Erwartet

Их отношения длились уже седьмой месяц, полный удовольствия, нежностей и самой ласковой любви. Иван большего и не требовал, оно ему было не нужно, не тогда, когда рядом с ним находится столь довольный Людвиг, позволяющий себя тискать. Германия много чего позволял Брагинскому, от достаточно болезненных поцелуев, оставляющих после себя синяки засосов, до очень непонятно-пряных касаний, что после концентрировались жаром где-то в низу живота, который позже проходил, заменяясь пустотой и какой-то неприятной болезненностью. — Ваня, — выдыхает Людвиг в чужие губы, чувственно прихватив пшеничные пряди пальцами и вновь ощущая странный жар. Ему кажется, что он не знает что-то, что Ивану известно. — Что? — Брагинский влажно проходится языком по чужой шее, мягко касаясь нежной кожи, впитывая её вкус и запах. Ему наплевать на всё, даже на чужую хватку, тем более Германия сам подставляет шею. — Я хочу... Мне... — мысль на русском языке не складывается, да и он не знает нужных слов. — Я хочу тебя, — оптимальный вариант. На большее он не способен, большего он не знает. Почти четыре года русского языка ничтожны для него. Россия отстраняется. Людвигу становится совсем немного страшно. — Meine Liebe, ты хоть знаешь, чего именно ты хочешь? — Тебя. Иван медленно качает головой, укладывая своего немца на диван. Страсть в поцелуях — это одно, а то, что хочет Германия — совершенно другое, и Брагинский даже не уверен, что тот осознаёт это. Он же невинен во всех смыслах. Особенно в том, о котором он просит. На нависнувшего над собой Россию Людвиг реагирует интересом, ожидая действий, но получает лишь очередной поцелуй, ощущая чужой язык, оглаживающий его собственный. Руки Ивана медленно ползут под рубашку, выдирая её края из-под штанов и заползая под неё, пальцами пробегаясь по покрывшейся мурашками коже. — А-ах! — Германию прошибает волной удовольствия, едва пальцы русского сжимают горошины сосков, оттягивая. Он впервые чувствует... это. Брагинский на стон реагирует повторением действия, прикладывая чуть больше силы. В голове происходит запоминание того, что Людвигу хорошо от этих прикосновений. Одна рука опускается вниз, долго мучается со штанами, а после заползает под них, касаясь уже там, чувственно сжимая возбуждённую плоть сквозь ткань нижнего белья. Немец на это давится воздухом, недоумевая, почему ему так хорошо и одновременно с этим неприятно до желания позволить слезам политься из глаз. Ладонь движется вверх и вниз с лёгким нажимом, пока другая рука терзает сосок, а губы оставляют лёгкие поцелуи на шее. Судорога проходится по мышцам живота, заставляя бёдра дёрнуться навстречу касаниям, а из горла вырываются тихие постанывания. — Тебе хорошо? — шепчет Иван, стискивая пальцы. Он и так знает ответ, но ему хочется его услышать. Реакция Германии великолепна, как и осознание, что Россия первый, кому он отдаётся. Грубое слово, но другое в голове не находится, не тогда, когда Людвиг покрывается лихорадочным румянцем смущения, приоткрывая свои губы в немом требовании поцелуя. — О-очень... Oh Gott... — скулеж сам срывается с губ, когда Брагинский меняет своё положение на диване, а после освобождает член от плена ткани, несколько раз в грубоватом темпе пройдясь от основания до истекающей предэякулятом головки. Германия дёргается, прикрывает глаза и, жарко выдыхая стон, кончает, пачкая рубашку в сперме. — Прости... Я... было так хорошо, я... — пытается оправдаться немец, смущаясь пуще прежнего. — Не извиняйся, — Россия целует Людвига в скулу, наслаждаясь чужим удовлетворением. Ему нравится то, что его немец не знает, что подразумевалось под его фразой, иначе бы все были не так довольны. Германия не знает о том, что когда-нибудь ему предстоит и Иван будет сохранять его в незнании ещё долго. — А ты? — немец привстаёт на локтях, всматриваясь в лицо своего русского. Тот фыркает и снова целует нежную кожу, ласково оглаживая чужие плечи. — Само пройдёт. — Оно ведь будет болеть. Иван игнорирует эту фразу, уделяя внимание нежности в сторону Германии, хотя собственное возбуждение жадно пульсирует, требуя внимания. Но он сам справится с этим, по крайней мере он может ненадолго уйти, а