И тысячи лет мало

      Уже у самого города им встретилась вереница верблюдов, неторопливо вышагивающих по пустынной трассе. Мунир притормозил, пропуская процессию через перекрёсток, и Наташа успела рассмотреть и тюки, и жёсткие бока, и незатейливые одежды погонщика. И если на пляжах побережья даже один верблюд, меланхолично жующий свою жвачку в прицелах фотокамер, выглядел этакой диковиной, во всех отношениях любопытным гротеском, то здесь, на фоне каменистой почвы и редких пальмовых рощ, уже себя ощутила она гротеском – иноземным до невозможного.       – Уже скоро, – сообщил Мазари, перекладывая руль и обгоняя сперва повозку, груженную клетками с птицей, а за ней другую – с толпящимися за бортиком овцами. Заметил взгляд Наташи и пояснил: – Сегодня в Дузе бедуинский рынок животных, на него со всей округи раз в месяц съезжаются те, кто владеет хоть какой-нибудь животиной.       – Ясно, – она кивнула и, обернувшись через плечо, проводила повозки взглядом.       – В основном, продают коз, баранов, кур, но иногда лошадей, верблюдов и даже морских свинок, – улыбнулся. – В другой раз я бы тебе непременно его показал, но...       – Конечно, – снова кивнула и моргнула, когда джип как по волшебству влетел под сень богатой зелени. Финиковая роща обступила их со всех сторон, высокие пальмы, отделённые от дороги плотным плетнём сухого листа, покачивались, укрывая окружающее спасительными тенями. К подобной смене ландшафта можно было бы уже и привыкнуть, но... Не получалось.       Мунир, похоже, чувствовавший вину, хотя ни в чём виноват не был, опять поспешил информировать:       – Здесь один из самых больших оазисов, а потому и одна из самых крупнейших финиковых плантаций. В другой раз я бы...       – Знаю, – Беларусь вздохнула и ласково добавила, – я знаю, Муни. А пока просто едем. Ты говоришь, скоро?       – Уже.       Остановил джип и распахнул дверцу.              Если человек дурак – это только Всемилостивый исправит, да и то не всегда. Может, он приготовил человеку испытание, может, наказание... Не знаю. На всё воля его, конечно, но, Мудрейший и Всемогущий, каким же кретином надо быть, чтобы, направляясь на самостоятельную экскурсию в пески, не отметиться в полиции и не взять с собой гида! Браконьерствовать они, что ли, собирались, надеясь на гипотетических газелей и совсем уж сомнительных львов? Или просто кровь лозы в головы ударила? Если кровь лозы, тогда, конечно, понятно: в избытке она вещь чрезвычайно опасная, с неё сталось бы нашептать, что ни один нормальный полисмен не пустит их в подпитии не то что в Сахару, но вообще за руль.       Гадать можно бесконечно, а пока спасатели уже не единожды по небу прошерстили их возможные маршруты, но...       Идиоты. Бараны. Недоумки самонадеянные!       Прости меня, Справедливый, за недостойные мысли, но, покупая в туристическом агентстве карту, нужно же хоть на миг задуматься, что пустыня – это не европейский, пусть и щекотливый аттракцион, это серьёзно! Правила писаны для того, чтобы вас же от беды уберечь, а не для того, чтобы счесть за приглашение к приключению! Отметьтесь – и вас не только должным образом экипируют, надают полезных советов, но ещё и по спутниковым телефонам непременно проверять станут, где вы и что с вами.       Хотя, конечно, инциденты случаются, даже когда соблюдены все правила...       Не в этом суть. Суть в том, что мои гости пропали и нужно сделать всё, чтобы разыскать... Хоть что-то. Хотя бы ответ.       Один джип – восемь человек. Причём, довольно разношёрстных по национальному составу: два англичанина, русский, немец, француз, два белоруса и израильтянин. Так бывает, когда туристы на курорте знакомятся друг с другом, в итоге образовывая самые причудливые компании, которыми потом и гуляют весь отдых, напрочь ломая все стереотипы.       Мда... Почти полный интернационал и ни одной здоровой головы. Спасибо, что пара итальянских велосипедистов-экстремалов, с которыми потерявшиеся разговорились перед выездом и договорились встретиться вечером, чтобы выпить и поболтать, не просто забеспокоились, когда новые «братья по оружию» не объявились в назначенный час в условленном месте, а сразу обратились к своему гиду. Тот выслушал и схватился за голову.       