И тысячи лет мало

Миротворец

      Наташа ещё разок взглянула на карту и удовлетворённо кивнула.       Час дня, конечно, не самое разумное время для прогулок под щедрым африканским солнцем, но проспект имени первого президента Туниса был щедро засажен эвкалиптами и пальмами, рододендронами и акацией: их пересекающиеся тени позволяли двигаться по историческому центру с относительным комфортом. А потому Беларусь, не смотря на подкрадывающуюся усталость, продолжала идти вперёд. Гуляя по городу с раннего утра, она уже успела подивиться причудливому сочетанию арабской и европейской культур. Здесь современные безликие высотки соседствовали со старинными куполами мечетей, оставшиеся с колониальных времён здания во французском стиле, навевающие мысли о Марселе и Ницце, чередовались с белыми коробочками многочисленных лавок, а пряный запах душистых специй мешался с ароматом французских булочек и кофе.       Финалом похода она наметила музей Бардо, куда твёрдо решила добраться пешком, рассудив: часом больше, часом меньше, но когда ещё получится устать не обязанности ради, а собственного удовольствия для? К тому же пёстрая сутолока узких торговых улочек, ведущих от центра к цели, настраивала на совершенно не свойственный ей азарт охотника за сокровищами: кто знает, какие чудеса и диковины встретятся на пути, с кем придётся схватиться за обладание несметным богатством?       Хихикнула, сама себе удивляясь, и решительно шагнула в нужном направлении.       Всё шло как по писаному, но только до того, как на узкой и шумной рю Монжи Слим с матерчатого навеса одной из лавок вдруг свесились вниз пыльные, некогда блестящие лаковые штиблеты, дёрнулись в воздухе пару раз, и прямо к ногам Наташи спрыгнул Мунир Мазари самолично.       – Ты?! – оба удивились в голос, оба заморгали, и неугомонное средоточие, всё ещё сидящее на корточках и глядящее на неё снизу вверх, уже собралось что-то сказать, но тут, опять же над головами, раздались сердитые крики.       Мунир брызнул с места как заправский легкоатлет – с низкого старта и разгибаясь уже на ходу.       Вслед за ним на землю, как горох, и тоже из поднебесья ссыпались несколько разгневанных личностей, все, как одна, облаченные в униформу. Ссыпались, сердито закричали в спину удирающего беглеца и кинулись догонять. То, что на ходу они не размахивали дубинками, а только руками, объяснялось, наверное, деликатностью всей операции. Или что там проводилось?       Всё это так походило на бегство диснеевского Аладдина из султанского дворца, что Наташа мигнула. Правда, строгий деловой костюм Мунира, пусть и со сбитым набок галстуком, слегка портил общее впечатление, но в целом...       Между тем, из заполнявших улицу обывателей в сторону погони никто и ухом не повёл: ни один не всполошился, не задёргал соседа за рукав, даже пальцем не показал, будто происходящее было не просто обыденностью, а нормой, давно ставшей привычной и не способной никого удивить.       Наташа моргнула ещё разок, поправила висящую через плечо сумочку и зашагала дальше. Однако не успела пройти и нескольких кварталов, как её окликнули:       – Псс...Эй, Наташа! Наташ!       Обернувшись, сперва она никого не увидела, но почти сразу догадалась опустить голову и узрела Мунира, осторожно выглядывающего из ближайшего проулка сидя на корточках. Он изо всех сил затряс ладонью, подзывая к себе, а когда она шагнула навстречу, развернулся и всё так же на корточках «гусиным шагом» заторопился назад за угол.       Беларусь приподняла брови, но пошла следом.       – Что происходит? – спросила, поравнявшись.       Мунир немедленно остановился, но продолжал сидеть, всё ещё склонив голову. Наташа проследила направление взгляда, упирающегося прямо в её лодыжки, и строго осведомилась:       – Ты что это делаешь?       – Туфельки рассматриваю, – спешно заверили в ответ.       Сжав кулачок, она от души тюкнула костяшками растрёпанное тёмное темечко.       – Ай! – Мунир взметнул руки, ухватился за наказанное и обиженно уставился снизу вверх. – Зачем дерёшься?       – Для профилактики. Что ты натворил?       – А я натворил?       – Не знаю, – пожала плечами, – но вот те при параде, кажется, совершенно уверены: что-то ты да сделал. Что?       