Они не знают твое имя

Предупреждение: в этой главе Баки не графично вспоминает о пережитом сексуальном насилии, где он по вине Гидры был в роли насильника. «Ну, – безучастно подумал Барнс, глядя на дымящийся внизу кратер, – Хренолет – явно не спасательная шлюпка». Он понятия не имел, что именно использовал Хренолет, какую боеголовку, лазер или что другое он уронил на ничего не подозревающую Монголию, но тот продолжал петь вокруг него: высокий звук, на грани слышимости. И этот гул резонировал, казалось, не просто со всем кораблем, а отдавался у Барнса в костях. Медленно и осторожно, двигаясь как человек с банкой кислоты на голове, Барнс снял руки с консоли. Неземной писк постепенно стих, оставив только обычный звук двигателей. Клубы дыма и пара под ним постепенно рассеивались, открыв взгляду кратер в земле, куда с легкостью поместилась бы здоровенная фура. По краям кратера поверхность продолжала кипеть. Барнсу, наверное, стоило улетать куда подальше. И он снова сбежал с места преступления, только на сей раз это была не кража mp3-плеера, а кража оружия массового поражения. Двигатели Хренолета сейчас звучали совершенно нормально, но Барнс направил его подальше от обитаемых земель. Он не хотел, чтобы Хренолет расхреначил детский госпиталь, если Барнс случайно косо на него посмотрит. Он не знал, куда именно его занесло, знал только, что находится в глухом лесу. Деревья вокруг были покрыты инеем. Когда Барнс выключил невидимость и бесцеремонно уронил Хренолет на землю, шарахнулась в сторону и скрылась в кустах лиса. Он открыл люк и выбрался наружу, потому что нужно было взглянуть на задницу Хренолета. Барнс обошел его по кругу, ничего не увидел, упер руки в бока и уставился на Хренолет со злостью. – Ну давай, – рявкнул он, – взлетай! Поднимайся, кому сказал. Что ты на меня так смотришь? Я знаю, что ты умеешь, и стоит мне на минутку отвернуться... Хренолет взлетел и завис на уровне его головы. Барнс проигнорировал его обиженное непонимание и заглянул под днище, чтобы понять, что изменилось. Корабль выглядел как обычно, ну офигеть теперь, он не только не знал, какое у Хренолета вооружение, но и не имел понятия, где именно эти таинственные лазеры расположены. И он совершенно точно не собирался практиковаться в стрельбе, потому что бомбежки – самый быстрый способ привлечь к себе нежелательное внимание международных организаций, даже если бомбы взрываются в глуши. Его режим невидимости ни черта не стоил, если он будет устраивать взрывы. Черт. Он, наверное, только что подставил Монголию, и весь мир теперь уверен, что монголы разрабатывают оружие. Хренолет слегка покачался в воздухе, прежде чем медленно спланировать на землю. Если бы он был псом, его вид означал бы «это точно не я съел всю ветчину». – Я на тебя не сержусь, – рявкнул Барнс. Он и правда не сердился: Хренолет сделал именно то, о чем он просил. Именно то. Наверное, ему почудилось еле заметное чувство озадаченности, эхом прокатившееся через него, когда он убрал руки с консоли. Потому что иначе пришлось бы поставить еще одну галочку в мысленном списке «Возможно разумный», а он не был к этому готов. Может, на борту Хренолета и нет оружия. Настоящего оружия. Может, Хренолет просто почувствовал кипящую внутри него ярость и, вытащив ее наружу, придал ей материальное воплощение. Откуда ему знать – может, именно так это и работает. Может, для того, чтобы превратить дом в кипящий кратер, нужно просто посмотреть в его сторону и разозлиться. Большое спасибо, инопланетяне. Существо-Барнс содрогнулся и повернулся к кораблю спиной. Но, по крайней мере, бомбежка Монголии позволила ему преодолеть истерику вселенских масштабов. Нельзя сказать, что теперь он был абсолютно спокоен, но хотя бы смог увидеть перспективу. Хватит жалеть себя. Слезы не отменят прошлое. Убийства фашистов тоже не могли его отменить, но приносили определенное удовлетворение. Винифред «Фрида» Барнс, 1899-1963. Она была матерью Баки, но все воспоминания теперь оказались у Барнса. Баки мертв и не вернется, но после него осталось много мусора, и весь он свалился Барнсу в руки. И от этого никуда не деться. Он сгорбился. Если для получения доступа к краткосрочной памяти придется копаться в дерьме Баки, что же, так тому и быть. Если для того, чтобы заполучить обратно память в свое полное распоряжение, придется жрать говно – он согласен. Он справится. В его жизни случались вещи и похуже. Если это и есть его сокровище на том конце радуги, он получит его любым способом. По крайней мере, оно будет принадлежать ему по праву. У него ведь нет другого выбора. Барнс попинал корни деревьев и вернулся к кораблю. – Я не на тебя злюсь, – пробормотал он Хренолету, забираясь внутрь и подходя к консоли. Он вздохнул. – Я просто зол. Чувствуя себя как выжатая тряпка, Барнс решил на этот раз поступить по-умному и залечь на дно. Он подумал, что Австралия подойдет для этого лучше всего, поскольку как бы он ни выглядел, местные жители в любом случае видели еще и не такое, и их ничем не удивить. Воспоминания о какой-то миссии совместно с отрядом САС, мелькающие на задворках сознания, придавали ему уверенности в этом факте. А кроме того, Хренолету в австралийской глуши, считай, нечего уничтожать, если у него вдруг случится приступ чувств. Австралия оказалась... спокойным местом. Выбрав свою самую безобидно выглядящую гражданскую одежду, Барнс выбрался наружу в кардигане лавандового цвета, военных ботинках и розовых ошибочных штанах, чтобы раздобыть припасы. Миссия оказалась успешной: кассир на заправке похвалил его вид. По крайней мере, Барнс решил, что это комплимент, хотя сама тирада была крайне непонятной и содержала слова «ты дохуя пиздато выглядишь, чувак». Барнс заранее при помощи гугла ознакомился с образцами местной фауны, потому что плевки ламы остаются с тобой навсегда и никакое количество мыла и повреждений мозга не способно тебя от них избавить. Он соблюдал осторожность, поэтому налетел на разозленного кенгуру всего раз. После чего стал в обязательном порядке проверять кусты на наличие в них местных животных, прежде чем на них помочиться. В первые дни перед рассветом он оставлял Хренолет где-то в буше и пешком шел к ближайшему городу, чтобы изнурить себя беспрецедентным количеством контактов с людьми в дневные часы. Однажды у него случилось четыре контакта подряд, когда он случайно выдал себя владелице крошечной забегаловки, показав, что понимает вьетнамский, и она прислала к нему сначала сына, потом дочь с предложением добавки. Сперва он согласился, потом отказался нормальным, вежливым и спокойным тоном, хотя костяшки руки, сжимавшей край лавки, побелели