Может, нам с Наташей повезёт больше, чем спасателям. В отличие от них мы способны немного чувствовать: она своих, я – гостей. Не с точностью до градусов и минут по широте с долготой, а в целом. И пока, кажется, они живы... Если, конечно, нас не морочат пески. Сахара умеет быть жестокой.       Ивану я в категоричной форме заявил, что с нами он не пойдёт. Пусть лучше сидит на побережье и ещё в зачатке давит все порывы своих особо ретивых сограждан сколачивать импровизированные спасательные партии. Мне только их хватать не будет!       ... Появлению ослика Наташа не удивилась.       Финик процокал по камням, остановился у джипа и приветливо пошевелил ушами. Мунир принялся сгружать с него одеяла и бутыли с водой.       – Надеюсь, воду они брали не на день и даже не на два, – пробормотал, захлопывая багажник и открывая заднюю дверь.       Наташа круглыми глазами следила, как ослик забирается внутрь – прямо на широкое сидение, чтобы подобно причудливому серому псу устроиться там, подобрав копытца. Но ничего не спросила, только осведомилась:       – Вот прямо так, в салоне?       – А где? – Мазари уселся за руль и повернул ключ. – Можно, конечно, привязать его к багажнику на крыше и весь путь он будет гордо развеваться ушами, но там же ветер и песок. Да и манёвренность упадёт дальше некуда. И вообще – это ж не караванщик везёт на себе верблюда.              * * *              Корка песка и соли тянулась до самого горизонта. Здесь, ниже уровня моря, в зимний период, когда идут обильные дожди, Шотт эль-Джерид наполнялся водой и объединялся в одно огромнейшее озеро с соседними, более мелкими солончаками Шотт эль-Гарса и Шотт эль-Феджадж.       Сейчас жара колебалась на отметке у пятидесяти градусов, влага интенсивно испарялась, и озеро казалось обманчивой твердью, по которой можно лихо мчаться на авто. Этому ощущению немало способствовали застывшие розовато-белые волны, отражающие солнечный свет, который, преломляясь в кристаллах соли, рождал на горизонте зыбкие миражи.       – Могли бы они попереть насквозь через солончак, чтобы проверить: там действительно ничего нет или всё-таки установлен муляж паровозика – дурачить туристов ради бОльшей выгоды? – словно сам у себя спросил Мунир и сам себе же ответил: – Вряд ли. К тому же в этом случае их бы давно обнаружили. Если не самих, то место аварии.       – Почему?       – Потому что толщина коросты на самом деле сантиметров десять и под ней очень топкая почва. Если когда-то Роммель и сумел провести через Шотт эль-Джерид свои танки, то теперь сюда не рекомендуется спускаться даже на легковом автомобиле.       – А пешком? – Наташа тоже приложила ладонь ко лбу.       – Пешком – пожалуйста. По самому краешку, недалеко и недолго – рано или поздно соль треснет, и станешь вязнуть.       – Тогда зачем мы здесь?       – Пытаюсь определить направление, по которому они решили сразу рвануть в пески, не возвращаясь через Дуз. Трасса по-любому огибает солончак со всех сторон, а раз их никто на ней так и не встретил...       – Понятно. Чувствуешь что-нибудь?       – Возможно... Финик, а ты?       Ослик, всё это время смирно лежавший в машине, пошевелил ушами и кивнул.              Дюны эрга могут достигать высоты до трёхсот метров. Маневрировать по ним очень тяжело, а потому пусть лучше это делает специалист, проводящий в песках бОльшую часть своей жизни и знающий, как не жечь бензин попусту, нехватка которого в самый нужный момент может стать смертельно опасной. Опытный гид поведёт машину со скоростью, достаточной, чтобы подняться на высокий бархан, но при этом не взлететь в воздух, оказавшись на вершине – тогда машина перевернётся и... будет плохо.       На самом деле в Сахаре на джипах не «ездят», а «ходят». Как можно аккуратней, со всей осторожностью, но при этом и без лишних колебаний.       