И тысячи лет мало

      Так и судьба – пришла и ушла,       В разных одеждах она,       Или светла, или темна,       Вопль и тишина,       Песня она, а порою стон,       Радость и горькая тень.       Верно, что в сговоре с ночью судьба,       Но побеждает ...       Гудок за окном пронзает тишину, сотрясает стекло за приоткрытой ставней: нахальный и наглый, насмешливый и издевательский.       – Потому что ночь темна и полна ужасов, – скривившись, бормочу теперь разве что не всему миру известное, откладываю книгу и подхожу к окну.       Вереница лаково лоснящихся чёрных машин появляется из-за угла этаким президентским кортежем, внушительным и неторопливым. Блестят хромированные детали, бликуют тонированные стёкла. Сей манерный выезд нарочито демонстрирует несомненное богатство, где каждая единица измерена не одной сотней миллионов миллим. Спасибо хоть, что эта претенциозная кавалькада пытается демонстрировать степенность, а не мчится как обычно – на скорости, сбивающей с прохожих головные уборы и треплющей подолы кафтанов и джебб.       В лючок на крыше возглавляющего колонну авто по пояс высовывается до зубовного скрежета знакомая фигура и ревёт во всю глотку, заставляя уже не только стекло, но и деревянные ставни задребезжать сверху донизу:       – Асляма, братишка! Это я! Ты мне рад?       Асад может явиться на отдых в любое время, а не только по окончании Священного Месяца.       Асад считает, что лучше всего сможет отдохнуть не где-то там, а только у меня и что для меня нет лучшего гостя, чем он, Асад. При этом считает так совершенно искренне, поскольку визиты свои (больше похожие на набеги) совершает исключительно с чемоданами, полными денег. И это отнюдь не метафора – если динары не торчат из всех щелей, значит, Асад уминал их ногой, чтобы потом просто вытряхивать и сорить направо, налево.       Для частного сектора моей экономики нельзя пожелать лучшего, да проблема в том, что Асад неизменно ведёт себя как старший брат, у которого в родственниках одни женщины, обязанные всячески ему угождать, прислуживать и ублажать. Вот только в семье женщина следует своему долгу, а тут Алжир осыпает вас деньгами, а потому считает себя правым вытворять всё, что заблагорассудится.       От постоянной его кичливой похвальбы собственным богатством у меня оскомина на зубах.       Спасибо, что хоть перестал носиться по улицам верхом на верблюде, паля в воздух и пугая обывателей. Раньше и до этого доходило, и стоило большого труда умерить пыл выходок дражайшего родича, да ещё так, чтобы не разобиделся. Разобиженным Асад вообще теряет голову.       Посели получше, накорми повкуснее, своди в хамам, развлеки беседой и не кисни от шуточек, которыми Асад тебя завалит, неизменно подчёркивая своё положение. В общем, по его логике он должен сидеть на шёлковых подушках на золотом троне, а я у его ног с кистью винограда в руках. Причём, не просто ягоды ему подавать – а прямо в рот совать, на язык укладывать. А прожуёт да проглотит он как-нибудь и сам.       Я бы сбегал от него под благовидным предлогом государственных дел, но где это видано, чтобы любимый брат не уделил наилюбимейшему брату хотя бы толику своего драгоценного времени? Это, минимум, не гостеприимно!       – Мунир, мясо сыровато!       – Мунир, ещё бутылку!       – Мунир, баклава суховата!       – Что за кошкин плач?! Громче музыку, громче!       И сам пускается в пляс, разошедшись не на шутку и разве что на улицу не выбегая, чтобы ухватить там за руку первую попавшуюся красотку и назойливо пригласить разделить с ним трапезу.       На самом деле мне будет очень любопытно посмотреть на фингал, который непременно расцветёт под налитым вином и удалью оком Асада, если на его пути окажется Наташа. С ещё бОльшим интересом я полюбуюсь, как братец эту трагедию переживёт.       Но видимо у Всемогущего сегодня слишком хорошее настроение – оттанцевавшись, Асад хлопается на подушки, тянется за бутылью и с видимым удовольствием глотает первосортный «Магон», не обращая внимания, что вино течёт по бороде и усам. Хлопает кубок о стол, осведомляется:       – А ты что ж?       – Твоими молитвами, – сообщаю сдержанно, прикидывая, сколько ещё нужно налить, чтобы наш буйный лев захотел прилечь в тенёчке.       – Я о том, почему не пьёшь со мной? Неужто недоброе задумал, чёрные мысли скрываешь, коварные да лукавые?       – Какие? Ткнуть тебя ножом и завладеть чемоданами?       – Хотя бы, – хитрый взгляд полон незамутнённого самодовольства. То, что «тонкая шутка» на самом деле очень сильно меня оскорбляет, Асад как обычно не видит в упор.       Пожимаю в ответ плечами:       – Не хочу сразу начать спотыкаться.       Хохочет, видимо, посчитав, что тем самым я хвалю его выносливость, снисходительно треплет по плечу:       – Братиииишка... Сколько бы времени ни прошло, а ты всё так же осторожен, как девица под покрывалом. Ну-ну, не супься, не пристало хозяину шуткам гостя обижаться, гость может подумать, что он – не желанный гость! – и добавляет, запуская руку глубоко в карман и прямо на пол рассыпая покатившиеся монетки: – В конце концов, гость без благодарности не оставит, гость знает правила.       В общем, я покупаю твои услуги, а ты поёшь и танцуешь, хребет на восемь частей переломив, чтобы льстивей извиваться.       Давно пора привыкнуть, что Асад каждый раз меня изумляет: сам считаясь радушным, щедрым и донельзя внимательным к гостям, ценящим от гостя ответную учтивость, он, тем не менее, в моём доме превращается в кого-то, невоспитанного до крайности. Но я всё равно поражаюсь, словно ребёнок.       Едва удерживаюсь, чтобы не морщиться:       – Можешь не благодарить.       – Вот не обижай меня! Я такой же, как ты, я чту традиции!       Ох, Асад. В моём доме у нас какие-то разные понятия о традициях.       – Кстати, ты всё ещё якшаешься с этим агрессором? Он всё ещё навязывает тебе своих стариков, чтобы ты приносил им кофе в постель...       Пенсионеры-то Мсье чем тебе не угодили? На самом деле это ведь так славно – после трудов праведных уйти на отдых и поселиться в климатически благоприятном, удобном и красивом месте.       – ... чистил им пятки и мыл задницы?       После такого заявления блюдо с макрудом я ставлю на столик чуть громче, чем положено. Асад немедленно хмурит брови и строго заявляет:       – Ты это брось! Если считаешь нужным ублажать этого златошёрстого нахала, изволь и ко мне относиться подобным образом!       ... Многомудрый! Терпение, конечно, добродетель, но я сейчас ударю дорогого гостя вот этим блюдом прямо по голове! И получу от этого немалое удовольствие, прости и помилуй!       Асад, похоже, замечает, что я закипаю, и заявляет ещё строже:       – Я не прошу мыть мне задницу, но хотя бы кушанья подавать изволь с почтением!       Мда... Кажется, он так и не смог перестать видеть во мне младшую сестру.              . . .       Пакетик со сладостями можно нести в одной руке, поскольку я не планирую объесться и утратить аппетит перед добрым ужином.       Его мне и без меня испортят.       Снова это невозможное гудение: авто несётся так, будто его водитель собрался на первом же ухабе подпрыгнуть, взлететь и устремиться через стратосферу штурмовать Эльмерих. Музыка в салоне даже сквозь поднятые стёкла наполняет окружающее нестерпимым грохотом.       Да чтоб тебя!       Пронзительно свистнуть я могу запросто. Руку задрать очень похоже на то, как если бы в ладони действительно лежал полицейский жезл – легко! Что самое удивительное, авто даже останавливается.       Просто дай мне повод, дорогой брат! Дай мне повод, и ты сполна насладишься всеми «прелестями» моей каталажки, никакого тебе штрафа на откуп, о нет!       Стекло опускается и сквозь зеркальную черноту солнечных очков на меня нацеливаются очень красные, очень воспалённые и разве что не светящиеся больные глазки:       – ... Приветствую.       – И тебе здоровья. Ты за спидометром следишь?       – Зачем?       Действительно, зачем?       Дёргаю ручку двери, сгребаю за шиворот, тяну наружу так, что защитные шоры с его носа валятся мне под ноги и жалобно хрустят.       – Мунир!! – Асад ревёт, машет ручищами, похоже, собираясь с места в карьер устроить неразумному младшему брату выволочку, но я только встряхиваю его ещё разок и рявкаю в ответ:       – Просто стой!       Он моргает, не в силах понять, почему я ору, потом обиженно сморщивается. Слёзы скапливаются в уголках глаз, того и гляди потекут по щекам и по носу:       – Ты меня не любишь, я знал, что нет...       Мне неудобно, мне стыдно, вы не поверите, но я искренне сожалею, что приходится с ним вот так – совсем не по-доброму. Но если не дать ему пинка прямо здесь и сейчас, то он станет вообще невыносимым и невозможным для общения. Так что...       – Садись, – толкаю братца обратно к машине.       – А? – опять таращится, не понимая, чего я от него добиваюсь.       – На заднее сидение садись, я поведу!       – Зачем?       – Верну тебе человеческий облик!              . . .       Баня прогоняет горести, очищает тело, просветляет душу. Правильная баня превращает вас в союзников. Загорелая задница братца торчит из воды подобно двум упредительным буйкам в купальном месте, пока он, уложив локти на изразцовые края тёплого бассейна, уже собственными пальцами сощипывает с крупной грозди сочные виноградины и жуёт, блаженно прижмуриваясь.       – Ммм... Муни, ты чародей. Я думал, эти трубы в моей голове никогда не умолкнут.       – Как может умеренный и разумный человек вроде тебя превращаться в такую невоздержанную и глупую скотину?       – Эй!       – Хорошо, просто в идиота.       – Не напрашивайся на трёпку, – грозно сообщает Асад и торопится запихнуть в рот полную горсть ягод. Видимо, чтобы после использовать руку как орудие возмездия, которое сдёрнет меня в бассейн за ногу.       – Да простит Всемилостивый мою резкость, – на всякий случай отодвигаюсь подальше, и брат следит за моим движением с досадой, но и явным одобрением выбранной тактики. Подтягивается на руках и усаживается на бортик, потоки воды сходят с него подобно весеннему водопаду в горах:       – Как могу, спрашиваешь? Устаю, наверное. Так устаю, что благоразумие теряю.       Собственно, чему тут удивляться? Алжир – достаточно крупное и до сих пор лакомое государство Магриба, способное упрямо гнуть свою линию вопреки запросам политических партнёров, которые одновременно могут быть вашими серьёзными противниками. Достаточно вспомнить, что когда всё в том же злосчастном две тысячи одиннадцатом Мсье и его союзники потребовали для самолётов коалиции неоспоримого свободного пролёта на территорию Ливийской Джамахирии через территорию Алжира, Асад в самой категоричной форме им отказал.       Да что там в чём-то отказать... Французского консула опахалом по голове шлёпнуть – объективная реальность. Правда, привело это к довольно печальным для Асада последствиям: Мсье, давно искавший возможность избавиться от обязательных налогов, которыми на территории Алжира облагались его торговые компании, использовал сей довольно комичный эпизод для начала полномасштабной агрессии, в результате которой и Асад, а вслед за ним и я превратились во французские колонии. Что ж, за внешним обаянием и общим приятством Мсье умело скрывал довольно железную руку, пусть и в бархатной перчатке.       – Чему смеёшься? – Асад стреляет в меня виноградной косточкой, а я хихикаю уже вслух.       – Так. Вспоминаю, каким строптивым ты мог бывать.       – Да я и сейчас кому хочешь... что ты там вспомнил?       – Прости, брат, драться веерами пристало только женщинам.       – М-мальчишка! Да я сейчас тебя голыми руками!..       Воду в бассейне мы и без душистого мыла взбиваем чуть ли не в пену, банщики только руками всплёскивают, дожидаясь, когда нарезвимся и направимся уже, наконец, по массажным столам.              . . .       Финик приветливо суёт нос в ладони Асада, а тот с радостными возгласами принимается теребить его и гладить, и удивительно, что слово «ишак» из его уст ослик воспринимает разве что не с фамильной гордостью. Прядает ушами, кивает головой и разыскивает по карманам неизменные лакомства.       – Ну-ну, – ворчу, разрушая эту идиллию взаимной любви, – полно. Нечего баловать этого бездельника, он обожрётся и окончательно откажется работать.       – Почтенный ибн Инжир слишком вежлив с таким ослом, как ты. Он ни за что не скажет, что лишь благодаря ему ты привлекаешь взоры красивых девушек.       Закатываю глаза:       – Тебе он не скажет, что лишь рядом со мной они вообще смотрят в твою сторону.       ... Почему бы двум славным сынам не скрестить меж собой сабли? Забава не хуже прочих. Асад наступает, я отхожу, я наступаю – он пятится. Хитро так пятится, танцующим своим шагом, мягким и стелющимся, завораживающим и сбивающим с толку. Но кому как не мне знать эти хитрости, уловки и увёртки?       Звон клинков, стук подошв о почву.       Вообще-то нормальные люди после хамама поединков не затевают. Но разве мы нормальные люди? Вся наша история – цепь взаимных притязаний, обид, поддержки, споров, согласий, союзов и ссор. Когда Асад хочет уколоть побольней, он припоминает, что от моих ещё недавних территориальных претензий откупился с помощью презренных денег, что, по его мнению, не пристало ни одному льву, да что взять со слабой девчонки?       Я могу припомнить ему и злее, и больнее, да вот только надо ли оно мне? К тому же иссечённое в нескольких местах платье уже само по себе достаточное Асаду наказание – он столь самозабвенно (и не без причины) считает себя лучшим из нас воином, что забывает, как «слабая» девчонка когда-то давным-давно в драке не по разу расквашивала ему нос. Но кто считает?       ... Потом мы стоим, тесно прижавшись лбами, дышим сбито и яростно, и Асад, в который уже раз зарываясь пальцами мне в волосы, шепчет, зажмурясь и ничуть не стыдясь:       – Всё было так просто... Так просто, Муни... Мы дрались до крови и перевязывали друг другу ссадины, я искал этих глупых овец по ущельям, а потом в который раз твердил «Мерак, Дубхе, Альрукаба»: всё то, что ты запоминал с первого раза... А сейчас я должен вымеривать улыбки и быть воздержанным в речах, чтобы кому-то не пришло в голову, что мои земли... недостаточно свободны для меня же самого... Так кто мы теперь, Муни, а? Кто ты? Кто я?       – Мы – это мы. Ты тот, кого могут услышать, – отзываюсь тем же шёпотом и короткими резкими движениями обеих рук глажу жёсткое щетинистое лицо напротив. – Тот, кого слушать будут, и кто сумел привести Ивана за стол переговоров Садыка. Ты намного больше даже тогда, когда считаешь, что это не так. Помни об этом.       – Я пытаюсь не забывать, Муни. Видит Аллах, я пытаюсь это каждый день! Но моя душа кровоточит, я отчаиваюсь её усмирить!       ...Терпения прошу у тебя, о Милостивый и Благосклонный, терпения и мудрости для всех нас.              * * *              Пески ещё ледяные и полные теней, хотя откуда бы им взяться в ночь совершенного новолуния? Тем не менее, длинные барханы с одной стороны черны, будто сажа, а с другой невозможно светлы.       Я прихожу сюда каждый раз, когда душа не может успокоиться ни от жасминового чая, ни от хорошей книги. Душа мечется и ищет, и никак не может найти, и только тут, в месте, где время остановилось навсегда, утихает ненадолго и ровно до того мига, как за спиной раздастся шаг. Один-единственный шаг, я жду его изначально, но каждый раз не могу услышать раньше, чем к горлу прижмут узкий клинок.       – Что ты забыл здесь, Мунир?       – Не знаю, – отзываюсь честно, стараясь не шевелиться лишний раз. Аджмаль всю жизнь был непредсказуем, а теперь, за годы хаоса и боли, сделался... Нет, ещё не безумцем, но предельно подозрительным. Каждое чужое слово он пытается оценить во всех возможных аспектах, чтобы решить, несёт ли оно угрозу, и если несёт, то какую именно.       Мы друг друга не то чтобы не любим... Ещё во времена османского патронажа Аджмаля развлекало поддерживать то одну, то другую сторону в спорах между Асадом и мной, выступать то за него, то за меня. Иногда он делал это настолько невпопад, что оставалось лишь гадать: он издевается или просто не понимает, что настраивает против себя сразу нас обоих?       В настоящем... Всё странно. До семидесятого года прошлого столетия большинство наших с Аджмалем обоюдных претензий и придирок были смехотворно ничтожными.       