Дикая охота. Руины рассвета

- Чешую мне в ноздри, что ж красиво-то так… - Даже и жалко как-то… - Вы это бросьте мне тут, - строгий голос Важека смял ростки восхищенного гомона, то и дело прорывавшие молчание. – Рты разинули, расквакались, как лягушки скудоумные. Гнилая это красота, ее мгла жрет изнутри. Не забывайте об этом, не обманывайтесь, а не то несдобровать нам. Говорящие-с-дождями нестройно забормотали, отыскивая в себе мужественную суровость; Дайрен почти чувствовал, как старательно сейчас они запрещают себе восторг, самих себя будто по рукам бьют, одергивая, ожесточают сердца. Им это было необходимо, чтобы суметь сделать следующий шаг, не полюбив это место и не привязавшись к нему. Черствость порой превращалась в защиту, вытесняя все прочие чувства – противоречивые, нежные, печальные. Примирять их в себе было нелегко, речным людям с их простодушными грубоватыми манерами – и подавно. И Лис мог это понять – а потому радовался, что Тэаран отправился вызволять узников Тэйгрина: едва ли он сумел бы смотреть на то, как методично, пусть и неосознанно, губится нежность и благоговение к месту, в котором жила сама душа его народа. И сам едва ли смог бы легко встретиться – в реальности, а не в мыслях – с тем, что Эредан должен превратиться из храма в плацдарм. -Тэаран? Долину устилал густой туман, его щупальца вились вокруг черных ветвей, поглощая их замысловатый узор. Тэаран уходил в Атаил вместе с последней группой, он вот-вот должен был спуститься в подземелья, и Дайрен пришел попрощаться; он обнаружил эльфа в отдалении от отряда – в глаза бросилась прямая спина, будто в его позвоночник вплавили металлический сердечник. Он не обернулся – так и стоял на кособоком мостике, глядя куда-то на юг, и Лис помнил, что где-то там, за рощами, плавными речными долинами и скалистыми перевалами лежал Эредан. Он встал рядом с послом, находя ладонями сырую перекладину перил – кожу сразу укусил мокрый холод. Серый рассвет сделал тени на лице Тэарана гуще, черты – острее и тоньше, словно бы хрупче. Его ищущий взгляд словно пытался различить что-то в тумане, и пусть эти попытки были тщетными, он не оставлял их. Несколько долгих минут они молчали, пока за их спинами на площади завершались последние приготовления к переходу, а затем Тэаран'Ренгар заговорил: - Я не религиозен: поклонение неким божественным фигурам чуждо моему народу. Однако Эредан для меня всегда был святыней, символом величия, красоты, силы… И я пока не могу думать о том, что он будет разрушен – это не укладывается в голове. Дайрен ощутил, как каждая его частица обращается в слух – и впитывает слова, эти драгоценные мгновения искренности, такой нежданной, а потому – самой ценной. Тэаран вновь затих, задумчивый и поразительно уязвимый; влажный воздух пропитывал все, чего касался, а потому Лис отчетливее ощущал тонкий горьковатый запах дыма от его волос и одежды – и дышал полной грудью, будто меха раскачивал. - У меня будет странная просьба, Дайрен. Если вам не будет сложно выполнить ее… - Говорите, - просто попросил его Лис, глядя прямо и мягко. Тэаран колебался еще недолго, а затем, вдохнув поглубже, негромко произнес: - Если это будет возможно, прошу вас, принесите мне осколок… стекла, - сглотнув, он продолжил, стараясь звучать спокойно и ровно. – Какой-нибудь небольшой. Если я все верно понял, городу грозит тотальное разрушение, и может быть, это означает, что найдется какая-то крохотная часть среди этих руин, а я хотел бы сохранить хоть что-то… - он замялся, кажется, ощутив себя неуверенно, затем поспешно с преувеличенной небрежностью добавив – при этом все равно стараясь сохранить достоинство. – Глупо, наверное. - Нет, - возразил ему Дайрен. Не думая, он накрыл узкую кисть Тэарана ладонью, чуть ощутимо сжимая его руку, и тот застыл, глядя на пальцы Лиса на своей коже. – Это не глупо. Принесу. Тэаран'Ренгар вскинул взгляд – два колодца в непролазную чащу, моховые лабиринты, колючие хвойные омуты. Дайрен видел за ними застывшее, тщательно укрытое мнимым спокойствием горе – так прикрывали мертвых лапником. Позволить себе признать это горе он не мог – во всяком случае, уж точно не сейчас, покуда существовали первоочередные задачи, покуда существовали живые, но Дайрен-Лис вдруг от всей души захотел для него времени и возможности отплакать свои потери. Не сейчас, быть может – потом, гораздо позже… Он не знал, нуждался ли Тэаран в этой возможности – очень вряд ли он принял бы таковую, даже если бы она представилась. Но само ее наличие словно бы могло дать приют раненому сердцу, пусть даже оно пока еще не ощущало этой раны, не присваивало ее себе. Возможность исцелиться начиналась там, где боли давали возможность быть признанной, выраженной и прожитой. Ладонь под рукой была напряженной, словно в любой момент он был готов отдернуться – однако почему-то не делал этого. - Спасибо, - тихо молвил он, глядя прямо Дайрену в глаза. Близилось время каждому из них – уходить. И прямо сейчас Лис смотрел на Эредан, что лежал на холме – пологом с одной стороны, обрывистом и колотом с другой, будто кто-то ударил огромным резцом по склону, расколов вершину напополам. Под слоем мягкой земли застыл мрамор, насквозь пропоротый слюдяными жилами, образующими странный узор – в отдельных местах скалу выщербило время, ветра и дожди, терпеливыми незримыми руками выточив в породе гроты и провалы, тонкие прозрачные стенки, где порода была мягче, и оставил причудливые витиеватые колонны, застывшие, будто раздутые ветром полотна ткани. Эльфы, конечно, сумели должным образом обойтись с тем, что изваяла природа: с наблюдательной точки, где они устроились, взору открывался выточенный из мрамора женский лик в профиль, сделанный так искусно, что дух захватывало. Волосы, вырезанные из камня, мягкими волнами уходили вглубь холма, стелились по его обрывистой поверхности, словно живые, а слюдяные жилы в обрамлении свободного пространства превращались в вызолоченные солнцем пряди, будто бы выпростанные из копны ветром. Веки ее были опущены, выражение лица казалось умиротворенным, благостным и нежным. Там, где по породе змеились локоны, с вершины холма срывалось несколько тонких водопадов, и с такого расстояния они казались серебряными нитями, танцующими на ветру и вплетенными в волосы изваяния. К самому краю обрыва подходила роща миндальных деревьев, пока еще темная, прямо из нее вырастали матовые, но при том прозрачные на просвет шпили, арки и воздушные террасы Эредана. Дайрен думал о том, что, должно быть, когда роща просыпалась и зацветала, женщина будто бы облачалась в нежный пышный венок, не снимая хрустальную корону. Судя по всему, замысел творцов был именно таким – и удался он с блеском. Лис и впрямь не видел покуда более величественного и красивого зрелища. И вся эта композиция казалась такой завершенной и единой – если бы не целая россыпь белых палаток на пологом склоне, над которыми реяли неразличимые из-за разделявших их саженей стяги Красного Змея. Между ними на равном расстоянии друг от друга виднелись золотые бусины полевых костров, тонкие усики дыма от них поднимались в закатное небо. С той стороны, где лагерем встала гвардия Дан'Архона, на холм падала тень горных гребней, чьи заснеженные вершины хищными зубьями скалились в начинавшее темнеть небо. Тень становилась все длиннее, разрастаясь и ширясь, подбираясь к коронованному челу, просачиваясь в готовый взорваться пышным цветением венок. Оттого лишь сильнее в закатном зареве золотилась в последних лучах слюда, озарялся сиянием белый профиль женщины – матери этого края, его невесты и дочери, еще не ведавшей о покрове скорби, что уже лег на ее плечи. Дайрен смотрел – и благодарил всех богов за то, что Тэарана здесь не было сейчас и что он не видел последнего ее вечера. Важек уковылял встречать группу из Бангари – тех Говорящих-с-дождями, которые, подобно пастухам, гнали диких в ловушки под холмами, и некоторое время оставшиеся молчали, мрачно попыхивая трубками. Речные люди (здесь сейчас их собралось четверо) сидели на выпростанных поверх камней корнях сосен, Дайрен