Фрагментарные заверения

Ирука не чувствовал голода, скручивающего его желудок в узел. Ничто не могло проникнуть сквозь всепоглощающее оцепенение, охватившее его в последние дни. Он был один. Мама умерла. Папа не вернулся. Еда не казалась чем-то важным. Он присел на корточки, грязной рукой слегка взбивая груду одеял, которые он использовал в качестве кровати. Его семья жила на окраине деревни. Это был один из самых бедных районов Конохи, их дом был небольшим, но достаточно уютным для трех человек. Жители состояли в основном из гражданских и низших слоев населения с точки зрения шиноби — фермеры, чернорабочие, пенсионеры. Ирука вырос в том же доме, что и его отец. Это была тихая, сплоченная община. Теперь она была так же мертва, как и ее прежние обитатели. Кажется, все, кроме него. Его дни текли один за другим в молчаливой изоляции. Он ждал возвращения отца, соседей, друзей, кого угодно. Они вернутся. Разрушенные дома и разрушенные поля мало что значили, ведь община — это люди, а не место. Узы. Так всегда объяснял ему отец. Они пришли бы, если бы могли, просто чтобы найти друг друга. Чтобы найти его. Но они этого не сделали, потому что не могли. Все они мертвы, и я остался один. Эта мысль так часто приходила ему в голову, что Ирука уже перестал считать. Она пустила корни в его голове, дико разрастаясь над надеждой, за которую он цеплялся, пока она не стала такой же мертвой и разорванной на части, как его мать. Мальчик сморгнул слезы и провел рукой по глазам. От этого прикосновения его исцарапанную кожу начало жечь, она стала горячей и чувствительной. Порезы должны были уже зажить. Может быть, помешала грязь? Впрочем, это не имело значения. Ничто не имело значения. Дом его детства хранил следы там, где два огромных пальца пробили крышу. Половина была раздавлена, другая половина рассыпалась под неподъемным весом. Самый южный угол чердака остался достаточно неповрежденным, чтобы обеспечить некоторое укрытие. И он оставался там с тех пор, как вернулся домой. Он плюхнулся на живот, мышцы дрожали от усилий удержать его. Ирука еще глубже вжался в чердачную нишу. Ночи становились все холоднее, зима подкрадывалась к опустевшей деревне. Озноб пробежал по его телу, заставляя дрожать еще сильнее. Его всегда немного трясло. Но он обращал на это внимания не больше, чем на голод. Ирука прижался щекой к согнутой руке, борясь с усталостью, сковывающей его тело. Нарастающая слабость и изнеможение постепенно подкрадывались к нему, пока не осели на нем, как вторая кожа. Каждый день проблема усугублялась, но он не хотел спать. Кошмары приходят со сном, а не с отдыхом. Горло саднило от крика, когда он просыпался; полузасыпанные тела и труп матери постоянно вставали перед глазами. Он свернулся калачиком, мышцы дергались от адреналинового страха каждый раз, когда он закрывал глаза. Ирука сжал челюсти, открывая рот, чтобы ослабить пульсирующее давление. Стискивать зубы стало новой привычкой, о которой он и не подозревал. Пока не стало больно. Глубокий вздох заставил его плечи поникнуть, дыхание прервалось легким всхлипом. Ирука перекатился на спину, скрестив руки на груди. Он прикусил нижнюю губу, сжимая ее зубами, и слезы, горячие и постыдные, потекли по его волосам. Извините... Мама... Папа... Мне очень жаль... Ирука произнес эти слова одними губами, каждый из которых был беззвучным вздохом отпущения грехов.