После революции и прихода к власти Каддафи, он начал стараться всячески усилить своё влияние на моей территории: оказывал поддержку оппозиционерам господина Хабиба, пытался напрямую воздействовать на социально-экономические процессы. Да если бы только на социально-экономические... Ведь неоднократно предпринимал попытки наши два государства объединить.       Асад над этим поначалу громогласно ржал:       – Свататься, что ли, приходит? Пусть очередь займёт, прохвост!       Стоит ли упоминать, что в устремлениях своих Аджмаль неизбежно получал по рукам?       Ах да, ещё часть нефтеносного континентального шельфа мы, например, всё никак не поделим.       Иван на мои рассказы как-то кивнул: «Понятно. У вас что-то вроде добрососедских отношений в коммуналке, когда в комнате слева живёт уголовник-рецидивист, а в комнате справа – мелочный сутяга».       Довольно грубоватое определение, но... достаточно справедливое. Согласно ему, я, наверное, хитрозадый торгаш, умудряющийся замурлыкать рецидивиста до пьяных слёз, а сутягу умаслить пятничным ужином. Тоже отчасти справедливо. Хочешь жить – умей вертеться. Так Иван тоже, кажется, говорит?       Тем не менее, не смотря на все наши с Аджмалем отношения: простые и сложные, злые и добрые, пережившие разных «покровителей» и хозяев, полные и неприятия, и коварства, и издёвок, и обид, мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды с ним поступят вот так, безоговорочно и без колебаний. Объявят сперва врагом свободы и демократии, а затем оплотом деспотии и терроризма.       На его фоне мне, похоже, ещё повезло, свои страсти я, хоть и не без труда, но обуздал. Может быть, сделал это в нужном для «судей» направлении, и лишь потому...       Не знаю. Или просто не хочу знать. Во всяком случае, пока. А Аджмаль... Что ж, в итоге благоборцы получили ровно то, о чём кричали и чего боялись. Нет, Аджмаль не одна большая база заговорщиков и преступников, он разве что не сильней прочих, вместе взятых, хочет чтобы его, наконец, оставили в покое. Дали возможность разобраться с внутренними проблемами и трудностями, позволили вновь спокойно растить хлеб и заботиться о детях, тем более, что ещё тогда, в октябре две тысячи одиннадцатого в Ливии объявили о начале демократического режима, но...       – Не знаешь? – острие поводит по моей шее медленно и отвратно, так ощущаешь тонкий волос, о который можно порезаться столь же болезненно и опасно, как о нож. – Или не хочешь сказать?       – Не знаю, – повторяю и прикрываю глаза, когда клинок ведёт в другую сторону, – наверное, я просто беспокоюсь.       – Ты-то? – смешок неприятный и интенсивный. – О чём ты беспокоишься, дорогой братец? Что ночью я проползу в твой дом и перережу в нём всех, как собак?       – Ты мог бы, – срывается с языка, и клинок нажимает сильней, – так же, как мог бы и я. Но я стою здесь, как стоишь и ты, и мы оба не движемся на животах подобно гадюкам.       Молчание коротко, но за молчанием исчезает и нож.       Аджмаль садится на песок и утыкается головой в кулаки:       – Твои военные стоят у моих границ и не опускают карабины.       – Мои военные должны ждать – это их работа, но ждут они не тебя, а тех, кто только прикрывается твоим именем. Уж мы-то с Асадом знаем, что...       – А, братец Асад, – смешок клокочущий и сухой, – золотой лев благородства... – И тоска, такая тоска в голосе, что мне хочется завыть вслед её обладателю. – Что бы я делал, если бы не он? Маленький, ничтожный, жалкий Аджмаль, обожающий резать языки и избивать в вонючей яме...       – Прекрати! – я готов его ударить, но я не могу его бить. – Никто о тебе так не думает!       – Да что ты, Муни, совсем никто?       – Чужие не в счёт, – помолчав, отзываюсь, уже зная, что за этим последует.       – Чужие? Они тебе роднее нас всех, вместе взятых! Ты заключаешь с ними выгодные сделки и закрываешь глаза на их беззаконие!       