Вздымаюсь на гребень так, чтобы машина сама перевалилась на другую сторону и сама поползла вниз по крутому склону, продолжая вращать колёсами и увлекая песок вместе с собой. В самом низу даю газ, чтобы выскочить из сползающего песка, не уткнуться бампером, не завязнуть, и по инерции с ходу подняться на следующий гребень, на котором надо опять замереть. Главное, не останавливаться не вовремя, а в целом просто.       Для меня.       Другие пусть о специалистах не забывают. Иначе...       Можно увязнуть, можно опрокинуться, можно попасть в песчаную бурю, которая никогда вас не спрашивает – просто накрывает и всё. Ветер в Сахаре постоянен, он дует почти всегда, и на сто дней может прийтись только шесть абсолютного безветрия. Он тревожит пески, поднимает тонкую вездесущую пыль, портящую приборы.       А ещё не знаешь, с кем можешь встретиться – этот риск не постоянен, но он есть: у братца Асада как-то было захвачено, а потом освобождено спецназом несколько групп европейцев, которые путешествовали по пустыне без гидов.       Плюс змеи, скорпионы, зыбучие пески, испепеляющий зной...       Мотор джипа натужно урчал, когда Мунир заставлял его в который раз вскарабкаться, а потом сползти по текучему шуршащему склону. Наташа, надёжно пристёгнутая ремнём, старательно держалась руками за края сидения и слушала, как ослик сзади тихонечко икает, уткнувшись носом в спинку водительского кресла.       – Слушай, почему мы не пошли пешком? – спросила, когда джип дёрнулся особенно натужно и Финик икнул совсем уж жалобно. – Так было бы быстрей, мы ведь можем...       – Можем, – Тунис кивнул, – но с человеческой скоростью мы теряем время, а с нашей... Сказку о бабушах-скороходах помнишь, которые за шаг покрывали по десятку лье? Ну вот. Широко шагая можно попросту не заметить что-то действительно важ... Так, а это что?       Повернул голову влево, присвистнул и...       Гулко хлопнуло.       Джип пошёл юзом, пополз, стал заваливаться.       Мазари, выворачивая руль до предела, рванул ручник и машина, описав немыслимый вираж, содрогнулась и замерла, постанывая от напряжения, потому что мотор продолжал работать.       – Что...       – Накликал, – сообщил Мунир и, кажется, выругался сквозь зубы, неразборчиво, но от души. – Выходим, Наташ.       Выбравшись наружу, она поняла причину остановки.       Оружие смотрело на них внимательными прицельными зраками и требовало поднять руки. Люди, укутанные в плащи, держали его цепко и привычно.       Это выглядело бы как дурное кино, дешёвое и клишованное, но именно здесь и сейчас, в реальности песка и пронзительного небосвода, где уместна лишь полная безлюдность, не совместимая с открывшимся глазу визуальным диссонансом, девушка не чувствовала ничего фальшивого и терялась, ощущая свою даже уже не чужеродность – абсолютную невозможность. Пустыня и физическая опасность сочетались, они со всем этим – нет.       Можно было ухватить Мунира за ворот, сделать широкий шаг к горизонту, одним махом отделяя себя от беды, но Наташа уже заметила то же, что Мазари – ещё один джип, изрядно покорёженный и почти целиком ушедший в на первый взгляд совершенно ровную прогалину. Зацепив его крюками на длинных ремнях, люди с оружием, похоже, старались извлечь машину из зыби.       Наташа почувствовала, как сердце сжалось от этого более чем наглядного доказательства возможной судьбы пропавших.       Финик за её спиной вывалился из задней двери, шлёпнулся на песок, попытался подняться, не устоял и снова душераздирающе икнул.       И совершенно невозможной, невероятной в данных обстоятельствах мизансценой разлился по воздуху звук, который никак нельзя было ожидать – общий негромкий смех.       Мунир поднял руки и выкрикнул что-то всё на том же, совершенно непонятном ей языке.              Воинствующие кочевники в наше время отнюдь не данность, но и не редкость, как можно подумать. Иногда вы можете без затей проехать мимо них по удобной дороге и только подивиться, что кто-то всё ещё ведёт этот, по расхожему мнению, примитивный образ жизни, передвигаясь со стадами вдоль зелёных предгорий и ночующих в палатках и шатрах. И вы даже не заподозрите, что этих людей всё ещё нанимают сопровождать караваны с ценными грузами, спешащими пересечь Великий Эрг там, где обычно никто не ходит.       