от напряжения. А лицо при этом улыбалось и говорило, словно кукольное. Ему еще ни разу не удавалось провести ни единого социального контакта без того, чтобы Баки-программа перехватила контроль над телом. Случай с грязноволосым оказался аномалией. В любом случае, технически это можно было посчитать социализацией, что, если верить интернету, было ему полезно. Это являлось приемлемым способом расходовать ресурсы и в достаточной степени утомляло. А кроме того, он ежевечерне принимал ванну. Все становилось чуть менее невыносимым от мысли, что каждый день будет происходить одно и то же: он найдет подходящее здание, обезопасит комнату, примет ванну, а потом выберется в окно, чтобы уснуть в Хренолете. Это стало его собственной рутиной. Интернет утверждал, что рутина крайне важна. Но годы опыта существа-Барнса подсказывали, что рутина – первейший способ погибнуть. Он нашел компромисс: никогда не оставался в одном городе/поселке/деревне из двух коровников и свинарника дважды, всегда перемещался на Хренолете ночью, что вынудило его подстроить под этот режим свои циркадные ритмы. Это оказалось трудной задачей. Из-за постоянных перемещений между временными поясами и полным отсутствием у тела саморегуляции, он спал очень эпизодически и часто не ночью. Он понятия не имел, насколько сильно выбивается из нормального двадцатичетырехчасового графика, которому следуют нормальные люди, пока не пришлось в соответствии с ним жить. Он на время оставил свои мозги в покое. Барнс знал, что рано или поздно ему придется снова пытаться выкопать воспоминания, которые спрятаны внутри него, словно маленькая мина. Он убедил себя, что не игнорирует их, а просто позволяет себе перегруппироваться и подготовиться к новой попытке. Маленькая, бешеная его часть, что зубами и когтями вцепилась в его инстинкт самосохранения, требовала немедленных действий. Но ему удалось настоять на своем. Хотя в общем и целом Австралия оказалась достаточно беспроблемной. Когда значок заряда батареи на экране айпода из зеленого стал красным, Барнс без проблем купил зарядку на заправке. И пока он наблюдал, как уровень заряда постепенно увеличивается и из красного снова становится зеленым, мелкие мышцы вокруг его глаз и рта расслаблялись. Он видел людей с точно такими же наушниками, шнур от которых исчезал у них в карманах, но паранойя не позволяла доставать айпод из самого надежного внутреннего кармашка, когда он не находился внутри Хренолета или в непосредственной от него близости. А что касается самого Хренолета, аккуратный эксперимент, проведенный в пустыне посреди ночи, подтвердил, что нет, Хренолет не испускает лазеры смерти, если просто злиться и смотреть на какой-то предмет. Визуализация будущего, в котором этот предмет взрывается, – вот что спускало курок. Барнс не собирался делать это. Он был счастлив ничего не разрушать хотя бы некоторое время. Так что в Австралии ему было хорошо. Царапины, оставленные кенгуру, зажили быстро, особенно на лице, да и борода их почти полностью закрывала. Хотя как раз ее нужно будет подстричь. А попытки подстроится под нормальный суточный ритм привели к тому, что он частенько страдал от бессонницы. В такие ночи он лежал на полу Хренолета, слушал дабстеп и доводил себя до изнеможения, не думая абсолютно ни о чем. Но после двух недель на жаре его заставили покинуть Австралию волосы . Они росли быстро, как попало и почти достигли исходной длины. Сейчас он функционировал на более высоком уровне личной гигиены, поэтому знал, что такое резинка для волос. Они улетали со скоростью по паре штук в день, но помогали убрать волосы от потной шеи. И, кроме всего прочего, они стоили дешево или вообще доставались бесплатно, если он прятал упаковку в карман и уходил, не заплатив. Он даже решил было, что снова пострижется, но эксперимент с мотельным феном вызвал у него полноценный флешбэк, в ходе которого он получил мутное и неполное воспоминание о том, как побрил голову в самом начале процесса своей денацификации. Как, блядь, ему это удалось? Если звук фена заставил его почти весь вечер просидеть сжавшись в комочек в щербатой мотельной ванной , то как же он смог воспользоваться машинкой для стрижки? Еще один усвоенный урок. Какой сюрприз: его мозг не любил громкие механические звуки в непосредственной близости от головы. Но попытки понять, что делать с волосами, заставили его обратить пристальное внимание на собственное тело, и он обнаружил, что выглядит... лучше. Как настоящий человек. Видимо, это стало побочным эффектом улучшенного питания и регулярных гигиенических процедур. Его кожа уже не казалась серой, сыпь тоже прошла. Ногти больше не слоились, а свежеотросшие волосы могли дать сто очков форы хилой пакле, которая раньше росла у него на голове. Он был рад, что избавился от сыпи. Т олько теперь он научился замечать, что к ожа, кевлар и джинса – не самые нежные ткани, но все так же не знал, что делать с волосами. Волосы, растущие в паху и на груди, чесались, а те, что на голове, выглядели как спутанный кошмар. Шампунь из маленьких бутылочек в мотелях заставлял их неконтролируемо виться, пушиться и утраивал объем. После того как гадские волосы сначала попытались сожрать расческу, а потом одну за другой порвали три резинки, ему пришлось натянуть кепку. Настоящий Баки мазал волосы какой-то душистой дрянью, чтобы заставить их лежать как надо, но существо-Барнс не знал, продают ли ее до сих пор. Настоящему Баки приходилось иметь дело с гораздо меньшим объемом. Но, может быть, в будущем придумали способ в ними справляться. Лучше бы средство нашлось. Он не любил кепки. Барнс осознал, что а) ему нужен более широкий выбор средств для волос и б) наверное, стоит перестать отвергать все, что касается настоящего Баки, если он хочет, чтобы операция «Обратная мозгоебля» стала успешной. Он также понял, что собирается сделать одну очень глупую штуку. Если принять во внимание, какой выдался месяц, Нью-Йорк не ситуацию не ухудшит. *** Никто не смотрел на него дважды. Большинство прохожих старались не смотреть на него даже один раз. Почему он решил, что лучше всего прятаться в австралийском захолустье? Нужно было сразу ехать в Нью-Йорк. Он видел, как по Бродвею шел человек в ярко-розовом бальном платье и толкал перед собой магазинную тележку со всеми своими пожитками, а люди изо всех сил старались его не замечать, не говоря уже о том, чтобы всматриваться в его лицо. Спрятаться здесь было проще простого. Главное кошмарно выглядеть. Ну или, по крайней мере, выглядеть кошмарно бездомным. Ничто не превращает тебя в невидимку быстрее, чем попрошайничество. Итак, Нью-Йорк был точно таким