предвещающей ничего хорошего улыбке. Его глаза начинают недобро блестеть, а корни вновь продолжают ползти вверх уже по моему колену. Но всё меняется в ту секунду, когда сзади ему прилетает увесистая оплеуха. Островитянин постарше тут же начинает отчитывать его на своем родном языке, а затем касается корней на моей ноге, и они тут же уходят обратно в землю. Малолетний изверг что-то недовольно говорит по этому поводу, несколько раз используя слово «ренайгсе», и получает еще один подзатыльник, уже гораздо крепче предыдущего. Видимо, решив больше не испытывать судьбу, он спешно ретируется. Дикарь постарше остается. Он садится на корточки и внимательно смотрит на меня. Его смазливое лицо в бело-синих округлых узорах кажется мне очень знакомым. Лишь троих островитян я видела во дворце настолько часто, чтобы их запомнить, а значит...  — Айден? — спрашиваю я, не уверенная, что произнесла его имя правильно.  — У ренайгсе хорошая память, — кивает туземец.  — Спасибо. Я не знаю, что бы было, если бы не… — начинаю я абсолютно заслуженно благодарить его, но он меня прерывает.  — Расскажи мне, как умер Катасах. Мне нужно знать.  — Расскажу. Помоги подняться, — отвечаю я, чувствуя, что тело совсем не слушается. Айден сноровисто подкладывает мне под спину мешок, а затем протягивает миску с чем-то жидким. Я тянусь за ней руками… рукой. Второй попросту нет. Вернее, нет части предплечья, запястья, ладони, пальцев… Пальцев. Пальцев, которые Константин когда-то украдкой стыдливо разглядывал в ночном свете камина. Константин… Слёзы снова начинают литься помимо моей воли, и я машинально отворачиваюсь к полуразрушенной стене. Айден же понимает это по-своему: — Тебе очень повезло, ренайгсе. У тебя могло не быть руки совсем. И тебя самой могло не быть, — тихо говорит он. Я не хочу ни спорить о моей сомнительной удачливости, ни вообще разговаривать. Но островитянин ждет ответов, поэтому я, с трудом взяв себя в руки, в мельчайших подробностях рассказываю ему всё, что могу вспомнить. Айден мрачнеет с каждым словом.  — Катасах отомщен. Винбарр мёртв, — со вздохом отвечает он в конце моего рассказа.  — Винбарр — это тот, кто убил Катасаха? А Константин? Ренайгсе, которого Катасах лечил, он жив? — всё еще не доверяя первым робким лучикам зарождающейся надежды, спрашиваю я.  — Не знаю. Я не узнавал. Но лучше бы он умер еще до того, как встретил Катасаха. От ренайгсе жди только беды, — жестко говорит Айден, тяжело глядя мне в глаза. Но мне уже не до того. Я хочу скорее вернуться в Новую Серену. От нетерпения даже сложно вдыхать, кажется, что легкие гораздо меньше, чем мне сейчас требуется. Да и всё тело какое-то несуразно маленькое, чтобы помочь мне осуществить мой план прямо сейчас сорваться и бежать, бежать, не останавливаясь, во дворец. Буквально за секунду чудесным образом ко мне вернулись бодрость и воля к жизни.  — Спасибо за гостеприимство, но мне пора, — неловко подтаскивая под себя ноги, я готовлюсь встать. Боль во всем теле сильно тормозит процесс, но я всё еще верю, что моё начинание не безнадёжно. Только уже кое-как встав на ноги, я понимаю, как сильно я ошибалась. Упав с изяществом мешка с яблоками, я тут же пытаюсь встать снова. Выходит не очень. Айден осуждающе смотрит сверху на мои бесплодные старания: — Ренайгсе, ты совсем глупая, что ли? Ты лежала шесть дней, не двигалась. Не ела. А пила лишь отвары от боли. И сейчас будешь пить, — суёт он мне под нос миску. Я не спорю и быстро заливаю в себя ее содержимое.  — Теперь можно идти, мамочка? Вернее, ползти, — пытаюсь шутить я, беспомощно лёжа на спине, как червяк.  — Рано. Через несколько дней будет можно, — почему-то смягчается Айден.

***

Следующие два дня Айден приносил мне еду, целебные настои и перевязывал мои раны, щедро закладывая под ткань кашицу из каких-то резко и неприятно пахнущих местных трав. Рука выглядела отвратительно, на предплечьи явно не хватало некоторых грубо вырезанных мышц, да и всё плечо было в глубоких шрамах. Но я старалась заставить себя смотреть на это позитивно и уже прикидывала, какой формы наруч подойдет сюда, чтобы поддерживать оружие при стрельбе. К тому же, я наблюдала по многочисленным менее значительным травмам, что здесь, в этой деревне, выздоровление идет гораздо быстрее, чем обычно. Может быть, дело было в отварах и достаточном сне, или же просто в местной воде и воздухе без вечной городской пыли. Я не знаю. Но дышалось тут действительно легче. Хоть и остальные здешние условия явно оставляли желать лучшего. Я жила буквально под корнями дерева, неизвестно как державшегося на полуразрушенной стене, а снизу были лишь густая трава и циновка. Прямо посреди деревни, выбравшей себе странное местоположение среди развалин старого, явно не дикарского города. Иногда мимо проходили местные жители, поглядывая на меня почему-то с раздражением. На третий день я смогла самостоятельно пройтись, чтобы справить нужду. И потом сразу же стала собираться в дорогу, пытаясь хоть как-то упаковаться в мешковину, служившую мне пледом. В этот момент ко мне подошел Айден.  — Ложись обратно, — строго сказал он и, надавив на плечо, заставил меня сесть.  — Но мне уже лучше, я готова с благодарностью покинуть сию изумительно радушную деревню. Я знаю, что меня все настолько сильно полюбили, что никак не хотят отпускать, но… — я внезапно осеклась, увидев его рассерженный взгляд.  — Ложись и жди ночи. Не спи. Незаметно переоденься, — прошипел ученик Катасаха, присаживаясь рядом и запихивая под моё импровизированное одеяние какой-то свёрток из кожи и шнурков. Затем он огляделся и ушел. Я же осталась сидеть в полном недоумении.