Груз может быть совершенно любым, и возможность услуги, которую дети песков способны оказать, зависит лишь от их общей духовной чистоплотности.       Старик, завёрнутый в плащ, идёт ко мне с достоинством вожака, который водит своих людей уже не один десяток лет и пока никто не осмеливается предложить ему дать дорогу более молодым и сильным. Глаза, подобные выцветшим камушкам сапфира, смотрят по-ястребиному зорко и пронизывающе. Так глядят, когда хотят понять, что несёт вам навстречу несомненный чужак, какие мысли скрыты под его, возможно, неверной головой, как он заговорит и что нужно с ним делать.       Человечек в тёмных очках, бегущий за стариком по песку, определённо гневается, размахивает руками и вообще ведёт себя слишком категорично для того, чья жизнь и успех целиком и полностью зависят от благоволения проводника, сопровождающего вас больше как заботливый хозяин, нежели чем оплаченный наймит. Из его сердитых эскапад я понимаю, что они и так непозволительно задержались, что не было нужды делать остановку и выковыривать из песка безнадёжно испорченный «танк», и...       Старик останавливается напротив, смотрит, словно ждёт, и я решаю заговорить первым.       Поприветствовать. Пожелать здоровья. Не лукавя, объяснить, кто мы и что здесь делаем, что нас интересуют только пропавшие люди и не встречал ли их почтенный клан.       Старик слушает, прижимает руку к груди, возвращая приветствие, но глядит всё ещё слишком внимательно для того, кто считает, что церемонии улажены, а инцидент исчерпан.       Раскалённое небо над нами почти чёрное, пронзительный ультрафиолет льётся с него непрерывным потоком, и я даже думать не хочу, как белокожая Наташа, пусть и укрытая с головы до пят слоем тонких лёгких одежд и защитным кремом, перенесёт его избыток.       Что ж, легендой больше, легендой меньше... Я вообще не уверен, что знаю их все до единой, хоть и живу на свете поболе, чем пара тысяч лет.       Протягиваю руки – запястьями сперва вверх, а после вниз.       У старика расширяются глаза, когда чужую кожу начинают расчерчивать узоры, в основе которых чистая геометрия – круги, треугольники, ромбы, прямые и зубчатые полосы, точки и чёрточки. Скрещиваясь, пересекаясь, они образуют символы, в самом начале вспыхивающие солнечным золотом, чтобы, остывая, темнеть, наливаться чернью и синью подобно окоёму над нашими головами. Насытясь, они расползаются по моему телу, особо собираясь на щеках, на лбу, на подбородке, окольцовывая щиколотки и голени.       Когда невозможный танец узоров прекращается, старик с возгласом радости раскрывает объятия.              – Когда они сюда пришли, здесь была только машина. Вполне неплохая, если считать, что её можно разобрать и продать по частям, – Мазари снял с багажника запаску и принялся возиться с колесом. – Похоже, люди успели из неё выбраться, – вздохнул, – и теперь вынуждены передвигаться пешком. Если им повезёт, то не так далеко отсюда – по меркам кочевников, разумеется – есть небольшой оазис. В нём они смогут хоть сколько-нибудь продержаться. Если, конечно, двигаясь в ту сторону, не промахнутся.        «И если повезёт» – ещё раз уточнила про себя Наташа, но вслух сказала другое:       – Ты чувствуешь их?       – В той стороне, но очень плохо. Значит, им очень не хорошо.       – Да, у меня то же самое... – помялась, добавила: – Может, объяснишь?       – Что?       – Что... это всё было?       – Это-то? – сняв болты, он теперь ловко скручивал колесо. – Память предков. Понимаешь, когда-то давно люди существовали племенами. Племена могли соседствовать как мирно, так и не очень. Кто-то придерживался вассально-зависимой клановости, кто-то не признавал вообще ничего, кроме права сильного. Так что вопрос идентификации был довольно острым – зачастую от него зависели жизни целых поселений. Поэтому в какой-то момент одни люди стали использовать нехитрые украшения, собранные в особой последовательности, а другие – татуировки. Неся в себе однозначный сакральный смысл, тату определяли также и родовую принадлежность, помогая понять, с кем предстоит иметь дело.       – То есть, ты...       – Что-то наподобие. Слова могут говорить щедро и не всегда правду, душа никогда не врёт. Почтенный Мансур прочёл меня тем языком, которым когда-то владели все его предки без исключения. Сейчас это удел редких избранных, – вздохнул, – большие города быстро забывают то, что ещё помнят в маленьких деревнях. Хотя для большинства это махровый анахронизм: все эти чёрточки и точки, стрелы и солнца, кресты и звёзды.       – Даже так?       – Да. Когда в эти земли пришёл ислам, тату, как атрибут язычества, попало под однозначный запрет. Не богомерзкая символика убережёт тебя от джинна и шайтана, но лишь чистота веры и искренняя молитва.       – Понятно. А я думала, что традиция татуировки присуща только берберским женщинам.       – От сглаза и болезней, для лёгкой беременности и благополучных родов, против одержимости и неудач. Но кому не хочется быть защищённым? Так что когда-то мужчины тоже их делали... ну, кроме тех, что для беременности и родов.       Наташа невольно рассмеялась. Покачала головой:       – Удивительно, что он тебя самого за шайтана не принял – с этим саморисующимся биеннале.       – От шайтана можно отмахнуться рукой – настоящему правоверному он не способен причинить вреда, наоборот, всячески попытается избежать контакта, потому что человек способен раздавить его в голой ладони. А мы ведь обнялись. А о тату против одержимости ты уже знаешь.       Мунир, закончив возиться с запаской, горестно зацокал языком, увидев, что за время операции джип логично завяз в песке, и обернулся, услышав деликатное покашливание.       Кочевники в несколько рук помогли им откопать застрявшую машину.       – И что, прострелив колесо, они теперь вот так просто нас отпустят?       – А зачем нас задерживать, если мы им не враги?       – О.              * * *              Финик снова вздыхает и пытается пожевать мне волосы, джип переваливается через барханы, а Наташа пробует украдкой рассмотреть в боковое зеркало свой заметно покрасневший нос.       Снаружи начинает темнеть, и я опасаюсь, что остановиться на ночлег нам всё же придётся. В другой раз это было бы донельзя романтично и, как выразился бы Мсье, более чем удачно для искусного флирта, но сейчас в моих мыслях только бедняги, которые, если не подводит чутьё, всё ещё тщатся спастись от собственной глупости.       – Что будем делать? – осведомляется Наталья, когда вокруг становится чернильно-густо, и фары рассеивают этот мрак на глубину, достаточную лишь для того, чтобы видеть, что несётся под колёса в довольно узкой полосе света. И я, конечно, могу нечеловеческим образом чувствовать зыбучие ловушки, ужас которых отдаётся холодом по загривку одновременно с хрустом песка на зубах, но меня не слишком радует перспектива проверять эту свою особенность вплоть до рассвета. Тем не менее, я должен.       – Если за полчаса не доберёмся до оазиса, остановимся ненадолго, перекусим и снова двинемся, «слушая» как можно сильней.       – Хорошо.       Десять минут, ещё десять, ещё... Глушу мотор, останавливаю джип. Выбираюсь наружу, чтобы достать из багажника тёплые шерстяные плащи-кашабии и одеяла, и Наташа торопливо кутается в них – по ночам температура в песках преодолевает нулевую отметку, опускаясь до отрицательных величин, и горе тому, кто не сумеет здесь согреться.       Финик вылазит следом и, встряхиваясь, тянется за предложенной лепёшкой, жуёт с видимым удовольствием.       Забираюсь назад в салон, протягиваю спутнице круглый хлебец, передаю воду и некоторое время мы, как и Финик, молча счастливо работаем челюстями, успокаивая, наконец, напомнившие о себе желудки.       – Как думаешь, где мы сейчас? – Наташа натягивает сползающее одеяло на согнутые колени и аккуратно отъедает от лепёшки ещё кусочек.       – Как где? – пожимаю плечами. – В Сахаре, разумеется.       – Я не об этом. Мы ведь довольно долго ехали, по всему выходит, что давно миновали твои территории и теперь, наверное, у... Асада?       – Аа, ты об этом, – снова пожимаю плечами. – Скорей всего, так и есть, но...       – Что?       – На самом деле мы посреди стихии, Наташ. А стихия не расчерчивается границами – она необузданна, непостоянна и не слишком приветлива с незваными гостями.       – Ты говоришь так, словно Сахара – это женщина.       – Женщина и есть. Коварная и безжалостная, но вместе с тем прекрасная и мудрая, к ней приходят лишь смельчаки. Приходят не ради бахвальства и куража, а чтобы на долгом пути познать собственную душу.              ... Небо над головой такое огромное, такое низкое и так часто усеяно звёздами, что чувствуешь его уже не как далёкий купол в вышине, но как дымчатую от скоплений трёхмерность, сквозь которую можно протянуть руки – и светила станут задевать рукава. Безбрежный светящийся простор обнимает возлюбленную Землю и полыхает в божественном ликовании.       Наташа, застыв, словно сама – каменное изваяние, вслед за мной смотрит в неописуемую, дышащую огнём творения бездну, и тоже, кажется, не смеет пошевелиться лишний раз. Две песчинки в абсолютной тишине, два мига в океане вечности...       Мы оживаем только тогда, когда у самого горизонта будто движение намечается, будто что-то невидимое, но несомненное, проходит там, на миг застилая собой звёзды. В груди сдавливает от волнения, но я не спешу искать укрытия – песчаная буря бесформенна, а то, что движется в нашу сторону, имеет вполне конкретную форму, которую всё ещё сложно разглядеть, не смотря на то, что по мере приближения она будто бы подрастает...       Ближе.       Ближе.       Ещё ближе...       ... Пока совсем рядом с нами, отразив небесный свет, безмолвно и бесшумно не проходит гигантская львица, серебряная от луны. Лишь на миг поворачивает голову, равнодушно скользнув по нам жёлтыми, словно пески, глазами, оскаливается на мгновение и продолжает движение, перестав замечать.       Переваливает через ближайший бархан и исчезает, кисточкой хвоста на миг задевая край небосвода так, что с него стремительно низринулся звездопад.       Вместе со звездопадом приходит шорох, шелест и... запах влаги.       Глаза у Наташи огромные и чёрные, шёпот – одними губами:       – Муни...       Подобрав края плаща, я мчусь по песку туда, где исчезла за горизонтом Безжалостная Охотница, взлетаю на гребень бархана и...       Наташа, запыхавшись, нагоняет меня мигом позже, останавливается и, вглядевшись в ту же сторону, спрашивает дрогнувшим голосом:       – Муни... Это же костёр, Муни?              * * *              Финик похрапывает, высунув нос в окно и уложив морду на опущенное стекло, и его совершенно не беспокоит, что встречный ветер треплет уши.       Наташа, время от времени трогая пальцем налепленный на нос кусочек газеты, возится со смартфоном, внимательно изучая в нём такие знакомые геометрические рисунки на лицах женщин.       Веду машину и время от времени напеваю, чувствуя себя как у райских врат.       Как хорошо успевать вовремя...       Наверное, Наташины дети потом долго будут думать, почему им стало так стыдно, когда молодая женщина, помогающая им забираться в вертолёт, ругала их безудержно и казалась такой родной, хотя на деле они вовсе с ней незнакомы.       Но как бы вы чувствовали себя перед разгневанной, но любящей матерью?       Думаю, не смотря на национальную рознь, остальные, кто ещё мог понимать человеческую речь и не бредил, ощущали то же самое – женщины удивительным образом умеют донести до вас вашу глупость на любом языке планеты.       Пустынные бури могут быть и затяжными, и очень короткими. И короткие не менее страшны. Воющая мгла налетает, превращая светлый день в непроходимую ночь, вездесущий песок набивается во все щели, проникает в салон авто, умудряется оказаться даже в, казалось бы, намертво запечатанных пластиковых пакетах, где спрятаны планшеты и смартфоны...       Ребятам повезло, что буря была ОЧЕНЬ короткой, иначе они рисковали навсегда превратиться в безмолвную безымянную могилу, погребённые заживо.              – Мунир? – голос Наташи заставил спутника вынырнуть из постфактум горестных дум.       – М?       – Ты говорил, что сакральные тату у мужчин и женщин рознились, если дело касалось половых особенностей, но вот этот символ, – указала пальцем в экран, – кажется, определяет женское начало... Если, конечно, я верно перевожу с французского.       – И?       – Я его тогда точно на тебе заметила.       Мазари фыркнул и лукаво глянул на неё одним глазом.       – Говорят, что когда-то Америка был краснокожим.       – И что?       – Может, когда-то я был девочкой?       Теперь фыркнула она:       – Я хорошо помню, как ты рассказывал, что был тем ещё сорванцом.       Он поглядел ещё лукавей.       – Это мешало мне быть девочкой-сорванцом? Ты знаешь, что Тунис – женское имя?       Наташа уставилась на него, как на чудо-юдо, потом сжала пальцами переносицу:       – Тунис – твоя столица, и я вполне допускаю, что это может быть дама любой красы и статей, но персонально тебя именуют Tunisia.       – Лингвистическая особенность, – он небрежно махнул рукой. – Зачастую нас формирует наше окружение. И в час беды, когда женщина начинает слишком сильно зависеть от воли и желаний окружающих её мужчин...       – А если честно?       – А это важно? Тогда позволь я ещё напомню, что сперва у берберов царил матриархат, и социально-политические дела устраивали отнюдь не охотники и пастухи.       Рассмеялся.       – Королева, неужто это и впрямь так важно?       Она покусала губу.       – Нет, наверное, – отозвалась неуверенно. Вздохнула: – Эх, хотела бы я поглазеть на морских свинок на бедуинском рынке.       – Непременно поглазеешь, о белейшая, – добродушно сообщил Мазари и, взвизгнув, подскочил на сидении от красноречивого щипка за бок. Джип при этом даже не дрогнул.       Наташа облизала подсохший газетный клочок и сурово налепила обратно на нос.       – Я вовсе не дразнился!       – Доказывай теперь.       – Божественная, у меня лучшая косметика в мире – завтра же всё пройдёт!       – Тебе лишь бы что сосватать.       – Клянусь, ни пятнышка не останется!       – А если останется?       – Ну, тогда... Научу тебя самым тайным символам – везде за свою примут.       – Даа-а?       – Истина! Я тебе на Финике покажу – раскрашу татушками, и увидишь, как он и сквозь стену пройдёт.       Наташа рассмеялась и легонько поддала его локоть своим.       – А если не пройдёт?       – Тогда приду на ваш прощальный вечер танцевать.       – Танец живота?       – Возможно. Но лучше ты потом своими глазами всё увидишь.              -----------------------------       Дуз – большой по меркам южного Туниса город, который исторически являлся местом пересечения караванных путей. Сейчас знаменит как крупнейший поставщик тунисских фиников и популярное туристическое направление. Носит второе название «Ворота в Сахару», и именно здесь проходит граница Большого Восточного Эрга.              Эрг – арабское слово, которым называют большие участки пустыни, покрытые только песком. Переводится как «песчаное море» и обозначает настоящую пустыню. Большой Восточный Эрг – самый крупный эрг в Сахаре, которая складывается не только из песка: в Марокко, например, Сахара представлена глиняно-каменистой пустыней, где никаких барханов нет.              Шот эль-Джерид – солончак на юге Туниса, место, куда туристов возят изумляться пустынными розами и наблюдать миражи. В частности, наш гид убеждал, что если смотреть на горизонт достаточно долго, то обязательно увидишь мчащийся паровозик.              Знаменитый «Лис Пустыни» Эрвин Роммель действительно совершил практически невозможную вещь – когда-то через Шотт эль-Джерид проходили берберские караванные тропы, по которым торговцы финиками, солью, коврами и прочим держали путь в страны Черной Африки. Такие походы были очень тяжелы и опасны: не имея навигационных приборов, ориентируясь только по звездам и очертаниям гор, торговцам нужно было безошибочно найти верный путь через солончак. Для этого они даже нанимали за огромные деньги опытных проводников. Неверный шаг в сторону – и караван погибал мучительной смертью в соленом болоте. И таких случаев было немало...       Сейчас вдоль дороги-дамбы тянутся колышки, отмечающие тропу, по которой двигались немецкие танки.              Бабуши – аутентичные остроносые туфли.              Лье – французская мера длины, равная примерно 5,6 км              В текущей главе и далее использованы цитаты из книг Н.А. Сологубовского о Сахаре и Ливии.