же, как любой другой большой город. Он не казался знакомым. Барнс не мог тыкнуть пальцем и сказать: «Это воспоминание, это место, эта мусорная куча, этот покрытый жиром киоск с хот-догами – о да, вот он я, вот мое детство». И слава богу, потому что последнее путешествие по туннелю памяти закончилось истерикой и дымящимся кратером в земле. Он приехал сюда, чтобы немного расшевелить свою память, а не нырнуть в ее темные глубины с головой. И даже если он ничего не вспомнил, еще ни разу его не вырвало, он ничего не сломал и никого не убил. Для него Нью-Йорк ощущался просто как еще один большой город. Наверное, так было лучше и для него, и для Нью-Йорк а. Но в городах он чувствовал себя как дома гораздо больше, чем можно было ожидать, принимая во внимание все нюансы. Толпы должны были его беспокоить – и, да, они заставляли напрягаться, но когда он шел в толпе, опустив голову, то чувствовал себя абсолютно невидимым. Нельзя сказать, что ему было комфортно, но Барнс подозревал, что не узнает комфорт, даже если тот подойдет к нему, шлепнет по заду и назовет милашкой. Но в толпе он ощущал нечто похожее на гомеостазис, на устойчивое равновесие. Словно внутреннее давление полностью соответствовало давлению внешнему. И он был рад, что ему не нужно уступать эту территорию Баки. У него не было четкой цели, ничего конкретнее, чем потыкать палочкой в собственные мозги и посмотреть, не выпадет ли оттуда чего полезного. Поэтому он бродил по городу как турист: в кепке, потрепанной одежде и с рюкзаком за спиной. Он оставил Хренолет на какой-то крыше в Бронксе и на рассвете добрался до Манхэттена по мосту Третьей авеню. На то, чтобы пешком добраться до центра, ушло все утро, а Бруклинский мост он пересек во второй половине дня. И именно здесь его настигло ощущение, что ему знакомо... что-то. Он даже не мог сказать, что именно – может, само название района? Обычно в такие моменты он начинал искать тихое укромное место, чтобы его снова вырвало. Но, к счастью, город давал множество поводов отвлечься. С тех пор как его мозг начал воспринимать музыку, он стал замечать ее постоянно. Она выпрыгивала на него из дверей магазинов, из проезжающих машин, из колонок, прикрученных к рулю проносящегося мимо велосипеда. Он последовал за одной особенно привязчивой мелодией через две улицы, пока не оказался окруженным со всех сторон деревьями. В Проспект-Парке. Но музыка не позволила мозгу на этом зациклиться, песня вела его, она тащила его за собой, и он за ней покорно следовал. Он пересек лужайку, стороной обошел детскую площадку и оказался на заасфальтированном пятачке, примыкающем к одной из велодорожек. Нельзя сказать, что он находился в укромном месте, но, в то же время, основной поток посетителей сюда не заглядывал. Музыка звучала из стоящей на земле большой штуки, похожей на радио. Рядом кучковались пятеро мальчишек в спортивных штанах и бейсболках, некоторые были в налокотниках, некоторые перебирали ногами. На земле лежало два больших листа картона, где шестой подросток крутился, стоя на голове Барнс остановился, когда парень сделал такое движение, словно он лосось, выпрыгивающий из воды. Мелодия переменилась, вступили басы и... Через некоторое время Барнс осознал, что пялится. Ему было плевать. Парнишка... как он это делает? Это как будто кувырки, но боком? И на лопатках? А теперь он крутился на руках, что за черт? Пацан, наверное, учился гимнастике у белки. Или, может, музыка попала к нему внутрь и заставила его летать. Барнсу тоже захотелось так сделать. – Эй, – завопил один из пацанов. Он воинственно пялился на Барнса. – Тут тебе не бесплатное шоу, чувак! Если хочешь смотреть, плати! – Он сорвал с головы кепку и протянул ее в направлении Барнса. Барнс порылся в карманах, нашел свернутую в рулончик пачку краденых Гидровских денег и бросил весь рулончик в кепку. – Ебушки-воробушки. – Пацан широко раскрыл глаза. – Научите меня делать это, – сказал Баки, показав на картонку. – Вот это. Научите меня. – Э-э-э, – протянул пацан, совершенно не готовый выполнить свою часть сделки, которую сам же и предложил. – Черт, чувак, он нам кинул целый банк, мы научим его всему, что он хочет, – сказал парень в оранжевой бейсболке, выходя вперед. – Ты хочешь научится танцевать брейкданс, мужик? – Мы не хотим, чтобы он, типа, покалечился, – прошипел пацан в синей кепке, хватая Оранжевую кепку за руку. – А что если он, типа, руку сломает и пойдет в суд? Белые люди все время ходят в суд, чувак! Они судятся по любому поводу! – Я не сломаю руку, – пообещал Барнс, – и в суд я тоже не пойду. – В суд. Боже. Пацан, есть множество более эффективных способов разрешить межличностные конфликты и пять из них сейчас спрятаны прямо на мне в различных кобурах и ножнах по всему телу. Но пацану знать об этом было совершенно не обязательно. – Научи меня, – снова повторил Барнс и добавил, словно ощутив внутри аккорд заржавевшей струны: – ...Пожалуйста? – Черт, чувак, – сказал Оранжевая кепка и продолжил: – В общем, так... За этим последовала совместная лекция, потому что в этой компании никто не мог высказаться без того, чтобы не схватить как минимум одного из присутствующих и не перебить еще парочку. Так что сначала они просто толкались и орали, пока Оранжевая кепка не объявил: – Нет, слышь, не так, а типа... В общем, мужик, надо сделать так, – после чего он бросился на картонку и начал вращаться. Барнс примерно так и представлял себе обучение, поэтому отступил на шаг и сосредоточился. После этого все смешалось. Оранжевая кепка, которого, как оказалось, звали Джаррел, обладал высоким уровнем мышечного контроля и умело управлял своим телом. Он мог бы преуспеть в боевой подготовке. Его товарищи: Маркус, Кевин, ДеШон, Тайлер и Тайлер, которые проходили под кодовыми именами «Большой Ти» и «Мелкий Ти» – все были в равной степени ловкими и тренированными, несмотря на то, что им всем было не больше четырнадцати и у одного из них во рту была серьезная зубная арматура, а на носу сидели очки с толстыми стеклами, которые держались благодаря яркой эластичной повязке. Они все по очереди хотели показать ему разные движения. Барнс, в свою очередь, мог бы предложить научить их, как максимально эффективно сломать человеку шею, если бы это не шло вразрез с протоколом, запрещающим демонстрировать боевые навыки гражданским. Последнее время Барнс изо всех сил боролся за право не следовать протоколам, но когда они совпадали с тем, что советовал здравый смысл, он с ними просто смирялся. И теперь, после того как ДеШон продемонстрировал ему особенно сложное вращение, закончившееся подъемом с разгибом, картонка опустела и пришла