Тунис распрямился, с независимым видом отряхнул колени и небрежно махнул рукой:       – Ничего такого, чтобы ты беспокоилась.       Вдалеке за поворотом снова раздались крики.       Наталья хмыкнула:       – А похоже, что за тобой даже отправили всю королевскую конницу и всю королевскую рать.       Мунир фыркнул:       – Ну, не самому же ему за мной... – осёкся и строптиво сообщил: – У меня уже шестьдесят один год нет монархии.       – Ладно, всю министерскую конницу – сути-то оно не меняет. Так что происходит?       Он вдруг ухмыльнулся так довольно и так саблезубо, что даже глаза блеснули, если не целиком осветив, то уж на миг полностью иллюминировав проулок:       – Да ничего такого, просто небольшие разногласия с руководством.       – Небольшие? – она глянула туда, где шум с каждой секундой становился громче и ближе.       Тунис как-то по-особому ловко ухватил её под локоть и торопливо утащил за собой подальше в проулок, ныряя там за следующий поворот.       – Мунир! – возмутилась Наталья и приготовилась во второй раз стукнуть его по голове, но он уже зачастил-затараторил, с чувством прижимая ладони к груди и разве что не приплясывая от нетерпения:       – Наташенька! Наташа! Богиня, дива, царица! Ничего я не сделал, совсем ничего! Ничего такого, за что тебе было бы за меня стыдно, честное слово! Я тебе потом всё объясню, вот прямо вечером, вот сегодня же, непременно! Ты просто приходи в «Sidi Bouhdid» часиков в шесть, и всё поймёшь!       – И приду, – неожиданно её охватил азарт, какого она давно за собой не замечала, – приду обязательно, и если ты не объявишься...       – Зачем не объявлюсь? Непременно объявлюсь! Как ветер примчусь, как конь вороной, ты и минутки ждать не будешь!       – Договорились.       Грозные голоса зазвучали совсем близко, и Мунир подпрыгнул как кошка, которую застукали за воровством хозяйской еды. Сорвался с места и понёсся, действительно вихрю подобный.       – Только кальян там не заказывай! – выкрикнул, на миг оборотясь на бегу прежде, чем скрыться за углом.       Наташа обождала минуту, потом пожала плечами и вернулась на улицу. Собственно, Мунир мог бы и не удирать – навстречу ей так никто и не попался: похоже, преследователи, кем бы ни были, решили вести поиски их строптивого средоточия где-то в другой стороне.       ...В музей она не попала, как-то вдруг осознав, что успела действительно сильно устать. Решение вернуться обратно на побережье было спонтанным и, возможно, наилучшим. Рейсовый автобус благополучно доставил её из столицы назад в Хаммамет, а такси – от автостанции в отель.       В номере было темно и прохладно, тяжёлые шторы на окнах оказались плотно задёрнуты, а кондиционер под потолком негромко шуршал. Наталья скинула с натруженных стоп сандалики, прошлёпала из прихожей в спальню и улыбнулась: пожилая горничная, которой она не скупилась каждый день оставлять чаевые, не только заботливо остудила номер до возвращения гостьи, но и обновила запас чая и кофе, а кроме того оставила на столике у зеркала три бутылочки питьевой воды. Делать это было не обязательно, поскольку минералка входила в перечень бесплатных услуг, и получить её можно было в любой момент внизу в баре, тем не менее, горничная старалась уважить постоялицу, как могла. Случалось это, правда, не каждый день – персонал работал посменно, и кто-то чаевые исправно брал, но трудился не больше, чем должен. Наташу, впрочем, это не обижало.       До встречи с Муниром времени оставалось преизрядно, и самое лучшее, на что его можно было потратить – пойти на пляж.       Беларусь решительно кивнула сама себе, стянула и кинула на прикроватную тумбу сумочку. Та негромко, но неожиданно стукнула, хотя всё, что могла бы, так это булькнуть почти допитой в походе минералкой, кроме которой «звучать» в сумочке ничто другое не могло – динары в потайном кармашке были бумажные, а миллимы до последней монетки потрачены накануне.       Наташа ощутила острое желание разыскать Мунира немедленно – просто чтобы огреть по голове сразу дважды, и на сей раз как следует. Уселась на покрывало, за ремень подтянула сумочку к себе и раскрыла, чтобы обнаружить нечто небольшое, аккуратно завёрнутое в мягкую цветастую тряпицу. Помедлив, Наталья извлекла и развернула нежданный сюрприз.       