же привалился спиной к массивному стволу в рыжих чешуйках коры. Густо пахло хвоей, смолой и влагой; вместе с ночью долину медленно затягивал туман, и каменная дева словно засыпала в белом пуховом одеяле. - И все-таки надо ж было так ладно Матерь Озер сваять! – затянувшись дымом, крякнул Тайлаш, самый старший из всей братии, с длинной седой косой, перевитой синими нитями с бусинами. В голосе его звучало сожаление. – Джунош верно сказал: жалко. Как подумаю о том, что рушить ее придется… ай, - с досадой он притих, сокрушенно качая головой. - Да какая ж это Матерь Озер? Небось, какая-нибудь эльфийская владычица, - авторитетно заявил Дандиш – этот был помоложе, погромче, он сильнее прочих старался хорохориться и демонстрировать удаль, которую ничто пронять бы не смогло. – Это же эльфы камень точили, что кроты на огороде Талешки. Им бы откуда знать про Матерь Озер? - Дурак ты, - Джунош метнул на него смурной взгляд. - Эредан эльфам кто строить помогал? Мы, знамо дело. На севере до сих пор бают, что под землей – все Ее тело сокрыто, и из груди Ее, из самого, значится, сердца и начинается древний путь к Нивису и на Фьяр'Акир. Помнишь, что еще Шенлош рассказывал? Еле как они землю отыскивали, породу мягкую, чтоб ход проложить. Пращуры умели хоть мрамор, хоть гранит расколоть, им – дело плевое, а мужики наши ныне охырдажили, пока нужные места нашли. Тайлаш тут прав: Матерь Озер это, вся целиком в земле упрятана. - Легче вы сейчас не делаете, козьи ваши головы, - помрачнел Дандиш. Они вновь притихли, и каждый думал о своем, неизбежном и горьком. Лис не ввязывался в их беседу – просто смотрел, как опускается солнце за горизонт, и как тает золотое сияние просвечивающейся в закате породы, и как наливается небо густотой, а облака присыпает бронзовая пыль от косых длинных лучей. Приходила ночь, за нею по пятам шагала, кривя голодный рот в безмолвном пока еще вое, скорбь. Дайрен проживал этот миг остро и полно, не отворачиваясь и взора не отводя. Первые звезды брызнули серебром на полог неба, вечер напитывался свежестью, обманчиво тихий – миг накануне яростной бури. - А если там мрамор один, как его обрушить тогда? – спросил, хмурясь, молодой Говорящий-с-дождями – его называли исключительно «сынок», а потому Дайрен так и не узнал пока его имени. – Земля разве что просыплется в пустоты, но на том и все. - Как бы не так, - Тайлаш вновь затянулся, исподлобья наблюдая за истончающимся краем солнца. – Нам колоть ничего не нужно – только Матерь Озер призвать, когда они ударят. Бить будут и снизу, в барьер пращуров, и в сам источник – изнутри, коль уж ведьма туда войдет. Они хотят разорвать его через вертикаль, как иглой пропороть – или буром ледовым. Тут-то мы кровь Матери Озер призовем и в барьер направим, через горизонталь чтоб иглу разбить… - И россыпью еще, россыпью их накрою… - забормотал Дандиш, довольно разглаживая усы. Тайлаш искоса взглянул на него и вновь сосредоточился на горизонте. - Если удастся – недурно будет, чем возмущений в поле больше будет, тем сильнее сшибет. Но важно, чтоб барьер остался, а не совсем уж расколыхался. Мы и сами его решетить не должны. - А помните, Войциш что предлагал? Чтоб барьер сферой замкнуть вместе с источником внутри и бабой, а потом – схлопнуть вовнутрь? – начал было Джунош, но Тайлаш оборвал его на полуслове: - И я уже тогда сказал, и мужики подтвердят: гиблое дело. Посмотри сам, как оно сейчас заряжено – при том, что вода эти энергии примирила. Дайрен тоже смотрел, сосредоточившись на энергиях, и картина представала теперь совсем иная. Ведовским зрением он видел в нутре холма густую синюю энергию, в широкой чаше которой лежал будто бы плоский эфирный вихрь, переливавшийся всеми цветами радуги. Энергии жили, дышали: столбы света мягкими волнами поднимались от поверхности источника, вырастая среди стеклянных башен Эредана, возвышаясь над ними и рассеиваясь в стремительно темнеющем бархате неба, подобно полотнам северного огня. В противовес им мерцающая мелкими вспышками синь будто прокатывала вдох