Недостаточно

Я приближалась ко дворцу. Теперь, когда я была уже в паре минут от того, чтобы узнать правду, я боялась. Жутко боялась подняться и увидеть пустой трон. Очень медленно, выверяя каждый шаг, я доковыляла до лестницы. У первой же ступени мне пришлось остановиться. Двое незнакомых стражников преградили мне путь.  — По какому делу? — гаркнул один из них. Только теперь я поняла, как я выгляжу для окружающих. Как островитянка. Раскрашенное лицо, всклоченные волосы, дикарская одежда.  — Я капитан Клэр. Требую пропустить меня во дворец, — рукавом стирая с лица раскрас, строго сказала я, уже понимая по их лыбящимся рожам, что они мне не верят.  — Точно, точно! А я папка наместника! А стражником так, чисто для души работаю, просто чтобы на свою статую почаще смотреть! — расхохотался тот, что справа.  — Имя. Звание. Отряд, — не оценив шутку, нахмурилась я.  — А зачем это тебе? — солдат чуть смутился, явно начиная что-то понимать.  — Затем, что, если мне сейчас придется доковылять до Зиглинды и обратно, то я сделаю всё, чтобы конкретно вы двое в ближайшие пять лет драили о́чки в казармах, — озвучила я угрозу, которую, конечно же, не планировала исполнять при любом раскладе. Услыхав имя Зиглинды, да еще и без звания, стражники переглянулись.  — Какие-то проблемы? — спросил меня еще один солдат, успевший спуститься по лестнице за время моих пререканий с караулом. Вооружен и одет он был гораздо лучше обычной дворцовой охраны. Я узнала его лицо. Он тоже был на отборе в телохранители. К сожалению, ни имени, ни каких-либо подробностей о нем я вспомнить не смогла. Кроме того, что он был главным подхалимом Моранж, но всё равно по какой-то причине она предпочла ему других. Значит ли это, что сейчас что-то глобально поменялось?  — Кто сейчас наместник? — тут же спрашиваю я, ощущая, как неприятное чувство тревоги, которое мне успешно удавалось заглушать последние дни, снова волнами распространяется из грудной клетки по всему телу. Ответом на мой вопрос служит с грохотом открывшаяся дверь на вершине лестницы, из которой спешно выходит Константин. Не теряя времени, он стремительно спускается вниз буквально за несколько секунд. И замирает, лишь подбежав вплотную.  — Клэр? Клэр! — наплевав на приличия, он заключает меня в объятия. Я обнимаю в ответ, хоть каждое движение и отзывается болью. — Клэр! Я… я уж думал, что ты не найдешься! Клэр! Ты как? — обычное красноречие Константина его подводит. Он наконец немного ослабляет свою радостную хватку. Чуть отдаляется. Смотрит в глаза. — Впервые вижу тебя с распущенными волосами, — улыбается он, убирая спутавшуюся прядку мне за ухо. Я же всё никак не могу собраться с мыслями и решить, с чего начать. Всё кажется нереальным. Будто бы сказка со счастливым концом. «И жили они долго и счастливо». Вот только теперь, когда наконец гора упала с плеч, и Константин жив и даже вроде бы здоров, тяжёлые мысли, сидевшие до этого где-то глубоко в подсознании, начинают вылезать одна за другой. О том, что я теперь профнепригодная калека и вряд ли смогу остаться на старой должности. О том, что я не вправе рассчитывать на что-то большее с Константином в виду разницы наших социальных статусов. О том, что я не могу так поступить с де Сарде, зная о ее чувствах. О том, что лучше бы мне сегодня же уплыть обратно на материк, поскольку этот сраный остров принес мне столько бед, сколько до этого я не получала за всю жизнь. О том, как же всё болит и хочется просто поспать по-человечески хотя бы несколько часов на мягкой теплой кровати, а не в трясущейся телеге или на холодной жесткой земле. О том, почему Константин стал таким… зеленым. Зелёные вены пронизывают его кожу, практически полностью вытеснив серые малихорные и заполнив собою места особо глубоких темно-бордовых язв. Зеленые глаза неярко светятся даже днем. Волосы напоминают молодую нежную траву, а на голове вырос венец из маленьких тонких веточек, складывающихся в подобие короны.  — Клэээр! — вырывает меня из раздумий настойчивый голос Константина. — Если в обмен на прилюдное тисканье моих рожек ты пообещаешь сказать мне хотя бы слово, то пусть будет так! — со смешком склоняет он голову. Видимо, мой взгляд на веточках задержался слишком надолго.  — Константин… — я всё еще не знаю, что сказать ему. Но как же приятно снова видеть его лицо. Прекрасное, прекрасное лицо! Не отдавая себе отчета, я тянусь к нему. Он будто только этого и дожидался. Константин тут же подается мне навстречу и впивается в губы. Но потом одёргивает себя и прикасается уже мягко. Я теряю счет времени. В груди бушует ураган, но в голове стучит: «Это всё неправильно! Неправильно! Так нельзя! Ты недостаточно хороша для него, Клэр. Недостаточно умная. Недостаточно сильная. Недостаточно знатная. Недостаточно влиятельная. Недостаточно перспективная». Я отстраняюсь.  — Разве можно творить такие неблагопристойные вещи у всех на виду, Ваше Высочество? — говорю я, косясь на вытаращивших на нас глаза охранников.  — Пусть Озаренный покарает меня за нас обоих прямо сейчас! — смеется он и снова целует. Но на этот раз в щёку. Потом в нос.  — И это непрофессионально! — гну я свою линию. Константин становится серьезен. Внимательно смотрит мне в глаза. — Что-то не так? — его взгляд был всё еще ласковый, но уже слегка обиженный, хоть он и пытается это всеми силами скрыть. Он не понимает. Да я и сама не понимаю. — Клэр, прости, если мои проявления чувств обидели тебя. Ты же знаешь, я никогда бы… — скользя своими ладонями вниз по моим плечам он обнаруживает, что у меня отсутствует часть руки, и с удивлением смотрит вниз. — Клэр… Взгляд, полный жалости. Я слишком хорошо знаю, что это такое. Мой наставник на континенте был без одной ноги. Прекрасный человек. Умелый воин. Талантливейший учитель. Прирожденный лидер. Солдаты его просто обожали и внимали каждому его слову. Я любила его, как отца, и всегда восхищалась его силой, физической и моральной. Но даже я иногда ловила себя на мысли, что «вот были б у него две ноги, он бы не сидел в нашем захолустье». Скорее всего, так оно и было. Инвалиды редко получают даже офицерские звания. И отнюдь не из-за собственной беспомощности. С протезом-то можно управиться, но вот как справиться с предвзятым отношением буквально от каждого человека? Так он и тренировал сопляков всю жизнь. Наверное, то же самое ожидает и меня.  — Клэр! — голос Константина чуть дрожит, он понимает, что от радости забыл то, что нам пришлось пережить в тот день. Обнимает снова. Уже совсем не крепко. Дышит в волосы. — Прости, я дурак, — шепчет он и бегло целует в лоб, прежде чем поднять меня на руки и бережно понести во дворец.  — Константин, поставь меня на землю! У меня нет руки, а не ноги! — я не узнаю свой голос, он звучит сухо и раздраженно. Но Константин повинуется. Не проронив ни слова, спускает меня на пол и лишь подставляет руку, чтобы я могла на нее опереться. Уж этим я могу позволить себе воспользоваться. Мы идём долго. В несколько этапов, с короткими передышками, тишину которых он старается заполнить своими рассказами о том, что сумасшедший Король Дикарей разговаривал сам с собой, и это голоса в его голове приказывали ему творить те жуткие вещи. О чудесном спасении его дорогой кузиной, и о тяжелой дороге обратно в Новую Серену. О том, что Моранж наконец-то нашла ему еще троих телохранителей, как раз в день, когда мы ушли с Катасахом. О том, как после того ритуала долго и больно потом резались рожки. Тут он замолкает, виновато глядя на меня. В глаза. На руку он больше не смотрит. По крайней мере, когда я это могу заметить. По мере подъема дышать становится всё тяжелее, чёртов воздух города будто бы сушит горло и лёгкие, вызывая нестерпимую жажду. Поэтому я молчу всё это время, пытаясь уберечь остатки дыхания, и лишь временами киваю, чтобы показать, что внимательно слушаю.