его очередь. Барнс убедился, что ничего не выпадет, а куртка не распахнется, продемонстрировав весь его арсенал, и бросился на картонку. Сначала он кружился на руках, набирая скорость, пока руки не стали ему больше не нужны. Приземляясь на спину, он почувствовал, как лезвие ножа давит между лопаток, но ему было все равно, потому что в этот момент сработала инерция и внезапно он оказался в воздухе. Это было именно так офигенно, как выглядело со стороны. Джаррел его подбодрил: – Посмотри на себя, мужик! Нет, ты только посмотри! Ты танцуешь брейкданс! Это было крайне приятно. Фундаментальная механика танца оказалась несложной, по крайней мере для того, кто тренировался в условиях, которые заставили бы ветеранов спецназа лить слезы. Выступление перед публикой его тоже не волновало, несмотря на то, что он подсознательно ждал, что вокруг окажутся люди в форме, а вместо них его окружали громкие подростки, которые не могли усидеть на месте и общались только на повышенных тонах, утопая в тестостероне. Сами по себе пацаны были приятной компанией и оказались очень добрыми. Они меняли песни на своем радио, чтобы показать ему, как танцуют в разных темпах, и не стеснялись вытолкать его с картонки, если вдруг вспоминали еще о каком-то новом движении, которое он обязательно должен увидеть. Барнс понимал, что в его движениях, идеальных с точки зрения техники, недостает плавности, которая без труда давалась детям. Это не страшно. Ему не ставили оценок за артистичность, только за технику. И все равно он почувствовал глубокое удовлетворение, научившись чему-то новому. Он и раньше знал, как садиться на шпагат, но теперь мог делать его вверх головой и вращаясь на одной руке. В конце концов все пацаны поснимали куртки или толстовки, и даже Барнс почувствовал, как по спине стекает пот. Он остановился и поднялся на ноги, чтобы отдышаться. Большой Ти и Кевин сидели на бордюре, уткнувшись в телефоны, чуть в стороне ДеШон отжимался, время от времени поправляя очки, которые съезжали вниз. Барнс огляделся, нашел глазами Джаррела и указал на радио. – А еще такие песни у вас есть? – Бро! – сказал Джаррел, и внезапно все вскочили на ноги со смартфонами в руках и начали орать в один голос. Барнс отступил на шаг и стал ждать, пока эти лемурьи вопли не превратятся во что-то членораздельное. – Есть ли у нас еще песни, – повторял Джаррел, побеждая за счет громкости, – есть ли у нас еще песни! Бро! Мужик! – Поставь ему Кендрика, – завопил кто-то из группы, и после этого все снова потонуло в криках. Ему говорили что-то про названия, кто-то хотел, чтобы Барнс посмотрел саундклауд, принадлежащий двоюродному брату, что прозвучало сложно и как-то тревожно. Ломающиеся голоса сливались в один. Барнс был способен определить когда говорил ДеШон, потому что у того во рту была зубная арматура, но из-за нее же он не мог разобрать, что именно ДеШон хочет сказать. Джаррел снова победил благодаря тому, что был самым громким. – Да заткнись ты, заткнись! Слушай, мужик, у тебя есть Спотифай? Заведи себе Спотифай, у него есть бесплатная версия, а там дофига всякой музыки. – У меня... – Барнс на секунду заколебался, а потом достал из внутреннего кармана айпод, – у меня есть вот это. Я могу добавить туда еще музыку? – А у тебя что, место закончилось? – Нет, не думаю. – Тогда, да, можешь. У тебя есть для него шнур? – Да. – Воткни его в комп, – сказал Джаррел, который уже понял, что Барнс функционировал не на той же волне, что остальные нормальные люди с улицы, и обращался с ним соответственно. – Айтьюнс запустится сам по себе, а если нет, то его можно скачать из сети, там есть инструкция. Но лучше заведи себе Спотифай, он офигенный. – Спасибо, – ответил Барнс, а потом добавил: – Еще один вопрос. Что такое тверк? У Джаррела округлились глаза. – Бро! – Он схватился за пацанов, стоящих рядом, словно для того, чтобы не упасть. – У-у-у, – раздался вокруг хор голосов. – Бро! – Что это? – настороженно переспросил Барнс, опустив руки. Он слышал это слово несколько раз в разных песнях. И был уверен, что оно всплывало и раньше. Оно казалось важным, но он не ожидал такой реакции. – Сегодня первый день всей твоей оставшейся жизни! – радостно произнес Джаррел, набирая что-то на телефоне. – Шо, опять, – ответил Барнс. – Зацени, – сказал Джаррел с благоговением в голосе, подсовывая ему под нос свой телефон. Все тут же сгрудились вокруг. Барнс узнал лого ютьюба, а название видео гласило: «МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЧЕМПИОНАТ ПО ТВЕРКУ 2К14 ТВЕРК ПРО!!!!» Барнс заценил. Потом склонил голову к плечу. – Это – тверк? – Ага. – Вау. – Ага. Барнс наклонил голову еще чуть-чуть. – И люди просто делают... это? – Иногда в прямом эфире по телеку. – Вау. – Да, мужик, да! *** Барнс вернулся на крышу автосервиса, где был запаркован Хренолет, в середине ночи. Его Нью-Йорк ский эксперимент прошел успешнее, чем он ожидал, но внутри все будто чесалось, поэтому он не решился провести там ночь. Он пришел к выводу, что это и к лучшему, что правильнее улететь сейчас, до того как его неизбежно накроет флешбэком и он попытается набить морду статуе Свободы. Плюс ко всему, у него осталось незаконченное дело. Он отлетел недалеко, всего на пару штатов, в Айову. Там он нашел мотель, обезопасил комнату и начал банные процедуры, буквально вибрируя от желания достать айпод и послушать музыку. А потом он провел семь часов на полу мотеля с ноутбуком на все еще мокрых коленях, рыская по просторам интернета. Причем он всего лишь снова загуглил тверк, чтобы проверить утверждения Джаррела, как оказалось, что прошло уже шесть часов, за которые он посмотрел фильм «Шаг вперед», документальный фильм про историю танца и четырнадцать клипов под названием «Танцы со звездами». Он не был уверен, сколько клипов посмотрел после этого, но где-то в районе пары сотен. На свете оказалось так много разных танцев: быстрые танцы, медленные танцы, танцы, похожие на драку, танцы, похожие на секс, танцы, которые, в общем-то, и есть секс. Еще существовали танцы, в ходе которых люди носят на голове колготки и зачем-то бьют друг друга костылями по голове. На айподе было много хорошей музыки, но в интернете ее нашлось гораздо больше, и она заставляла Барнса чувствовать всякое-разное. Этой ночью он спал еще меньше, чем обычно, проснулся на рассвете от странного кошмара, в котором Пирс рассказывал Солдату про про покерфейс, и при этом на нем был обтягивающий купальник в синих блестках и туфли на каблуках. Барнс, как обычно, очнулся в холодном поту и с двумя пистолетами в руках, но в этот раз он ощущал скорее удивление, чем вымораживающий ужас. Он