в своих глубинах, и Дайрен видел, как перетекает изменчивая структура, сверкает звездным крошевом, растворенным в лазури. Под чашей из крови Матери Озер все тело холма пестрело отдельными пятнышками и витыми хаотичными жилами той же энергии, и это выглядело потрясающе красиво – и вместе с тем устрашающе. А пространство между источником и кровью Матери Озер заполняло странное поле, каких Лис еще не видел: насыщенное, совершенно другого качества – словно бы сухое, заряженное, нестабильное – и очень опасное. Прямо сейчас оно находилось в натянутой до предела гармонии, и вода действительно соединяла энергии на его границах в каком-то причудливом компромиссном союзе, однако Дайрен прекрасно понимал, что произойдет, когда хрупкое равновесие будет нарушено. И нарушить его могло все, что угодно: увеличение или уменьшение концентрации той или другой энергии, удар по барьеру, всплеск внутри источника, колебания в поле… Любая мелочь могла повлечь за собой коллапс, и чем дольше Дайрен смотрел, тем сильнее понимал, насколько трудную задачу на самом деле они поставили перед собой. В итоге она вполне могла оказаться невыполнимой. И с каждой минутой это становилось все очевиднее – для всех присутствующих. Речные люди могли сколько угодно горячо убеждать и себя самих, и окружающих, что все было просчитано и продумано, но реальная картина демонстрировала обратное. Даже если им повезет, и они сумеют перебить ударную волну противника, импульс никуда не денется из пространства – и запустит непредсказуемую реакцию в тщательно сбалансированном поле энергий, которая неизбежно означала как минимум разрушение барьера Говорящих-с-дождями. Все, кто в той или иной форме взаимодействовал с даром, знали: любой коллапс легче всего разбивал статичные структуры, вроде защитных барьеров, ловушек, реагирующих на присутствие или движение, поддерживающих чар – они включали в себя неизменяющиеся элементы, а потому теряли способность подстроиться к колебаниям энергии. И чаша, сооруженная пращурами речных людей, и впрямь была невероятно мощной – но одного точного и сильного удара будет достаточно, чтобы всю эту мощь сокрушить. Быть может, они могли бы добавить в структуру барьера больше пластичных нитей, придать рисунку энергетическую мягкость, чтобы плетение обрело эластичность и устойчивость… - А если кровь Матери Озер пожиже сделать? – подал голос Дандиш, на свой манер озвучивая мысль Дайрена. Нет, не сработает. Это Лис понял в тот же миг, как услышал ту же идею из чужих уст. Сверхзаряженное поле между энергиями никуда не девалось и предопределяло провал подобной попытки – изменение структуры мгновенно спровоцировало бы все тот же самый разряд. Мысли в голове лихорадочно сменяли друг друга, однако все они наталкивались на эту проблему, и ни одна не могла разрешить ее. И чем дольше он думал, тем неразрешимее становилась задача. Но так не бывало, Дайрен знал наверняка. Самые замысловатые замки поддавались, когда тот, кто пытался открыть их, знал какой-нибудь очень простой секрет. Нужно было только разгадать загадку, а чтобы разгадать ее, требовалось познакомиться со всеми частями механизма, даже с самыми на первый взгляд незначительными. И для этого у Лиса имелся проверенный способ – вопросы, как можно больше вопросов, непоследовательных, случайных, непредсказуемых, лезущих в голову прежде прочих по непонятным причинам. Стоило позволить игре начаться – и она сама подсказывала, помогая определить верный ход. И узнать последовательность таких ходов Дайрен мог, лишь находясь внутри. Покажись мне. - Чего они ждут? – вслух проговорил он, не сводя взгляда с ленивых отсветов источника, мерцавших меж башен и рассеивающихся в сумеречном небе. - В каком смысле? Тебе надо, чтоб они уже сейчас девку в источник швыряли? – мрачно осведомился Дандиш. - Мне надо понять, почему они ждут Дня Цветения, - ответил ему Дайрен. Дандиш фыркнул, выразительно закатывая глаза: - Это эльфы. Они помешаны на церемониях и прочей хырдажне. Покуда дерево не цветет, владыкой не станешь – потому