Мигнула.       Через минуту снова аккуратно обернула тряпицей и засунула назад в сумочку.       Пахло анисом и тёплым печеньем.       Наташа, успевшая сполна насладиться и лёгким вечерним бризом, и превосходным морским закатом, поводила ложечкой в чашке кофе и подумала, что в следующий раз договариваться о встрече будет не просто на вечер, но и на определённый час. Ох уж эта тунисская черта – назначить событие и придти на него строго чёрт знает во сколько. К своему счастью, Мунир возник рядом со столиком до того, как она окончательно рассердится.       – Асляма, богиня, – привычно улыбчивый и всё ещё растрёпанный, шлёпнулся на стул напротив, – как твой день?       – Твоими молитвами, – неопределённо отозвалась Наташа и строго спросила: – Ты во что меня втянул?       Дёрнула из сумочки свёрток и подала хозяину. Тот бережно ухватил, чтобы немедленно спрятать свёрток куда-то за отворот пиджака. Наташа проследила глазами его до сих пор сбитый набок галстук:       – Что, так и пробегал весь день и не поймали?       – Зачем весь? Сам вернулся.       – И что?       – Ничего. Если я ничего не сделал, за что же меня ругать?       – Понятно. Не взопрел в костюме-то?       – Ещё как, – честно отозвался и весело добавил, – бегать трусцой вообще полезно.       – Трусцой, – уточнила Беларусь, – не галопом через заборы и по проулкам. И правильно одетым, а не это всё, – указала подбородком на костюм. – Так что ты натворил?       – Ты будешь ещё что-нибудь? Кофе, чай?       – Кофе. И банановый сплит.       – Отличный вкус!       – Мунир!       – Да, в общем...       * * *       Озноб мелкий и мерзкий. Слава Всевышнему, основательным и бесконтрольным он становится не часто, но я отчаянно боюсь, что он сменится лихорадкой и помутнением: у средоточий они сопровождают глобальные кризисные процессы. Мне пока удаётся держаться, не проваливаясь в пучину беспамятства, когда сам не ведаешь, что творишь, но думы об этом облегчения не приносят.       Сжимаю руками голову, полную гула и шума, покачиваюсь, смыкая веки, чтобы хоть на секунду справиться с хворью, и на миг это даже удаётся. Но только на миг, и на деле это не более чем самообман – пока конфликт не будет исчерпан, легче мне не станет. А до этого ещё жить и жить.       Сколько дней прошло с того дня, как я вошёл в кабинет к Бен Али и мягко, но непреклонно сообщил ему:       – Господин президент, отныне вы такой же обычный гражданин Тунисской Республики, как и все остальные.       На миг он смотрел на меня, словно не узнавая, потом резко выпрямился, поднимаясь из тяжёлого кресла, и гневно сжал пальцами край столешницы:       – Мальчишка! Как ты смеешь!       Я гляжу на этого человека, который до недавнего считался таким же успешным и грамотным реформатором, толковым и мудрым политиком, как первый и самый любимый мой президент господин Хабиб, и на самом деле чувствую горечь. Но промолчать не могу:       – Смею. Кто, как не я. Раз говорить подобное вошло у нас в традицию, к чему её нарушать?       И, помолчав, добавляю чуть резче, чем хотел:       – И какой же это позор сильному и умному мужчине находится под каблуком глупой и жадной женщины.       Кажется, генерал в отставке сейчас весь покроется бордовыми пятнами, а следом и взорвётся, давая выход безудержной ярости. Но в итоге он только тяжело опускается назад в кресло и прячет лицо в ладонях.       Ведь это действительно позор.       Придя к власти он, не смотря ни на что, и впрямь оказался сильным лидером, способным умело маневрировать в меняющейся политической обстановке. Он искренне желал мне добра и поначалу дал мне и спокойствие, и стабильность, а в XXI век ввёл едва ли не самой процветающей страной арабского мира. И это – без наличия злосчастных нефтяных луж. По уровню жизни я приближался к стандартам Европы, мировые статисты оценивали средний класс более чем в половину населения и только три с небольшим процента жило за чертой бедности...       После начала волнений и угроз расправы его ли была идея вывезти за границу чуть не всю казну? Надеюсь, что нет.       