***

Я лежала, свернувшись клубочком, одетая в дикарскую броню, сверху прикрывшись уже ставшей родной мешковиной. Грубая кожа при неаккуратном надевании повредила мои не успевшие толком зажить раны, и кровь теперь неприятно намочила одежду. Ночь длилась уже несколько часов, но я боялась сомкнуть глаза и ждала Айдена. Наконец он объявился. Как обычно подошел и дал мне миску с настоем. Под ней была еще одна такая же. Он запустил руку во вторую и потом измазал ее содержимым моё лицо. Видимо, этого ему показалось недостаточно, и он, немного подумав, еще и взлохматил мне волосы.  — Пошли, — коротко скомандовал он, и мы выдвинулись в невиданный мною ранее мир дикарей. Из моего закутка под деревом они казались мне грозными и нелюдимыми, когда проходили мимо, злобно сверкая глазами. Сейчас же я видела, что это обычные люди. Люди, которые едят горячий суп вместо кровавой свежей плоти. Люди, которые смеются, рассказывая друг другу истории у костра. Люди, которые вместе с детьми завороженно разглядывают звездное небо, тыча пальцем в знакомые созвездия. Навстречу нам попался воин, производящий обход территории. Он прошел близко к нам, но не обратил внимания. Видимо, маскировка Айдена и впрямь работала, и туземцы принимали нас за пару островитян, идущих в обнимку, и особо не вглядывались. Мы дошли до расщелины в стене, и Айден быстро пробежал в нее. Теперь настал мой черёд. Это далось мне на удивление сложно. Натыкаясь в полутьме на каждый выступ и тихо матерясь при каждом задевании ран камнями, я кое-как шла на еле различимый свет, и, дойдя до конца, вывалилась прямо Айдену на руки.  — Спасибо. Дальше я сама, — неловко промямлила я, понимая, что даже не знаю, в какую сторону мне теперь идти.  — Конечно, сама. Я вывел тебя, чтобы покормить здешних зверей, — незамедлительно ответил он и, видя мою растерянность, насмешливо улыбнулся. «Шутник хуев», — про себя подумала я, но вслух, конечно, сказала другое: — Что будет, когда нас хватятся?  — А ничего не будет. Когда нас хватятся, ты будешь уже в своей деревне, а я подходить к своей. Но сейчас точно не стоит стоять тут и впустую вертеть языками, — спохватился он и поспешил убраться подальше от лагеря. Мы шли долго, я уставала буквально каждые пару сотен метров. Островитянин, которому леса были родным домом, совсем не скрывал своего раздражения моей медлительностью, хоть и причины её были очевидны. Наконец он остановился, мотнув головой и всматриваясь куда-то вдаль. Я пригляделась. Там явно угадывался силуэт караванщика, ярко освещенный лампой на повозке. Айден тут же вручил мне чей-то кошель, запачканный кровью, но полный монет. Я даже спрашивать не стала, как он его раздобыл. Мы подошли поближе, и я сразу же договорилась об условиях поездки с извозчиком, вернув Айдену остаток денег. Настало время прощаться.  — Почему ты помог мне, Айден? И в первый раз, и сейчас, — не выдержав, спросила я.  — Только не подумай лишнего, ренайгсе. Я сделал это вовсе не для тебя, — хмуро проговорил он. — Я пришел в ту деревню лишь чтобы разузнать о Катасахе, а потом… ну просто не смог тебя там оставить на смерть. Вот и всё.  — Смерть? То есть они бы точно убили меня? Но за что??? — на всякий случай решила я уточнить.  — А что, похоже было, что ренайгсе там любят? — по-ребячески едко ответил мне Айден, но затем одернул себя и продолжил уже нормально: — Тебя спасло лишь, что ты была единственной выжившей, и только ты могла подробно рассказать о гибели Катасаха. После этого тебя бы или убили, или попробовали выменять на какие-то условия обратно Желтым глазам. Но ты не ма́л и не донейгад в вашей деревне, на тебя вряд ли стали бы тратить время. С тобой бы еще поговорили напоследок, но на этом бы всё и закончилось.  — То есть ты спас меня из жалости? — невесело усмехнулась я.  — Чужеземцы не заслуживают ни жалости, ни доверия, — Айден снова звучал раздражённо. — Просто… Катасах бы этого хотел, — в конце этой фразы его голос стал совсем неслышимым, словно шелест осенних листьев в тихую ночь. Он опустил голову. Но сразу же вскинулся: — Прощай, ренайгсе. Надеюсь, больше мы никогда не увидимся, — он тут же развернулся и зашагал прочь.  — Спасибо за всё, что ты для меня сделал, Айден! Я у тебя в долгу! — уже в спину выкрикнула я ему заслуженные слова благодарности, надеясь, что он меня всё же услышал. Хоть я и не знала местных традиций, но его чувства я сейчас очень хорошо понимала. Почтить память человека хорошим делом — это близко и островитянину, и ренайгсе.