Что ж, с Мсье у меня действительно успешные экономические связи, а общая политика довольно прозападная. И, не смотря ни на что, я всё ещё рассматриваю США как возможного союзника против гипотетической внешней агрессии: как бы я к нему не относился в настоящем, но мою независимость, объявленную в пятьдесят седьмом, он действительно поддержал и очень долго помогал финансово. Может, конечно, делал это в пику тому же Мсье и его друзьям-недругам, но... Тем не менее, разрешения на размещение хотя бы одной его военной базы на моей территории я ему так ни разу и не дал. И не собираюсь.       – Аджмаль, – что ещё я могу кроме как сесть на песок рядом с ним? Это не он сейчас говорит, это его злость говорит и обида. А ещё усталость. Непомерная усталость существа, на части раздираемого собственными противоречиями и чужими страстями. – Аджмаль, мы часто друг друга не понимали, но...       – Часто? Никогда, Мунир! Ты никогда меня не понимал, да и сейчас не поймёшь! У тебя нет никакой гордости, ты не крыло, ты жалкое перо великой птицы!       Может быть.       Братья мы очень номинально.       Тем не менее...              – Муниииир! – зов разносится чуть не по всему окоёму, настигает меня и толкает в грудную клетку. – Мунир, сюда!       Трясу головой, не в силах утихомирить звон в ушах, но если не отозваться, Аджмаль будет вопить до тех пор, пока или не оглохнут, или не прибегут, так что я, как обычно, выбираю последнее.       Сделать несколько шагов, стирающих расстояния и границы – не проблема, тем более что Аджмаль сам взывает ко мне, однозначно открывая свободный от всех условностей проход между нашими территориями. А сделав эти шаги я... выпучив глаза и мгновенно задохнувшись, оказываюсь вроде яичницы на раскалённой сковороде Сахары. Воздух вокруг дрожит как зеркальный, в нём, кажется, можно даже увидеть своё собственное отражение, а температура, наверное, градусов восемьдесят, не меньше.       – Ты дурак?! – Аджмаль вылетает откуда-то издали, ухватывает меня за рукав и, сделав те же несколько волшебных шагов, одним махом втаскивает за собой в глубокую спасительную тень. – Нет, ты точно дурак, – сообщает убеждённо и суёт в руки флягу, к которой я и припадаю как паломник, уже собравшийся погибнуть, но помолившийся и вдруг оказавшийся прямо у родника. – Кто же в такую жару шастает прямо под солнцем?       У меня есть довольно существенные, крайне аргументированные и очень эмоциональные ответы на его заявление, вот только мой рот занят горлышком фляги, и я не удивлюсь, если Аджмаль нарочно это устроил, чтобы я не сумел ему вовремя возразить.       – Ммм? – осведомляюсь полезно между глотками восхитительно прохладной воды.       – Просто хотел, чтобы ты это увидел, – братец тянет меня за собой поглубже в скалы, своды которых спасают от пусть и оригинальной, но очень обидной судьбы экстравагантного кушанья.       Послушно топаю за его спиной, выражающей такое довольство и такой энтузиазм, что невольно поддаёшься этим чувствам и шагаешь быстрей, выравнивая шаг и пристраиваясь сбоку.       Аджмаль не один, я вижу и слышу людей – разные лица, разные языки, но все полны восторга точно так, как и братец. Есть от чего: проступают на камнях схематичные, но яркие и подробные рисунки, которым на глаз не просто тысячелетия – они отражение истории, что творилась здесь в ту пору, когда Сахара... Не было Сахары. Та, что царила в этом месте, была полноводна и богата, зелена и щедра, полна жизни и движения, не имеющего ничего общего с торжеством ветра среди голых песков.       Сколько раз потом мы будем вот так ходить – между сокровищниц, отдалённых друг от друга на сотни километров? Сокровищниц немыслимой древности, где на тёмных камнях в петроглифах и рисунках оживает наше общее прошлое? Сколько раз вместе с исследователями и учёными мы станем качать головой и восхищённо цокать языками, проваливаясь через бездны тысячелетий?       Дух захватывает от огромных, до двух метров высотой гравюр диких зверей и бегущих охотников, стреляющих из луков. От фресок, на которых разными красками тщательно выписаны бытовые сцены и одомашненные животные: стада тучных коров, коз, овец. От грозных картин мчащихся верхом гарамантских всадников.       