решил, что это можно считать прогрессом. Но пока, наверное, больше не стоит смотреть клипы Гага леди. *** – Эй, Стив. Сти-ив. Стиви! Эй, Стиви! – Что? – Сти-и-ив! Знаешь, что нам нужно сделать? – Добраться домой так, чтобы нас не арестовали? – Вау, впервые от тебя такое слышу. Нет, ты послушай, нам нужно пожениться! – Ты опять? Скажи мне, Барнс, где мы сможем это сделать? – О, я даже не знаю, – произнес Баки, чувствуя себя так, словно мог взлететь от того, что на его талии лежала рука Стива, а в желудке плескалось четыре Грязных Ширли. Что за ночь. Даже у бармена за ухом был цветок, а помада подобрана в тон галстука, и он посылал Баки воздушные поцелуи каждый раз, когда тот подходил за очередным напитком. Баки решил, что обожает гей-бары. Но сейчас другие, более важные вещи требовали его внимания. – На свете должны быть места, где мы сможем это сделать, – сказал он не слишком внятно. – Франция. Тимбукту. Луна! Да! – воскликнул он, восхищаясь собственной гениальной мыслью, – Решено, мы поженимся на Луне! Инопланетянин будет за священника, а мы вместо того, чтобы поцеловаться, потремся шлемами! – А вместо того, чтобы обменяться кольцами, я кину в тебя лунным камнем, – со смехом ответил Стив, притянув Баки к себе. Его рука, лежащая у Баки на бедре, казалась горячей. – Почему нет? Будем есть лунную пыль вместо торта, а медовый месяц проведем на Марсе. – Просто парочка геев в космосе, – весело заявил Баки, спотыкаясь и радуясь тому, что Стив ведет его за собой. – Мы окажемся парочкой геев за решеткой, если ты продолжишь орать на всю улицу, – тихо сказал Стив, как будто это не он каждый день делает все возможное, чтобы попасть в участок. А потом добавил: – Тебе понравилось? – Да! – воскликнул Баки, обрадовавшись, что Стив спросил, – Стив, я обожаю твоих друзей, я обожаю ваш бар, я люблю... – Да тише ты, – прошипел Стив, прикрыв ему рот ладонью, – люди спят. – Я люблю тебя, – сказал Баки, не обращая внимания на ладонь и на то, что слова вышли неразборчивыми. Стив знал. Он любил его, так любил, и готов был повторять это снова и снова. Существо-Барнс проснулся. Он знал, что это воспоминание, потому что сны обычно были гораздо менее связными. Воспоминания никогда раньше не приходили к нему во сне, но он знал, что не ошибается. Это и правда происходило. Баки был пьян и дебоширил, но он помнил, и это воспоминание было как драгоценность: ее часто брали в руки, любовались и носили у сердца. Что же. Нельзя сказать, что это стало для него шоком. Роджерс гонялся за ним, как волк за зайцем, не потому, что ему больше нечем было заняться. И не потому, что они были друзьями. Нормальные люди так не поступают даже ради военного товарища, который поймал за тебя пару пуль. Особенно при таком количестве сопутствующего ущерба. Но, с другой стороны, Роджерс явно не был образцом нормальности. Светочем идиотизма – несомненно, а вот со здравым смыслом у него было туго. Если бы Роджерс просто хотел получить контроль над ценным оружием, он вел бы себя умнее. Но пока он только гонялся за Барнсом по пещере с грацией и тактическими умениями курицы, которой отрубили голову. Но Роджерс заставлял его мозги выворачиваться наизнанку, и каждый надежный источник информации утверждал, что Роджерс был его командиром – если не первым, то, по крайней мере, тем, кто повлиял на него сильней всего. И Барнс не был уверен, что хочет, чтобы у него еще когда-нибудь были командиры. Ему придется разобраться в этой проблеме с Роджерсом. Черт, ладно, ладно. Он уже выяснил, что способен прорваться сквозь мысленный блок без катастрофических последствий, и, нет, бомбежка Монголии не в счет. Даже если это последнее воспоминание было аномалией и больше они не начнут просачиваться к нему во снах, он все равно это сделает. Если ценой станет несколько часов истерики и такая головная боль, будто его лягнула в голову лошадь, что же, он готов платить. А что касается не физического ущерба, вряд ли ему будет хуже, чем когда он вспомнил, что забыл собственную мать. Барнс отлично понимал, что его точка отсчета нормальности черт знает где, но даже ему было ясно, что это ПЛОХО. Не все, что заставляло его чувствовать себя как вареное говно, было плохим, но это точно попадает в список. В остальном он не был так уверен. Роджерс, блядь, пугал его. Себе он мог в этом признаться. Ему нужно было наконец перестать шарахаться от содержимого собственной головы. Все внутри него дрожало, как маракасы, наполненные неврозом. Сон не изменил тактический ландшафт: Роджерс был угрозой. Роджерс был его командиром. Но сама по себе память не может быть чем-то плохим. Он знал, что чувствует себя плохо из-за вмешательства Гидры. Не все, от чего ему плохо, ПЛОХОЕ. Просто из-за травмы у его тела появились искаженные и гипертрофированные реакции на определенные стимулы. А еще Гидра очень постаралась отравить все, что было дорого Баки Барнсу. В их интересах было исказить воспоминания Барнса о Капитане Америке, оставив только смятение, страх и военные флешбэки. Но тело нашло лазейку. Оно подсунуло ему это воспоминание во сне, словно записку под дверь. Баки знал, что ему нужно сделать. Он направил Хренолет в Южную Дакоту, потому что гугл сообщил, что коров там вчетверо больше, чем людей. Он решил, что там найдется достаточно уединенных мест, где можно будет систематически впадать в истерику, теряя человеческий облик. По понятным причинам, он летел очень низко, сливаясь с ландшафтом. Они дрейфовали под пологом деревьев, пока совершенно точно не оказались в полном одиночестве. У Барнса в кабине был запас армейских рационов, воды и протеиновых батончиков, на которых можно продержаться довольно долго. Он решил пожертвовать доступом к туалету и проточной воде, чтобы иметь возможность штурмовать замок своей дурной головы в абсолютном уединении. Он принялся за работу. В первый и второй раз его просто вырвало. Во время третьей попытки он потерял сознание, что, честно говоря, стало лучшей частью дня. Бессознательное состояние было гораздо лучше мигрени, от которой хотелось вскрыть череп и выковырять собственные мозги ложкой. А кроме того, она заставила его провести остаток дня на крыше Хренолета, потому что придя в себя в темной кабине без окон, он так запаниковал, что пулей вылетел из Хренолета и обнимался с ближайшим деревом, пока его сердцебиение, дыхание и восприятие реальности не вернулись в норму. Возвращаясь обратно в Хренолет, он оступился и упал лицом прямо в ручей. – Заодно и освежился, – рявкнул он. Барнс был лучшим на свете убийцей и не мог позволить блядской Природе себя победить. Это задало тон всем последующим попыткам. Его рвало так