Так сколько же прошло времени? Сколько?       Не помню.       Казалось, с ужасного мига, когда несчастный Мохаммед Буазизи, обладатель университетского диплома, а в итоге вынужденный торговать овощами, обольёт себя бензином и зажжёт спичку, прошло лишь несколько часов. Но я смотрю на календарь и удивляюсь, что время сочтено не днями даже и не неделями – месяцами. А после годами – одним, другим, третьим...       Любая революция поначалу начинается как призыв к справедливости, искренний и благородный. Но, как и любая другая, сразу несёт за собой вереницу бед. Анализируя это сейчас, я понимаю, сколь ловко в декабре две тысячи десятого меня сперва повели, а потом и «развели», как мальчишку, сделали всё, чтобы в итоге я потерял голову и озлобился подобно братцу Аджмалю. Но...       Древнее миролюбие предков ли всколыхнулось в крови, способность ли вспомнить, что не нужно напролом бежать через пустыню, лучше хорошенько задуматься, зачем тебе туда, и если действительно нужно, то как?       Не знаю.       Я остановился.       Не поначалу, конечно же, отнюдь нет. Агония власти, массовые протесты, демонстрации «против демонстраций», волнения крупнейших профсоюзов, мелкие стычки, крупные стачки, скалятся друг на друга политические конкуренты... Всё это делается исключительно для моего блага.       И сводит с ума.       Один день я танцую на площади, помогая нести транспаранты и скандируя вместе с толпой «долой» и «смерть».       На другой – в рядах полиции яростно разгоняю не в меру расходившихся демонстрантов, когда очередное мирное шествие перерастает в разгул массовых беспорядков.       Вместе со студентами и обывателями дежурю по ночам, поскольку окрылённые общей неразберихой банды погромщиков и мародёров поджигают машины и грабят магазины, врываются в дома и избивают хозяев. Когда спокойно – мы сидим, пьём кофе и спорим о бывшей правящей партии. Одни говорят – «они все повязаны преступлениями против тунисского народа!». Другие – «но разве среди них не было честных людей?».       Споры не стихают ещё очень долго.       Кроме того, ухудшается ситуация со свободой совести.       Ещё в две тысячи первом умеренная исламистская партия «Ан-Нахда» («Возрождение») на съезде в Лондоне примет переломное решение – не рассматривать приверженность демократии как грех и полностью отказаться от борьбы с ней силовыми методами. Тем не менее, получив на выборах в октябре две тысячи одиннадцатого наибольшее число мест в учредительном собрании и превратившись в мою правящую партию, «Ан-Нахда» в итоге слишком далеко зашла в заигрываниях с радикалами, и те попытались изменить законодательство в соответствии с «нормами шариата». Дело доходит до погромов «неблагочестивых» баров, художественных галерей, периодического уничтожения тех, кто не согласен с радикальной инициативой.       Воистину, чрезмерная приверженность любой идее, вкупе c социальными и экономическими проблемами, культивирует в отдельных людях непримиримость в самых страшных её проявлениях.       Ещё три года я не могу получить долгожданной стабильности и безопасности – слишком велики разногласия между светской оппозицией и стоящими у власти исламистами. Противники непрерывно пробуют друг друга на прочность и без устали предпринимают попытку за попыткой одолеть ненавистного конкурента, доходя в этом до самого края и снова до предела обострив ситуацию в две тысячи тринадцатом, когда поочерёдно происходят громкие убийства двух видных политических деятелей.       Я опять стою на пороге уже не бескровного переворота и полноценной гражданской войны.       Трясусь от холода и сжимаю руками будто на куски раскалывающуюся голову.       Так больше нельзя.       Нельзя, нельзя, нельзя. День за днём я теряю всё, что создано тяжкими трудами – покой, достаток, будущее...       Я должен остановиться.       Пока могу.       Пока понимаю...       И я действительно останавливаюсь.       В процесс урегулирования активно включается «Квартет», состоящий из Всеобщего Тунисского объединения труда, Тунисской конфедерации промышленности и торговли, Тунисской лиги по правам человека и Тунисской ассоциации адвокатов. Его члены деятельно помогают организовывать ненасильственные забастовки и призывают оппозиционных политиков отказаться от мест в Национальной ассамблее.       