после вернуться. Людвиг его не пускает, хватая за запястье. — Я хочу, — начинает он, — узнать. Брагинский бровь выгибает на это, открывая рот, чтобы сказать что-то в ответ, но его перебивают: — Не обсуждается. Сядь, — Россия выполняет указание, устраиваясь на диване, беззвучно наблюдая, как его немец опускается на пол, прикусывая губу и не зная, что делать дальше. Совсем не знает. Он же... никогда ничего подобного не делал. Для начала, всё же решает он, Германия тянет вниз ткань штанов, а после касается нижнего белья Ивана. Тот даже помогать не думает, молча откидываясь на спинку мебели, пытаясь унять возбуждение мыслями. Не очень получается, те постоянно подкидывают картинки Людвига в самых откровенных позах, от которых всё дёргается внутри. Перед ним же ребёнок почти — наплевать даже, что совершеннолетний — и пугать его не хочется, как и торопить. Да и хочется уйти, но ему не позволят. После минуты лёгких поглаживаний Германия переходит к более активным действиям, осторожно приспуская преграду, после впадая в ступор. Брагинский на это выдыхает, прикрывая глаза. Немец ещё несколько секунд пялится на больших размеров член, а затем обхватывает его у основания, облизывая губы. На касание кончиком языка к головке Ивана почти подкидывает на диване и он опускает взгляд вниз, наблюдая, как Людвиг языком проходится по уздечке, не спеша что-либо делать. Пальцы медленно приходят в движение, аккуратно проходясь по всей длине, задевая каждую венку, вырывая из груди России одобрительный стон. — Mein Leben, — тянет он, когда немец поцелуем прижимается к уретре, мягко вбирая головку, после выпуская её из горячего и влажного рта, — хватит. — Нет, я хочу... Ich möchte, dass du dich gut fühlst, — ухмыляется Германия, сжимая пальцы, несколько раз проводя по плоти, почти так же, как это делал Брагинский. Снова обхватывает губами, не позволяя оказаться глубже, а такая мысль бешено бьётся в голове, угасая от одного только вида Людвига: горящие глаза, припухшие губы с лёгкой полуухмылкой и покрасневшие скулы — всё это переворачивается внутри, проявляя себя желанием уложить немца на тончайший шелк и вылюбливать его. Германия проходится языком по головке, в то время как пальцы уверенно ходят вверх-вниз по члену, сжимая в нужных местах, провоцируя на тихие стоны. Он на пробу погружает плоть глубже, но резко останавливается, едва сдерживая рвотный рефлекс и собственные зубы. Для первого раза это слишком, так что он уверенно ласкает Ивана языком и руками, подводя к грани. Его очень аккуратно за волосы оттягивают, жестом предупреждая о чём-то, что Людвиг не понимает. Понимание приходит, когда член Брагинского напрягается, выдавая несколько струй спермы, которые стекают по языку его немца на пол, пачкая его в белёсых разводах. Россия на этот вид слегка краснеет, наблюдая за недоумевающим Германией. — Безвкусно, — тянет он, пальцами стирая текущие по подбородку капли, вбирая их в рот. Никакого чувства омерзения или неправильности, просто... удовлетворение. — Господи, — Иван закрывает лицо ладонью, стыдясь. Совсем немного, но всё же. Он подобного от своего немца не ожидал. И ему, несмотря на весь стыд, понравилось, это намного лучше той пары девок в его недалёком прошлом. Сейчас всё, что было до немецкой эры в недалёком прошлом. — Что? Я сделал что-то не так? — улыбается Людвиг, вставая с испачканного пола, довольно умещаясь на диван. — Если да, то прости. — Не извиняйся, всё было очень даже хорошо, — в голове гомон и крики радостных мыслей, ударяющихся на полной скорости о стенки черепной коробки, но с языка слетает только это. Хотелось бы сказать большее, но после оргазма нужное не находится, оставаясь где-то на грани. — Тебе понравилось? — Äußerst, — фыркает Германия, будто бы ничего и не было. Только он так может, из крайности в крайность за четыре секунды. — Сейчас было бы неплохо, если бы мы сбегали и ограбили кухню. Как тебе идея? — Полностью с ней согласен, — уголки губ Ивана поднимаются вверх и он встаёт, протягивая руку Людвигу. Тот её принимает, ощущая чужую силу сквозь столь лёгкое касание. В голове уверенно и чётко фиксируется мысль, что он так и не узнал то, что знает его русский.