страна и в шатызе: вместо того, чтоб дела решать, они на цветочки зенки таращат и вздыхают… - Дело не в церемониях, - оборвал его Лис, и Дандиш захлопнул рот, обиженно буравя Дайрена взглядом – эффекта, впрочем, это не возымело. – Если бы церемониал имел сейчас значение, Дан'Архон был бы тут – судя по тому, что рассказывал господин Тэаран, владыка должен передать супругу водам сам и принять ее из них, коронуя. Но Красного Змея здесь нет. Как нет и ни одного шатра знати – все палатки солдатские, хотя наречение предполагает обязательную публику. - Так знать вся в застенках сидит, если верить твоему дружку, - ввернул Джунош, сумрачно глядя на стоянку врага. Дайрен возразил: - Есть те, кто лоялен владыке – по собственной воле или из страха, это не так уж важно. Должна быть причина, по которой Джезерид все еще не в городе. Это они тоже видели ясно: энергетический засвет от источника был колоссальным, однако стоило сосредоточиться сильнее, как появлялся еще один маяк – совсем крохотный в сравнении со всем массивом источника, но находившийся на расстоянии от города, а потому заметный. Энергетический ореол колебался почти прозрачным шлейфом где-то среди палаток, изредка едва различимо смещаясь, и напоминал одинокий фитилек свечи возле огромного костра… Лис застыл: то, что прежде не обращало на себя его внимание, теперь бросилось в глаза, простое и потрясающее – и рождающее лишь еще больше вопросов и смятения внутри. При Джезерид не было ее ведунов, она пришла одна, и их расчет на то, что ее приспешники пойдут за ней, не оправдался. - Она одна, - вслух проговорил он, пристально вглядываясь в ряды палаток и все больше уверяясь в этом. Все-таки как много лукавства таилось в том, сколько всего лежало на поверхности – и как оно не притягивало взгляд ровно до тех пор, пока о нем нарочно не задумывались, озаряя намерением познать, обнаружить, увидеть во всем объеме. Дайрен почти почувствовал, как речные люди напряглись, в эту секунду тоже вдруг осознавая и замечая то, что все это время было на поверхности. – Она – единственная ведунья здесь. - Ну… может, они Врата откроют по ее указке и переместятся? – без особой уверенности предположил молодой Говорящий-с-дождями. Тайлаш покачал головой: - Нет, сынок, какие Врата? Сам посмотри: ежели сюда переход открыть, его разорвет мигом – и тебя вместе с ним. А им живыми остаться надо, чтоб барьер разбить. Но тогда не понимаю… Он чувствовал себя так, будто стоит в единой точке целого веера дорог, и в конце каждой лежит некий ключ. Вот он решил пойти по одной, однако сумел продвинуться всего лишь на шаг – дальше расстилалась все та же мгла. Значит, следовало попытать счастья на другой. - Поле здесь всегда такое заряженное? Речные люди задумались, несколько мгновений хмурясь почти с одинаковыми выражениями, а затем Тайлаш хмыкнул: - Это вряд ли. Знамо дело, всех из Эредана прогнали еще и из-за него. Но при такой концентрации там невозможно находиться дольше пары минут. Как тогда Тэаран пил воду из Белого Озера Амрелин? Как он вообще мог бы находиться там при таком напряжении сил? День Цветения – ежегодная церемония, общее празднество, и все важные события двора приурочивают к нему…Среди хаоса мыслей некоторые яркими вспышками озаряли вдруг его существо изнутри, и Лис ощущал волнение – и предвкушение, которое так любило таиться в самой тени великих и страшных событий. - Миндаль зацветает в один и тот же день каждый год? – наверное, более странный вопрос сложно было придумать – во всяком случае, Говорящие-с-дождями его явно не ждали. Дандиш и Тайлаш недоуменно переглянулись, а Джунош наморщил лоб, припоминая. - Нет же… Когда раньше, когда позже – это ж природа… - Тогда откуда заранее известен день проведения церемонии? - Ну… - Джунош беспомощно посмотрел на товарищей – почему-то все они сейчас выглядели сбитыми с толку. – Мудрые объявляют обычно, за луну примерно – или около того. Как провозгласят начало Маин'Алатэар, там не долго и до Дня Цветения. - Как они определяют это? – допытывался