Им это удаётся: в сентябре 2013 года действующее правительство соглашается сложить с себя полномочия. При участии Квартета «Ан-Нахда» вступает в переговоры с оппозицией. Вместе они намереваются выработать взаимоприемлемое решение по выходу из политического кризиса и спустя три недели договариваются вынести на голосование текст новой конституции.       Этот документ чётко прописывает отношения между исполнительной и законодательной ветвями власти, а также права человека и гражданина, равенство мужчин и женщин, бесплатное образование детям. Ислам провозглашается государственной религией, но каждому гарантируется свобода совести, а ссылки на священные тексты из конституции удалены.       Всё это время я изо всех сил стараюсь донести до каждого из конкурентов – независимо ни от чего никому из них не окажет поддержки армия. Войска не примут ни ту, ни другую сторону.       Новые парламентские выборы состоятся в октябре две тысячи четырнадцатого. «Ан-Нахда» не сможет повторить успех одиннадцатого года, и большинство мандатов получит светская партия «Нидаа Тунис» («Зов Туниса»). Мировое сообщество назовёт эти выборы истинно демократическими.       Вскоре без препон принимается ранее согласованная конституция.       В декабре две тысячи пятнадцатого «Квартет», а вместе с ним и я, получаем Нобелевскую премию Мира.       Стою и ничего не могу с собой поделать – нервно кусаю губы, глядя, как председатель Норвежского нобелевского комитета в присутствии короля Норвегии передаёт моему представителю сперва диплом, а потом и футляр с золотой медалью. И всё ещё не могу поверить: мы, правда, это сделали? Показали всему миру, что исламистские и светские политические движения могут работать вместе, а примером «Квартета» доказали, что гражданские институты и организации могут сыграть решающую роль в стабилизации страны. Нет, правда?       Взглядом нахожу Сигурда, стоящего чуть позади монаршьей особы. Норвегия привычно невозмутим, но глаза его, подобные тёмной ультрамариновой изморози, сейчас смотрят много мягче. Наверное, я слишком уж таращусь, потому что он замечает моё внимание и... совсем легко, почти незаметно, но всё же улыбается. В улыбке этой несомненное одобрение.       О, Всемогущий...       Мы действительно сделали это!       * * *       Наташа вспомнила золото, тускло блеснувшее под крышкой обнаруженного в сумочке футляра, и хмыкнула, не удержавшись от любопытства:       – А девятьсот пятьдесят тысяч долларов, прилагающихся к грамоте и медали, с ними что стало?       – Не знаю.       – ... Как не знаешь? – от негодования она даже руками всплеснула.       – Вот так. – Мунир тоже махнул рукой. – Искренне надеюсь, что они пошли на благое дело, иначе ради чего всё? Нет, в отчётах всё было хорошо, даже прекрасно, но...       Помолчал и добавил:       – Поэтому я и решил... забрать медаль. И сделал это сегодня. Сейчас снова всё не так радужно, как надеялись тогда, и если однажды станет совсем плохо, я постараюсь превратить её ценность в весомый аргумент. А пока она просто побудет со мной, чтобы я помнил – мне есть чем гордиться кроме руин и ловкости.       Наташа молча взглянула на него так, словно до этого не видела никогда. Внешне такой молодой, такой беспечный... Вот только глаза его под стрелами ресниц, совсем не старые, без морщин в уголках и тяжести век, смотрели вокруг не по-юношески мудро и спокойно.       Вздохнула, оперлась щекой о кулачок и строго осведомилась:       – Ты обедал?       – Не успел. Только позавтракал.       – Понятно. Сейчас исправим.       Вскинула вверх пальчик, подзывая официанта.       -----------------------------       Автор действительно старался разыскать информацию, что сделали с нобелевскими девятьюстами пятьюдесятью тысячами, а также где хранят грамоту и медаль, но, к сожалению, выяснить это не сумел. Если кто-то знает, буду рад прочесть. А пока прошу прощения за некоторую вольность обращения с этими фактами.       