***

Еле уловимый запах был достаточно знакомым, чтобы заставить Гончую остановиться. Он остановился и, балансируя, проворно взобрался на почти обвалившуюся крышу сарая. По обеим сторонам тянулись тени, едва различимые, пока двое АНБУ не остановились в нескольких футах от них. Рука в перчатке качнулась вперед и откинулась назад: отчет о статусе, Гончая. Его голова слегка повернулась влево, нос подергивался под треснувшей маской. Гончая постучал по фарфору и слегка согнул два пальца: обнаружен запах, требуется расследование. После утвердительного кивка капитана команда разделилась. Несколько прыжков по осыпающимся крышам закончились тем, что он уселся на ветку расколотого дуба. Густой мускусный запах смерти повис в воздухе, он забивал нос и заставлял слезиться глаза. Даже спустя две недели поисков выживших его нос так и не приспособился к этому запаху. Клан Инузука тоже столкнулся с подобной проблемой. От слишком глубокого дыхания в голове застучало еще сильнее, но это мало мешало расследованию. Это был единственный способ подтвердить запах, погребенный под смрадом гниющих трупов, которые еще предстояло найти. Он подошел к краю ветки, молча перерезая несколько проводов, натянутых между деревом и полуразрушенным домом. Гончая пригнулся, когда несколько кунаев вонзилось в ствол дерева позади него. Он поймал пальцами три сюрикена. Он приподнял бровь, когда вязкая субстанция просочилась сквозь его черную перчатку. Какая-то самодельная смесь на основе сока, если он правильно догадался. Так или иначе, сюрикены застряли крепко. АНБУ сбросил перчатку, молча заметив довольно хорошо завязанные сети, и отключил их. Траппер оказался неожиданно находчивым, учитывая нынешний кризис и нехватку доступных материалов. Быстрый осмотр шаринганом обнаружил еще три ловушки. Гончая легко проскользнул между ними, прежде чем обратить вращающиеся томоэ на разрушенный чердак. Его нос дернулся: смерть, грязь, пот, страх... и там — слишком знакомый ребенок. Ирука Умино.