часто, что он наложил мораторий на еду за восемь часов до и после попыток что-то вспомнить, и это полностью разрушило его тщательно лелеемый режим дня и сделало его похожим на нервных и подозрительных белок, наблюдающих за ним с деревьев. Он снова начал бросаться на любой раздражитель, ломать вещи, бить окружающие предметы, чего с ним не случалось уже пару месяцев. Чтобы ненароком не испортить свои вещи, он стал уходить из Хренолета и страдать где-нибудь в другом месте. Это было ужасно. Но, к сожалению, блядь, назначив одно конкретное место безопасным, все остальные места его мозг теперь считал КРАЙНЕ ОПАСНЫМИ и не давал ему покоя, несмотря на то, что иногда ему было просто необходимо выбираться из кабины Хренолета на свежий воздух . А кроме того, мотели в Южной Дакоте сильно проигрывали отелям Ритц. Он сам понимал, что его меры по обеспечению безопасности перешли границы разумного и ситуация не улучшалась. Форт Нокс, например, казался ему таким же безопасным, как детский пластиковый манеж. И все равно он ненавидел блевать на природу, хотя она этого полностью заслуживала. Блевать в ведро тоже оказалось не слишком приятно. Работающий туалет был, с сожалению, большим шагом вперед. Боже, ему нужно пересмотреть свои жизненные приоритеты. Но каждый раз, когда он пытался расшевелить свою память, ему становилось чуть легче. Сложно оценить, насколько сильная мигрень терзала его во время приступа, но, вспоминая свои первые попытки, когда он ничего не видел от боли, и сравнивая их с последними, когда он мог подняться и на нетвердых ногах дойти до раковины, он видел прогресс. Ему пока не удалось заполучить новые воспоминания, только неясные обрывки: люди в форме, чей-то низкий голос, запахи войны, красный-белый-блонд, но это ничего. Он подкапывался под стену, окружающую его воспоминания. У него была миссия. Он не остановится. Во время тридцать первой попытки произошел прорыв. Строго говоря, это даже не было попыткой. Он уснул и снова, как в прошлый раз, воспоминание пришло к нему во сне, такое же четкое и реальное. Он чувствовал худую фантомную руку, лежащую поперек его живота, ощущал дыхание у уха. Стив был с ним в постели. Как давно они этого не делали! Стив что-то ему говорил, Баки не мог разобрать слов, но в его голосе слышался смех. Стив перекатил его на живот, упершись худой коленкой ему в почки, и Баки покорно перевернулся. Ему не нужно было никуда идти. Стив сидел на нем верхом, как рыба-прилипала на ките или, может, как кактус на быстро тающей горе масла. Баки чувствовал себя так, словно готов растаять. Ему было так хорошо, так хорошо! Ему ничего не нужно было делать, потому что у Стива был план, он трогал Баки и в их распоряжении было целое воскресное утро. Он проснулся на полу с пистолетами в руках. И еще несколько секунд это чувство оставалось с ним: он ощущал себя маслом, тающим на солнце; воспоминание не оборвалось, не разбилось на осколки, оно просто было. Это было похоже на оползень: сначала лужи и грязь, а потом весь холм внезапно несется к дороге со скоростью девяносто миль в час, но в этот раз Барнс смог его оседлать. Еще семь часов он провел на полу мотеля, привалившись к кровати и просто вспоминая Стива. А точнее, то, чем они со Стивом занимались. А еще точнее, то, что они вытворяли в сороковых и что до сих пор, наверное, незаконно в Техасе. Даже нарастающая мигрень не могла помешать ему время от времени тихонько шептать «вау». Потому что «вау» очень хорошо подходило. И если эти воспоминания правдивы, а он совершенно точно не мог сам такое выдумать, то Баки Барнс делал с, под, на и рядом с Капитаном Америкой такие вещи, от которых монашка сгорела бы синим пламенем. Боже мой. Проще сказать, чего он с членом Стива не делал. Иногда в воспоминаниях мелькала женщина. Он не помнил ее имени, на ее форме не было знаков различия, но он помнил ее акцент, мозолистые руки и красную помаду. О, вау, а однажды помада была на Баки. О, вау, а в другой раз помада была на губах Стива, и еще тот надел свой концертный капитанский костюмчик... Зимний Солдат покраснел так, что, казалось, его уши пылают. В их статье в Википедии об этом не говорилось. Он не исключал, что эти воспоминания внедрены в его память Гидрой, но не мог представить, зачем им наполнять его голову ложными воспоминаниями о том, как его с энтузиазмом и любовью трахал Капитан Америка. Или как Капитан Америка раздавал ему щелбаны, или убегал с ним от копов, когда те устраивали рейды в гей-барах Бруклина. Он мог бы предположить, что они внедрили в его память воспоминания о том, как он орет на Капитана Америку, вот только обычно он кричал что-то вроде «если ты опять побежишь на социалистическую демонстрацию без меня, то месяц минета не получишь!» Некоторое время Барнс издавал странные звуки, которые могли быть смехом: как могло получиться, что содомию он вспомнил легче, чем собственную мать. Может быть, техники Гидры, которые занимались поджариванием его мозгов, проглядели уголок мозга с надписью «ОТКРОВЕННОЕ ГОМОСЕКСУАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ». Эта мысль его развеселила, но в то же время он понимал, что, скорей всего, ничего они там не проглядели. И с каждым новым воспоминанием напрягался, ожидая, что всплывет что-то ужасное, что-то неправильное, но постельным приключениям оригинального Баки не было конца и края. Ну, отлично. Не сказать чтобы ему хотелось вспоминать изнасилования, но подспудный ужас говорил о том, что такое в его жизни случалось, так что он просто хотел поскорее с этим покончить. В паре флешбэков он был привязан к столу и доктора срезали с него кожу аккуратными прямоугольниками, а он видел собственные оголенные мышцы под ярким светом флуоресцентных ламп. В его голове мелькало множество подобных воспоминаний. Немного недобровольного секса не может быть хуже этого. И несмотря на то, что большинство полученных воспоминаний крутились вокруг секса, это был прогресс.