***

Когда мы наконец-то оказываемся внутри дворца, Константин шепчет: «Это не для тебя, это для меня» и, осторожно подхватив меня на руки, несет к себе в покои. Как же давно я тут не была. Вроде бы, даже меньше книг стало валяться на полу. Константин аккуратно укладывает меня на кровать и начинает неловко развязывать шнуровки на удивление удобной, но отвратительно выглядящей одежды туземцев. После подъема по лестнице у меня совершенно нет сил его останавливать. Да я и не хочу. Эта вынужденная беспомощность идеально послужит оправданием моей податливости. Я больше не хочу обижать Константина отказом от его заботы. Он суетится вокруг меня, словно это он мне служит, а не наоборот. Я улыбаюсь такой фривольной мысли. Я медленно блуждаю взглядом по лицу Константина, пока он подносит мне стопку апельсинового ликёра.  — Приобрёл несколько видов про запас. Эти солдаты ждали твоего возвращения, капитан, — показывает он на ряд бутылей на тумбе.  — Константин, можно мне лучше воды? Или чая? В горле жутко пересохло, — шепчу я, сама не веря, что отказываюсь от любимой выпивки. Его Высочество вначале смотрит на меня слегка озадаченно, но потом мягко улыбается и выходит на несколько минут, чтобы организовать чай. Я же пытаюсь лёжа стянуть с себя вонючую тканую тунику, которая на мне с того самого дня, когда я очнулась в деревне туземцев. В идеале, нужно успеть за это время найти что-то попристойнее, благо комод с чистой одеждой Константина недалеко. Конечно же, я не успеваю выполнить и первую часть задуманного. Константин возвращается и сразу же помогает стянуть эту злосчастную тряпку. И замирает. От отвращения? От жалости? От неловкости? От ощущения неправильности всего происходящего? Я неловко съёживаюсь под его растерянным взглядом. Секунда длится вечно. Константин быстро разворачивается и отходит, но лишь для того, чтобы вновь вернуться с подносом и оставить его на тумбе рядом с кроватью. Спустя полминуты он уже протягивает мне чашку с чаем.  — Спасибо, — тихо говорю я ему. Он улыбается и помогает мне укутаться в одеяла. И так и остается сидеть рядом, обнимая через толстенные слои тканей и пуха. Осторожно тыкается носом мне в шею сбоку. Как же удивительно от него стало пахнуть. Луговыми травами, древесной смолой, свежим ветром… Тут я понимаю, что сама не мылась больше недели, и мой запах сейчас совсем не напоминает лесные цветы.  — Что случилось? — спрашивает Константин, заметив, как я напряглась.  — Я… очень давно не мылась. Думаю, что от меня сейчас несёт, как от пяточек всех завсегдатаев таверны, вместе взятых. Константин посмеивается. Но потом пересаживается поудобнее и смотрит мне прямо в глаза: — Чего ты боишься, Клэр? — задаёт он настолько неожиданный и настолько болезненный вопрос, что у меня непроизвольно выпадает чашка из руки. Хорошо хоть, что уже пустая. — Просто прислушайся к себе. Что не дает тебе покоя?  — Что в Новой Серене перестанут продавать ликёры, и тогда у меня не останется выбора, кроме как пить исключительно ром. Вы же знаете, именно так навтами и становятся… — по обыкновению начинаю я словоблудить в момент растерянности, от паники даже снова назвав Константина на «Вы». Он громко вздыхает, никак не реагируя на мою шутку. И долго молча смотрит на меня, чуть заметно сжав свои изящные губы. Я сдаюсь, не выдержав этого взгляда.  — Что тебе неприятно меня нюхать, — упрямо повторяю я.  — И это всё? — щурится Константин.  — Всё, — отвечаю я, хоть мы и оба знаем, что это не правда. Он вздыхает еще тяжелее прежнего, пододвигается ближе и ласково обхватывает руками моё лицо: — Ты должна понять одно, Клэр. Ты мне нужна. Любая, — он прерывается на мгновение, морщит лоб, собираясь с мыслями. Затем продолжает: — Ты — это не твой чудесный запах. Ты — это не твоя кисть с изящными пальчиками. Ты — это не твоё воинское звание. Ты — это не перечень твоих добродетелей. Ты — это не твое положение в обществе. Даже если всего этого у тебя не будет, даже если очень многое в тебе поменяется, то ты — это всё равно всегда ты. Женщина, которую я не хочу выпускать из своей жизни больше ни на минуту. Как и из своих объятий, — он смотрит внимательно, словно стараясь прочитать что-то в моих глазах. — Важно только одно: хочешь ты быть со мною или нет, Клэр, — его голос твёрд, но напряженное лицо и чуть сбившееся дыхание выдают его неуверенность. Что я могу ему ответить, если всё ясно и без долгих разговоров? Что я могу возразить, если он опроверг еще даже не озвученные мною аргументы? Как я могу сказать, что не хочу, если всем сердцем желаю быть с ним? Еще пару часов назад я даже боялась представить свою жизнь без него, а теперь, когда он наконец-то рядом, сбегу? Он ведь чертовски прав, всё остальное теперь неважно. Важно только то, что здесь. Сейчас. Между нами.  — Я хочу быть с тобой, — слова даются на удивление легко, словно я наконец-то делаю что-то правильно. Всё еще не веря своим ощущениям, я повторяю: — Я хочу, Константин, — каждое слово словно приносит облегчение и добавляет уверенности.  — Навсегда? — наивно спрашивает Константин, замирая.  — Навсегда, — озвучиваю я единственно правильный ответ на этот вопрос, на последнем слоге уже поймав поцелуй нетерпеливых губ. Но уже через пару минут он отстраняется и бережно, но настойчиво, укладывает меня себе на грудь. Точно так же, как я его когда-то.  — Отдыхай, Клэр. Тебе явно нужно поспать, — шепчет он, еле весомо целуя в лоб. Секунды сменяются минутами, а минуты часами. А я всё никак не могу заставить себя оторваться от него хоть на мгновенье. Сейчас, в момент пьянящей свободы ото всех условностей, ото всех обстоятельств и обязательств, от чужих мнений, ожиданий и чувств, я лишь покрепче вонзаюсь в него пальцами и обхватываю ногами, будто желая вдавиться внутрь него и стать единым целым не только душевно, и физически тоже. От переизбытка чувств по телу короткими волнами иногда пробегает мелкая дрожь. Болезненная нежность, расположившаяся в солнечном сплетении, не дает нормально дышать. Я могу лишь льнут к нему, как бездомный котёнок, впервые почувствовавший ласку человеческих рук. Сейчас его руки действительно необычайно нежны. От них идёт какая-то вибрация, тепло и иногда еле заметный свет. Такой же, как из его глаз. Это умиротворяет и успокаивает боль. Иногда я не выдерживаю и целую его руки, грудь, подбородок… всё, до чего могу дотянуться. А иногда он неожиданно целует меня в макушку или в лоб, на мгновение сжимая в объятиях чуть крепче. Меня почему-то не покидает ощущение правильности и нужности происходящего. Чувство обретения чего-то давно утраченного, словно я всю жизнь жила без одного глаза, а теперь наконец-то у меня их два, и я вижу всё вокруг яснее. В то же время, своё воссоединение с Константином я представляла себе совсем не так… по-стариковски? Это внутри всё трепещет и поёт, а снаружи я всё это время просто лежу у него на груди, чуть ли не целиком взгромоздившись сверху. Какое возмутительное несоответствие! Улыбаясь от своих мыслей и необычайной приятности происходящего, я, наконец, проваливаюсь в сон.

***

Настолько раннее утро, что еще даже не слышно возни слуг на нижних этажах. Но Константин уже разливает по чашкам горячий чай, громко позвякивая ложечками, и терпеливо дожидается, пока я в его ванной комнате привожу себя в порядок. Я сижу в весьма вместительной бадье и стараюсь отмывать засохшую кровь и грязь так быстро, как только могу. И шепотом перечисляю все известные мне ругательства, поскольку одной рукой это получается медленно, неуклюже и больно.  — Клэр, можно мне войти? — слышу я голос Константина за дверью.  — Что? Нет! Нельзя! — тут же возмущенно кричу я, видя, что дверь уже открывается.  — Я помогу. Хотя бы только сегодня. Хорошо? — примирительно поднимает он руки.  — Нет, не хорошо! Уйди, Константин. Это… — тут я запинаюсь, не зная, какой довод ему привести. Это неприлично? Какие уж тут теперь приличия. Это омерзительно? Может быть, но он никогда в этом не признается. Это слишком уж сердобольно? Конечно, блять, слишком, я ведь не умираю!  — Это нормально, Клэр, — мягко заканчивает он за меня. — Я ведь совсем чуть-чуть помогу, ты и не заметишь. Тут воду полью, там чуть оботру. Хорошо? — робко улыбаясь, он забирает у меня губку на удивление уверенным движением. Вот хитрец.  — Забалтываешь меня, как ребенка, — вздыхаю я, понимая, что одна нормально облиться действительно не смогу.  — В моменты сильных переживаний люди и правда зачастую ведут себя, словно дети, — в этот раз его улыбка выходит очень грустной. Он отводит взгляд и начинает тихонечко стирать грязь с моей коленки.  — Ты не вёл, — шепотом отвечаю ему я. Мне становится стыдно. Помощь всегда морально легче оказывать, чем получать. Есть что-то очень интимное в том, чтобы полностью, без оговорок и оправданий, принять от близкого человека такого рода заботу. Константин смог довериться мне на сто процентов и ни слова поперек не сказал, когда я сутками ухаживала за ним, видя в самых неприглядных и беспомощных положениях. Так почему я теперь не могу открыться ему настолько же? Хватит быть такой неуверенной, Клэр. Разве он хоть раз давал тебе повод в себе усомниться? Пора взрослеть.  — И я тоже не буду впредь так себя вести. Обещаю, — наконец говорю я то, что нужно было сказать еще вчера. Он поднимает на меня взгляд, и его глаза вновь сияют. Есть ли в мире что-то прекраснее этих глаз? Уверена, что нет. Я ведь и правда теперь по-настоящему счастлива. Теперь, когда всё действительно может получиться. Каким там был совет Озарённого? «Удовлетворение и утрата всегда вместе»? Ну что же, раз так, то я даже рада, что всё именно так и получилось. Кусок руки — не такая уж и огромная плата за счастье. Только вот какой тогда смысл в совете, если у меня всё равно не было выбора? Непонятно. От философских рассуждений меня отвлекает Константин, потянувшийся за ковшом.  — Давай, Клэр, не витай в облаках, сейчас будем делать водопадик, — дразнит меня Константин моей недавней инфантильностью, чуть посмеиваясь. Я уже заношу руку, чтобы шлёпнуть по воде и обрызгать проказнику лицо… но вода мутного красно-коричневого цвета, с какими-то мелкими белыми ошмётками непонятно чего на поверхности. Так и не посмев осквернить Константина этой смесью из воды, грязи и крови, я терпеливо дожидаюсь, пока мы с ним в три руки наконец-то закончим с этим неприятным, но нужным, делом.

***

— Думаю, тебе нужно уволить телохранителей, которых наняла Моранж во время твоего отсутствия, — осторожно начинаю я разговор на крайне волнующую меня тему, уже сидя на кровати в объятиях Константина и попивая остывший чай, внезапно оказавшийся разбавленным изрядной долей рома.  — Капитан Клэр, Вы, никак, ревнуете? — хитро сощуривается наместник, поглаживая меня по мокрым волосам.  — Дело не в этом… — я невольно останавливаюсь, размышляя, рассказала ли ему уже кузина про Моранж и отравление. — Я просто не доверяю телохранителям, которых наняла Моранж. Давай я спрошу у Зиглинды, есть ли кто-то у нее на примете? Или сама займусь отбором?  — Ну вообще-то всех телохранителей тут изначально наняла леди Моранж. И тебя тоже, — в его глазах играют смешинки.  — И два из трех тебя предали. Статистика не очень, правда ведь? — использую я единственный аргумент, который могу позволить себе озвучить.  — Главное, что ты не предала, Клэр, — улыбается он мне настолько тепло, что у меня невольно начинают гореть щеки. — Или ты тоже втихаря готовишь госпереворот? — его улыбка становится еще шире и лучезарнее.  — Ну… перевернуть тебя я сегодня точно планирую. Возможно, даже и не раз, — гляжу я на него совершенно бесстыже, заставляя краснеть теперь уже его. Недолгое замешательство Константина тут же сменяется его стремительным пылким порывом, и вот я уже лежу под ним, всего за несколько секунд зацелованная почти что во все места сразу.  — Ты ведь понимаешь, что мне придется жестоко подавить твой мятеж? — ёрничает он, жарко шепча мне это прямо в ухо, и, одновременно пытаясь расположиться более сподручно, скидывает чашку на пол. Я тоже стараюсь времени не терять и уже пытаюсь улечься поудобнее, осторожно отталкивая одеяло вбок. И именно в этот момент Константин нечаянно задевает мою культю. Вскользь, несильно, буквально на секунду. Но и этого хватает, чтобы у меня зарябило в глазах от боли.  — Всё в порядке, в порядке… — спешно заявляю я, видя испуганный взгляд Константина.  — Нет, не в порядке, Клэр. Прости. Прости, пожалуйста… — сбивчиво шепчет он, едва касаясь пальцами моего плеча. — Я научусь быть осторожнее. Мягче. Деликатнее. — он несколько секунд бегает глазами по моим новым шрамам, и потом ложится рядом на бок, так и не решаясь вновь меня задеть.  — Что, совсем никаких восстаний сегодня? — с наигранным разочарованием задаю я риторический вопрос, поворачиваясь к нему лицом и обнимая настолько крепко, насколько хватает сил. — А я только настроилась на жестокие репрессии, — похихикиваю я и прижимаюсь лбом к его груди.  — Мы еще не раз поборемся с тобой за власть, обещаю, — со смешком отвечает Константин, наконец позволяя себе расслабиться и легонько приобнять меня в ответ.