***

Глухой стук вырвал Ируку из очередного кошмара. Его тело содрогнулось, мышцы напряглись. Темные глаза распахнулись, расфокусированные от ужаса. Он задыхался, но его грудь все еще вздымалась. Он попытался сглотнуть и почувствовал, что у него перехватило горло. Паника смыла краску с покрытого грязью лица. Не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу... Рука провела по его лбу, чтобы прикрыть глаза. — Успокойся, Умино. — Его тело содрогнулось от этого голоса, не понимая, кто это. Сильная дрожь сотрясала его измученные мышцы, когда он боролся с собственным телом. — Ты должен дышать. — Ирука почувствовал, как его дернуло в сторону. Плоская ладонь сильно ударила его между лопаток. Один раз. Второй. Третий. — Ирука! Четвертый удар сбил что-то внутри. Плотина внутри него прорвалась. Ирука вздрогнул, втягивая воздух большими глотками, пока его легкие не запылали от боли. Его пальцы сомкнулись на ладони, закрывающей его глаза, и отдернули ее. Серая пластина на руке, перехваченная ремнем, вырвала из его горла сдавленный всхлип. — ... Это ты. АНБУ. Ирука упал на спину, его нижняя губа слегка задрожала. Ресницы слиплись от слез, когда он смотрел на маску и копну заметных серебристых волос. На маске все еще была трещина поперек левой глазницы. Почему ее не заменили, оставалось загадкой. Он не знал, сколько именно прошло времени, но с момента нападения Кьюби прошли дни, а может, и недели. АНБУ встал на колени рядом с Ирукой. — Что ты здесь делаешь? Ирука заметно вздрогнул от ледяного, отстраненного тона вопроса. Он ожидал, что голос АНБУ будет сердитым, а не таким бесстрастным. Вместо ответа он заставил себя сесть. — Тебе нужно уйти. — ...Я-я не могу. — У тебя нет выбора. — Я никуда не уйду! — это был почти крик. Почти. Он не мог собрать достаточно энергии, чтобы вложить хоть какую-то реальную силу в это отчаянное заявление. Руки Ируки сжались в кулаки. — Мой отец все еще может... — Если твой отец не вернулся, значит, он и не вернется. Ирука нахмурился, горькая желчь подступила к горлу. Давление в груди усилилось. Ирука почувствовал, как гнев закипает в нем, пока он не сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Горячая, белая, всепоглощающая ярость, смешанная с потерей и отрицанием. — Ты этого не знаешь! — слезы жгут его щеки. АНБУ потянулся назад, чтобы сжать рукоять катаны. Это единственное движение, которое он сделал с тех пор, как встал. — Уже три дня никого не находят живым. Эти слова пронзили то, что осталось от его сердца. Ирука в шоке уставился на АНБУ, его разум пытался осознать эти слова, чтобы включить их в свою разрушенную реальность. По его щекам текли слезы. Уже несколько дней никого не было в живых... Папа. Ирука покачал головой. Это не может быть правдой. Просто не может быть. Но АНБУ не стал бы лгать после всего, через что они прошли вместе. Ведь так? Ирука спокойно наблюдал за старшим мальчиком, страх медленно нарастал сквозь боль в груди. АНБУ сидел неподвижно, скрестив руки на сером жилете. Ирука снова прикусил нижнюю губу, сжав руки в попытке успокоить нервы. АНБУ был слишком спокоен, как будто он отстранился от чего-то важного и заперся в одинокой клетке. Смотрящие на него разные глаза уставились на него. Они казались апатично ледяными. — ...Ты защитил своего сэнсэя? — АНБУ явно был поражен этим вопросом. Его маска отвернулась от Ируки. Это было единственное подтверждение, которое ему требовалось. Ирука прижал ладонь к глазам, не обращая внимания на все еще льющиеся слезы на ресницах. Он никогда не чувствовал себя таким усталым, словно усталость пронизывала его до костей. — ...Я тоже не мог защитить свою семью. — Признание прозвучало тихо, с примесью мучительного стыда. Они были одинаковы. Неловкое молчание установилось между ними и растянулось на несколько минут. АНБУ вздохнул, протягивая Ируке руку без перчатки. — Идем. Эта территория не была расчищена для жилья. Ирука уставился на протянутую руку, нахмурив брови. — Это мой дом. Это все, что у меня осталось. Он упрямо оставался на месте. — Просто... — Старший мальчик провел свободной рукой по волосам, взъерошив светлые пряди, так что они стали еще более растрепанными. — Поверь мне. — Как я могу это сделать, если даже не знаю твоего имени? — вопрос сорвался с губ Ируки, прежде чем он успел обдумать его до конца. Ладонь АНБУ быстро сжалась в кулак, мышцы его рук напряглись. Треснувшая маска сдвинулась вправо-влево, потом назад. Ирука не мог понять почему, пока он снова не заговорил. — ...Какаши. — Какаши? — Ирука моргнул, затем удивленно втянул воздух, когда кусочки соединились вместе. — Это... Это твое имя. — Он хотел убедиться, что они одни. АНБУ были безликими солдатами, их личности тщательно охранялись. Им не разрешалось показываться на публике. И он только что нарушил это правило. АНБУ, названный Какаши, кивнул один раз — быстрое, едва уловимое подтверждение — и снова протянул руку Ируке. — Пошли отсюда. Ирука протянул руку, колеблясь, когда их пальцы соприкоснулись. Ошеломляющая вспышка страха в глубине его мозга захватила его голосовые связки, заставив его выпалить: — Только если ты пообещаешь больше не оставлять меня одного. — Он отдернул руку, неуверенность возросла поверх страха и изоляции. Ирука знал, о чем он спрашивает. Шиноби не дают обещаний. Сейчас Ируке было все равно. Старший мальчик уже дважды исчезал с мучительно ясным намерением не возвращаться. Ирука низко опустил голову, голос его тихо дрожал, когда он добавил. — Я... я больше не хочу быть один. Я думаю, что ты тоже этого не хочешь. Резкий выдох с шипением вырвался сквозь стиснутые зубы. Эти разные глаза, казалось, пытались просверлить его насквозь. Пальцы Какаши сжались, но он не отдернул руку. Она все еще была протянута к Ируке — оливковая ветвь, омраченная сомнениями и утратами. Недоверие сожжет его дотла. — ...Я... Я обещаю. — Слова, казалось, застряли у него в горле. Какаши протянул руку к младшему мальчику, и все его терпение, наконец, лопнуло. — А теперь пошли. Он с минуту изучал АНБУ, сжав губы в твердую линию. Какаши мог и солгать. Вполне вероятно, что так оно и было. Но это... эта маленькая искорка надежды пустила в нем корни и расцвела теплом, о котором Ирука и не подозревал. — Ладно, — кивнув, Ирука взял Какаши за руку.

***

Время, прошедшее с момента освобождения Кьюби: две недели