Теперь он мог думать о Стиве, даже если в его мыслях тот всегда был голым. Несмотря на адскую головную боль и постоянную тошноту, Барнс чувствовал себя намного лучше. В голове больше не было огромного таинственного и ужасного монолита. Капитан Америка пугал гораздо меньше теперь, когда он знал, какие глупые рожи тот корчит во время оргазмов. После того как забрезжил рассвет, Барнс решил, что пока хватит копаться в собственной сексуальной распущенности, с трудом поднялся с пола и поплелся в ванную. Он не глядя прошел мимо зеркала и внимательно осмотрел крошечную душевую кабинку. Когда из душа полилась обжигающе горячая вода, он несколько раз глубоко вздохнул, разделся и ступил под воду. И хотя звук воды, барабанящей по плитке, вызывал тошноту, десять глубоких, контролируемых вдохов и выдохов позволили ему оценить мотельный душ и признать его терпимым. Главное, не закрывать дверь в душевую кабинку и держать наготове нож. Он намылился, что было проще сказать, чем сделать, потому что приходилось жонглировать шестью дюймами остро отточенной стали и мылом, а у него была всего одна рука, обладающая силой сцепления. «Роджерс и Барнс никогда не делали ничего такого в ванне, – подумал он, – наверное, у них просто возможности не было». Он поражался, на что шли эти двое, учитывая общую нетерпимость, присущую тому времени. Оригинальный Баки дал себя трахнуть, когда они находились за линией фронта, причем не раз. Неужели стремление Роджерса сдохнуть передавалось половым путем? Или им нужно было делать это по состоянию здоровья? Не мог же секс быть настолько хорош! Нет, ну правда, они же, наверное, натерли себе все, что можно. Существо-Барнс скептически посмотрел на свои гениталии, но решил, что не станет ничего предпринимать. На сегодня с него хватит новых впечатлений. А кроме того, хорошее питание исправило многое, но эрекции у него пока ни разу не возникало. Мысль о собственных гениталиях несколько отрезвила. Может, Баки Барнс и был голубее майского неба, но это было до того, как ему в голову сунули миксер и пустили ток. Гидра постаралась испортить все, так кто сказал, что они не добрались и до этого? Боже мой, а что если он теперь запрограммирован получать сексуальную разрядку, трахая деревья? Или может трахаться только в полнолуние? Тогда лучше, если у него совсем не будет эрекций, большое спасибо. Если они запрограммировали его на что-то ужасное, он не хотел об этом знать. Когда он вытирался, то постарался вообще не касаться члена: лучше не рисковать и не выяснять, на что у него может встать. А затем он увидел свое отражение в зеркале... и боже ж ты мой. Ему просто необходимо найти какое-то средство для волос. Ситуация стала критической. Когда он получил необходимое количество калорий, хмуро сжевав протеиновый батончик, то решил, что ближайший город, где удастся затеряться – это Сиэтл. Он оделся, упаковал свои вещи, демонтировал установленные устройства безопасности, вытер отпечатки пальцев и направился в лес, который начинался прямо за мотельной парковкой. Хренолет был спрятан неподалеку. Сиэтл пах морем, и, если судить по пустым улицам, половина его населения недавно вымерла, особенно в сравнении с тем, что Барнс перед этим видел в Нью-Йорк е. Он прошел мимо нескольких пунктов, предложенных гуглом на запрос «средства для волос», но каждое из них оказывалось парикмахерской. Нет, он отказывался даже просто находиться в одном здании с машинками для стрижки волос. Но наконец он выиграл джекпот: «RITUALS» гласила надпись на магазине. «Косметика для тела и дома» было написано на стеклянной двери буквами поменьше. В витрине стояло огромное фото худой леди с неправдоподобно огромным водопадом волос – реклама шампуня. Сквозь витрину он увидел, что внутри совершенно точно никто никого не стриг. Ритуалы. Ритуалы это хорошо, это полезно для психического здоровья. Барнс вошел в магазин. Помещение было небольшим и хорошо освещенным, но ему пришлось на секунду остановиться, чтобы проморгаться и привыкнуть. Боже, он должен был это предвидеть, Косметика, мыло. Множество сильных запахов. Он задышал ртом, что немного помогло, и оценил ситуацию. В магазине находились две продавщицы, которые улыбались так, будто его приход стал лучшим событием дня. Он мысленно отмотал назад несколько последних секунд и понял, что его дружелюбно поприветствовали. Он помахал в ответ, не желая показаться грубым, и повернулся к полкам, на которых стояло дофига всего. К нему подошла одна из девушек в розовом фартуке. У нее были темные блестящие волосы, заплетенные в две длинные косы с розовыми спиральными резинками на концах. На бейдже большими округлыми буквами было написано «HiLLaRY». Вместо точки над «i» – розовая наклейка-череп. Барнс краем глаза видел, как она приближается, и понимал, что нет на свете силы, способной ее остановить. Он мысленно с этим смирился. – Привет, – прощебетала она, подступая так близко, что он мог рассмотреть тушь на ее ресницах. – Чем могу помочь? Что вы ищете? Существо-Барнс напрягся. Может, она стояла слишком близко, но при этом было совершенно очевидно, что военной подготовки у нее примерно как у блинчика с вареньем. – Я хочу, чтобы мои волосы перестали делать так, – сказал он и снял кепку. Брови девушки поползли вверх, но она кивнула с серьезным выражением лица. – Кондиционер, очень много кондиционера, – твердо произнесла она. – И средство для облегчения расчесывания. А вы не пытались вытягивать волосы феном? – Не люблю шум. – И я, – заговорщически сказала она, потянувшись за одной и бутылок, которая ничем не отличалась от десятков других, стоящих на полках. – Вот, посмотрите, вы любите манго? – Я люблю манго, – повторил за ней Барнс как попугай, хотя понятия не имел, о чем речь. Он и так знал, что купит все, что она решит ему вручить. Он только-только начал пользоваться мылом, поэтому точно не завел списка покупок. И если Баки хочет начать говорить за него, он может сделать это в любой, блядь, момент. Ему пришло в голову, что можно получить информацию о себе в контролируемой обстановке. Его паранойя, сверхнастороженность и готовность в любой момент вступить в бой перебивали практически любой внутренний импульс, посылаемый телом, поэтому шанс возбудиться был ничтожно мал, даже если он встретится с чем-то, что его тело может посчитать возбуждающим. И он должен выяснить это хотя бы из соображений безопасности. У него есть шансы узнать хоть что-то, не свалившись в адскую спираль. Он попытался понять, привлекает ли его эта девушка в сексуальном плане, но запахи продолжали отвлекать. Вокруг пахло чем-то цитрусовым, но при этом тяжелым и каким-то приторным. И под всеми этими отдушками он ощущал химический запашок, который опасно напоминал чистящее средство, от которого он блевал дальше, чем видел. Он попытался сконцентрироваться на девушке. Хиллари. У нее были блестящие волосы, а еще она накрасила глаза чем-то серебристым, отчего они казались еще больше. Он постарался представить, как подойдет к ней, обнимет за талию. Она откинет голову, он прижмется к ней всем телом, ножи у него под одеждой при этом... Нет, он... она... они обычно смеялись. Он говорил что-то такое, что заставляло девушек смеяться. Что это было? Они смеялись и прижимались к нему. Они прижимались к нему и не чувствовали холод от руки, почему-то у него не было ни железной руки, ни