Изображения наслаиваются одно на другое, переплетаются, дополняя или контрастируя друг с другом. Созданные руками неизвестных мастеров, они образовали уходящую вглубь тысячелетий нить, связавшую нас с людьми, жившими на заре истории Человечества.       – Смотри, смотри, – Аджмаль указывает то на фреску, изобразившую, похоже, игру с быком, когда человек, перепрыгнув через рога животного, вскакивает ему на спину, то на картину, где другой человек стоит перед жирафом, вскинув руки и словно бы пытаясь объясниться с пятнистым четвероногим, – смотри, Муни, они не только приручали их, они искали с ними общий язык. Как думаешь, мы могли бы так же?       – Что? Разговаривать с жирафами?       – Не просто разговаривать – понимать.       – Фантазёр, а? – я улыбаюсь, невольно захваченный его энтузиазмом.       – Ты сам подумай, если бы мы умели разговаривать с ними, то неужто не смогли бы так же легко объясняться друг с другом?              Если бы...       Мы сидим спина к спине и греемся, молча, безнадёжно, просто потому, что иначе никак. Аджмаль, похоже, то ли не счёл нужным разводить костёр, то ли не захватил спички, а у меня и подавно с собой их нет. Может быть, я не рассчитывал сидеть здесь всю ночь, может, наоборот, только на это и уповал.       – Знаешь, как Наташа назвала Вау ан-Намус? – спрашиваю невпопад, в общем, не рассчитывая на ответ, но он приходит, пусть и с небольшой заминкой:       – Показывал Затерянный Мир? Без меня?       – Нет, просто рассказал о нём. Как я могу показывать что-то, если мне оно не принадлежит?       – ... да и мне, в общем, тоже. Покажи, если хочешь. Но только так, как и я – приведя в три шага. Простым ходом сейчас лучше не... – умолкает, опять напрягается, но я делаю вид, что ничего не заметил.       Вау ан-Намус – это кратер гигантского древнего вулкана, который десятикилометровым овалом охватывает лежащую в его жерле долину. В ней находится ожерелье озер, окруженных либо высоким четырехметровым тростником, либо белоснежными кольцами соляных отложений. Там, где есть Вода, есть и Жизнь. Зелень пальмовых и тамарисковых рощ у малого внутреннего кратера полна щебетанием птиц. Открывающийся взорам пейзаж настолько не соответствует мрачной действительности вне вулканических стен, что кажется колдовским наваждением, которое не рассеивается, сколько бы вы ни ждали. Здесь в полной изоляции живут, охотятся и размножаются звери, опадают на песок перезревшие финики, но нет ни одного человека – слишком уж далеко лежит Вау ан-Намус от других оазисов. Вот где знаменитому Конан-Дойлю поискать бы свой Затерянный Мир, особенно в часы, когда ветер стихает и над бескрайними просторами воцаряются такие покой и умиротворение, что озёрные глади превращаются в исключительной чистоты и ясности зеркала. Тем удивительней увидеть, как по одному из них, залитому лунным светом, вдруг расходятся круги – какое-то огромное существо приблизилось к поверхности и опять ушло в глубину.       Я не знаю, кто это, Аджмаль тоже не знает. Может, древняя рыба, сумевшая выжить и приспособиться к изменившемуся климату, может, длиннолапый крокодил, изображение которого можно увидеть всё на тех же наскальных рисунках. Или всё-таки таинственная «сахарская Несси»?       Размышления мои прерывает братец, нетерпеливо ткнувший локтем мне в поясницу:       – Так что?       – Что?       – Вау ан-Намус. Как она его назвала?       – Помнишь, как мы первый раз заночевали в нижней долине и глубоко в этом раскаялись?       – Ещё бы. Там не москиты, а какие-то древние полчища кровожадных демонов!       – Вот. Я объяснил Наташе, что в переводе с арабского «намус» как раз и означает «москит», а она подумала, засмеялась и ответила, что наш вулкан так попросту и называется – «Ой, какой москит!».       Аджмаль молчит ровно столько, чтобы сопоставить меж собой разные лингвистические тонкости, затем вздрагивает и принимается негромко и долго смеяться.       Я сижу, откинувшись головой на его затылок, и ищу глазами Мерак, Дубхе и Альрукабу.       Я не знаю, где услышал эти строки, что крутятся сейчас в моей голове:              я пришёл к старику берберу, что худ и сед,       разрешить вопросы, которыми я терзаем.       "я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьёт горячий свет, -       так вот ты ему не хозяин.              бойся мутной воды и наград за свои труды,       будь защитником розе, голубю и дракону.       видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -       покажи им, что может быть по-другому.              помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,       ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -       ничего страшнее тюрьмы твоей головы       никогда с тобой не случится".              и думать сейчас могу только об одном.       Мира прошу у тебя, о Мудрый и Добросердный, тишины и мира для всех нас, без исключения.       -----------------------------        «Так и судьба...» – стихотворение тунисского поэта Абу-ль-Касима аш-Шабби (1909 – 1934 г.г.), перевод Н. Павлович. Отсюда http://rulibs.com/ru_zar/poetry/antologiya/0/j252.html       Напоминаю – один динар это тысяча миллим, значит сто динар – сто тысяч миллим, а тысяча динар – ровно один миллион. ) Курс динара к доллару более, менее стабилен и держится около 0,35-0,36 доллара за тунисский динар.       Это реально не метафора. Алжирцы едут в Тунис с чемоданами денег. Отчасти это вызвано ещё и тем, что алжирский динар по отношению к тунисскому составляет примерно 0,022 от тунисского динара. Т.е. 1 доллар США это около 128 алжирских динар, тогда как тунисских 2,78. Тем не менее, Алжир намного богаче Туниса.       И, к сожалению, большинство алжирцев на отдыхе в Тунисе действительно ведут себя так, словно вокруг них исключительно слуги, никак не добрые хозяева. Тем не менее, тунисцы считают, что ради маленькой экономической выгоды некоторые неудобства можно потерпеть – ими вся жизнь не определяется.       В Тунисе на ПМЖ много французских пенсионеров. Они ценят местный климат, общую заботливость и в целом лояльное отношение. Будет ли так всегда, не скажу, но пока это данность.       Эльмерих – (арабс.) المريخ Марс. А Венера, кстати, Зухра. )       Вождение за рулём в пьяном виде в Тунисе карается строго, особенно если оно приведёт к аварии и какому-либо вреду для прохожих. Но вот парадокс – если вас просто остановят для проверки и вы, сперва передав полицейскому права, а после по требованию открыв дверь, не вывалитесь мешком к ногам служителя закона и, более того, сами из салона выберетесь и более-менее встанете прямо, в участок вас не заберут и прав не отберут. То есть, если вы не падаете и не лежите пластом, то считаетесь дееспособным и не нарушившим никаких правил.       Впрочем, проверять эту тонкость иностранцам я бы всё же не советовала.       Речь о печально известной Ливийской операции. Алжирские власти не только открыто осудили агрессию Франции, Великобритании и США против режима Муаммара Каддафи, но и оказывали последнему помощь, поставляя ливийской армии оружие, боеприпасы, топливо и разведданные о её противниках. Правда, предоставить убежище Каддафи президент Бутефлика отказался.       Исторический факт – 29 апреля 1827 г. во время публичной аудиенции разъяренный алжирский дей слегка шлепнул нагло державшегося французского консула Деваля опахалом, мол, знай своё место.       Мерак, Дубхе, Альрукаба – звёзды ковша Большой Медведицы и Полярная звезда Малой соответственно. Берберских названий этих звёзд в сети днём с огнём не сыскать, поэтому пришлось довольствоваться убеждением, что за столько лет Асад может уже привычно именовать их по-арабски.        «Ты тот ... кто сумел привести Ивана за стол переговоров Садыка» – с зимы 2015 – 2016 гг. Алжир неофициально выступает посредником в секретных переговорах между Россией и Турцией. Подробности http://www.iimes.ru/?p=28000       Арабский Магриб на карте очертаниями напоминает птицу, где тело – это Алжир, а крылья – Марокко и Мавритания, Ливия и Тунис. Своеобразная такая птичка. х)       Гараманты – древний народ Сахары, народ «эпохи всадников». Созданное ими в ХI в. до н.э. государство Гарамантида имеет лишь один аналог в античной истории – всемирно известную Пальмиру в Сирии.       Финальные стихи авторства Веры Полозковой.