Комментарии, опять не поместившееся в отведённое для них поле:       Мазари – ещё один хед. Теперь на фамилию. )        «У меня уже шестьдесят один год нет монархии» – годом происходящего в работе выбран 2018-й. В 1956 году бей Мухаммад VIII провозгласил о независимости Туниса и образовании королевства (20-го марта, когда был подписан соответствующий франко-тунисский протокол). А через год была низложена и монархия, когда Национальная ассамблея (парламент) единогласно проголосовала за установление в стране республиканской формы правления.       Динар – тунисская валюта. Различают банкноты в 5, 10, 20, 30 и 50 динаров, а монеты – в 1, 2 и так же 5 динаров. Миллимы – аналогичны русским копейкам, только считаются иначе – один динар это тысяча миллим, которые чеканятся монетами в 1, 2, 5, 10, 20, 50, 100, 200 миллим и 1/2 динара.        «отныне вы такой же обычный гражданин Тунисской Республики, как и все остальные» – эти слова 25 июля 1957 года произнесёт в Карфагенском дворце бею Мухаммаду VIII первый и 30 лет бессменный и любимейший президент Туниса Хабиб Бургиба.       К сожалению, восьмидесятые годы ХХ столетия окажутся для Туниса внешне благополучными, но на деле нелёгкими как экономически, так и политически. И 7 ноября 1987 года те же самые слова престарелый и мучимый болезнями Бургиба услышит от своего премьер-министра, по совместительству министра внутренних дел, генерала в отставке Зин аль-Абидин Бен Али, который займёт президентский пост до роковой весны 2011 г., названную впоследствии «Арабской», так как её события вызовут цепную реакцию во многих арабских странах.       Немалый вклад в начало «жасминовой» революции внесёт вторая жена президента Лейла Трабелси, долгое время бывшая обычной любовницей генерала Бен Али и прыгнувшая на политический Олимп лишь после того, как в 1992 году выйдет за президента замуж. Тунис, при Бургибе особой коррупции не знавший, будет шокирован. Получившая минимальное образование и до поры работавшая простым парикмахером, первая леди скупает драгоценности и спортивные машины, за покупками летает на президентском самолёте исключительно в Дубай и Париж, где за раз спускает сотни тысяч долларов. Многочисленная родня супруги – 10 братьев и куча племянников – сколачивает семейный клан, который по богатству и влиянию сравнялся с президентским. Главную роль в нём играет один из братьев Лейлы – Белхассен Трабелси. Он ведает перестановками в правительстве и в Центробанке, не гнушается собирать дань с крупных бизнесменов. Под контроль клана попадает 30% экономики страны. Сам президент, будучи старше супруги на 21 год, в итоге оказался под каблуком жены.       После того, как семья президента в 2011 бежит из Туниса, в одном из их роскошных дворцов в пригороде столицы обнаружат 27 миллионов долларов наличными, большое количество драгоценностей, редкое оружие и наркотики.       И это обогащение годами происходило на фоне растущего социального кризиса, в частности, всё увеличивающейся безработицы, которая никогда ни к чему хорошему не приводила. Взрыв был неотвратим, и к этому взрыву Тунис аккуратно подвели и блестяще, как в шахматы, разыграли определённые политические силы. Развивать тему дальше я не стану.       Аджмаль – авторский хед на имя Ливии, которую на настоящий момент, к сожалению, активно используют как одну из террористических баз в Северной Африке.       Нобелевская премия за мир вручается в Осло Норвежским нобелевским комитетом. В Стокгольме вручают Нобелевские премии по физике, химии, физиологии и медицине, литературе. Там же вручают и премию по экономике, которая на самом деле к завещанию Альфреда Нобеля никакого отношения не имеет и официально называется Премией Шведского государственного банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля.        «Девятьсот пятьдесят тысяч долларов» – кроме медали и диплома нобелевские лауреаты получают значительное денежное вознаграждение в долларовом эквиваленте по отношению к шведской кроне. В 2015 году её размер составлял около восьми миллионов шведских крон. К сожалению, именно тогда соотношение кроны к доллару резко упало, и премия составила меньше 1 миллиона долларов, тогда как до того достаточно долго варьировалась от 1,1 до 1,2 млн. долларов. Самые крупные премии составляли около 1,4 и 1,5 миллионов.       Кстати, «Нобелевка» освобождена от всех налогов. :)