ножей, просто обычные человеческие шрамы. И он совал руку под блузку или под юбку. Она все еще смеется? Да, всегда лучше, когда они смеются. А потом смех превращается во всхлипы, она впивается ногтями ему в спину, хватает его за руки. Она задыхается и хватает его за руки, а он ее не отпускает, она не может больше умолять, по лицу текут слезы, но у него есть приказ, он не может... Вокруг стоял тяжелый фальшивый запах цитруса и граната, настолько густой, что его можно было резать ножом. – Сэр? – спросила девушка, пластиковые резинки в ее волосах резко блестели в ярком свете ламп. На ее лице не было крови. – Сэр? Сэр? – Она приблизилась к нему еще на шаг. Она его не боялась. – Сэр, все в порядке? Он отшатнулся и выбежал из магазина, пока она не подобралась еще ближе и не схватила его. Где он, черт побери? В городе? Что за хрень? Где, блядь, он? Почему он чувствует запах океана? Машина вильнула, объезжая его, и начала сигналить. Очень громко. Слишком громко. Он побежал. Он бежал, перепрыгивая через мусорные контейнеры и пригибаясь, пока не оказался под массивным, покрытым ракушками пирсом, и тут его мозг наконец пришел в себя и напомнил ему, где он находится, что делает и кто он сам. Он привалился к массивной деревянной подпорке и дышал, разевая рот, как рыба. Он же хотел вспомнить все плохое, что связано с сексом? Ну вот, вспомнил. Вот и результат попыток не упасть в адский водоворот. Ебаный ад. Зачем он это делает. Он ударил по древней, пропитанной морской водой опоре, оставив в ней круглую вмятину от кулака глубиной в дюйм. Мозгу понравилось – он велел сделать так еще раз, и Барнс подчинился. Он бил и бил, пока вмятина не превратилась в мешанину деревянных опилок на боку опоры. Эта штука толще Барнса, она выдержит. Последний удар отдался в плечо бессильной дрожью. Он привалился к опоре, почти уткнувшись лицом в мокрое измочаленное дерево. Он был так близко, что мог разглядеть на дереве отдельные пятнышки мха. Эти неоново-зеленые точки казались поразительно яркими после мутно-серых цветов умытого дождем города. Он не мог оставить все как есть. Эта девушка, Хиллари, просто хотела ему помочь. Он уселся на песок там же, под пирсом, прижав колени к груди, и достал телефон. Он погуглил «как извиниться», он погуглил «как попросить прощения за грубость», он погуглил «как скорректировать проблемное поведение». Он провел весь день за очень информативным чтением. И когда у его ботинок заплескалась вода, он поднял голову и понял, что это прилив. Барнс встал на ноги. В магазин он пришел утром, а сейчас на город опускались сумерки. Он убрал телефон в карман, потом размял плечи и похрустел шеей, прогоняя напряжение. Одинокий тюлень следил за ним издалека, лежа под другим причалом на берегу. Барнс сузил глаза, но не стал озвучивать, что тот похож на меховой мешок с мусором, у которого есть лицо. На случай если тюлень вдруг решит напасть. Черт. Ебаная природа. В общем, к черту все. У него было дело. Барнс собрал в кулак все, кроме яиц, и впервые в этом веке отправился просить прощения. Магазин выглядел как и в первый раз: ярким и гостеприимным, с разноцветными рекламными плакатами в витринах. Сквозь стекло он увидел черные косы и розовый фартук. Хорошо, значит, Хиллари все еще была на месте. Он зашел в CVS, чтобы купить все необходимое, а потом заставил себя перейти дорогу и войти в магазин. И это оказалось не так сложно, как он ожидал. На этот раз Барнс пришел подготовленным. Его шея была обмотана новым шарфом, куда он мог уткнуться носом, если запахи станут невыносимыми. Тогда он сможет не чувствовать ничего, кроме запаха новой шерсти и собственного пота. Металлические пальцы сжимали в кармане пакетик с шоколадками Поцелуйчики Херши. На этот раз девушка Хиллари была в магазине одна. Она с улыбкой подняла голову. – Привет! Добро пожаловать... – Она осеклась и посмотрела на него широко распахнутыми глазами. – Это вы! Вы ушли так быстро! С вами все в порядке? Барнс собрался с силами и изобразил зрительный контакт, глядя в точку между ее бровей. – Извините меня, я не хотел, – заученно сказал он. – У меня ПТСР, запахи стали невыносимыми. – Технически он не соврал. – Мне пришлось уйти. Но... Я все равно хочу купить у вас... что нужно для волос. – Ой, да, – ответила она. Она выглядела ошеломленной всего секунду, после чего включились профессиональные навыки продавца косметики. – Вы даже не переживайте, все в порядке! Запахи! Я поняла. Если запахи вас беспокоят, это не страшно, у нас есть гипоаллергенные продукты, они совершенно без запаха! Прошу сюда. Он пошел за ней, как сомнамбула, и покорно взял все бутылки, которые она сгрузила ему на руки. Барнс сфокусировался на том, чтобы не думать ни о чем, кроме разноцветных ярлычков на бутылках и баночках. Он не слышал, что именно говорила ему Хиллари, но все флакончики были подписаны, поэтому это было не страшно. Все шло по плану – они добрались до кассы без эксцессов, криков или насилия. – С вас сто семьдесят восемь девяносто девять, что означает, вы получаете бесплатные резинки для волос. Вы можете выбрать цвет! – Хиллари протянула ему корзинку с разноцветными резинками. Барнс посмотрел на корзинку, потом на свою руку, которой держал деньги, потом снова на корзинку. Хиллари пожалела его и сначала взяла у него деньги. – Можете не торопиться, я пока упакую ваши покупки, – сказала она. Барнс и не торопился. Но не потому, что не мог выбрать между розовыми в полосочку, синими в полосочку или желтыми в горошек резинками. Он пытался выровнять дыхание. Наконец он взял из корзинки первые попавшиеся. Хиллари аккуратно вытащила их из его пальцев и положила в пакет, который выглядел очень полным и тяжелым. Она протянула ему пакет с ослепительной улыбкой: – Ваш чек внутри! Всего вам наилучшего, сэр. Спасибо, что решили сделать покупки в нашем магазине! – Да, – сказал Барнс. Он сумел помахать, прежде чем вышел из магазина, чувствуя себя слегка оглушенным и двигаясь как плохо смазанная заводная кукла. Он даже смог оставаться на земле некоторое время, но вскоре не выдержал и, зайдя в переулок, полез на ближайшую крышу. Какое-то время он сидел там на корточках за кондиционером, поставив пакет с покупками между ног, и просто дышал. Он может. Он может успешно взаимодействовать с нормальными гражданскими без крови, выстрелов или участия призрака Баки. Его маленькая миссия прошла успешно. Ему нужно вознаградить себя, чтобы позитивно подкрепить поведенческий паттерн. Дрожащими руками он развернул шоколадную конфету и положил ее в рот. Она была теплая и мягковатая от долгого пребывания в кармане, но на вкус все равно была как победа.