Дайрен, всматриваясь в мерное дыхание гигантских полотен силы над источником. Джунош рассердился: - Да тебе-то что? Они на то и Мудрые, чтобы такими вещами ведать, о каких простой люд не знает, иначе вся заводь была бы Мудрыми полна – и жизни никакой бы и не было! Как-как… Да точно так же, как мы знаем! Любой Говорящий-с-дождями в любой год, какой ни возьми, тебе точно скажет, когда День Цветения, без ошибки! Да хоть по всем селениям спроси верданорским: не сговоримся, а ответ один будет. Потому что знаем! - Откуда? – он не обращал никакого внимания на раздражение собеседника, оставаясь спокойным. Джунош медленно закипал, и на выручку ему пришел Тайлаш: - Воды говорят нам, - Дайрен перевел сосредоточенный взгляд на него, и речной человек продолжил, поясняя. – Зимой они спят – и Говорящие-с-дождями чувствуют это; кровью, сердцем, плотью всей. Потому что само нутро вод другое, а мы – их дети, дети Матери Озер. Чуем, когда наша мать меняется. Гуще становится Ее кровь, медленнее сквозь земную плоть течет. А по весне, как земля начинает дышать, вновь воздуха становится полна, распирает пустоты, звенит сладостью вся. Нам с нею радостно от этой перемены. В ней все больше… не знаю, будто бы ожидания какого. Все поет прямо будто бы: подземные воды, и речушки, и болотца даже – и те беспокойные, как всполошенных мальков стая юркая. Беспокойство это всегда на полную луну приходит, когда вода в морях на первый прилив поднимается после зимнего сна. А там уж просто следующего полнолуния ждать – испокон веков так повелось, что с момента пробуждения вод до Дня Цветения шкуру луне надобно сбросить полностью и вновь надеть. И с первыми лучами солнца тогда и распустится первый бутон, а вода в полную силу войдет, штормом свою свободу провозглашая. Так-то. В голосе его звучало почтение, почти благоговение. Лис слушал, собирая по крохотному кусочку всю мозаику целиком, чувствуя, как прокатывается по загривку волнение. Они подходили все ближе, Дайрен был уверен. - Штормом? - Это тоже дивно. Но каждый год ровно в рассвет Дня Цветения над Эреданом – грозы, - Тайлаш слабо усмехнулся. – Да какие! Однажды видел – до самых берегов Могильной Реки не забуду. Буря кипит над его крышами, молнии меж шпилей носятся, такие зарницы, что аж слепит. А потом начинается дождь ласковый, и уж тогда можно в Эредан войти, воды испить из Белого Озера Амрелин. Она освящается в этот миг, и землей этой, и небом, и водами, что меж ними живут и частью всего явлены. - Ты говоришь, что когда гроза успокаивается, пришедшие могут войти в город и испить воды, - порыв ветра швырнул ему в лицо запах – давно забытый, слабый-слабый, едва различимый: запах облаков, в серых кронах которых гроздьями зрели молнии. – Сколько они могут находиться в Эредане? - Да сколько захотят, - неуверенно пожал плечами Говорящий-с-дождями. – Кто-то даже до рассвета следующего дня остается. Дольше – нельзя, словом владыки запрещено, да и тяжко становится… Но заночевать под омытыми звездами да под покровом древности не возбраняется. И что мы имеем в общей сложности? Дайрен сосредоточился на собственной ладони, чувствуя, как в самом центре ее наливается тепло – легкое, как пух одуванчика, интенсивное, как солнце конца зимы. Вместе с ним все скорее складывались в голове фрагменты, занимая свое истинное место, и картина открывалась во всем объеме. Напряжение в поле между столь разными энергиями, как кровь Матери Озер и источник, не могло накапливаться до бесконечности – ему необходимо было разряжаться, иначе оно могло смять ткань реальности или исказить ее до предела. Мир нашел баланс самым красивым из всех возможных способом: судя по всему, точкой отсчета становилось полнолуние накануне Дня Цветения. Кровь Матери Озер, первооснова всех вод, становилась полюсом для источника, чистого эфира, истекающего из просторов межмирья, но у вод существовало дыхание – свой ритм приливов и отливов, и энергиям источника пришлось подстраиваться под этот ритм, чтобы сохранялся баланс. А значит, он должен был дышать в противоход, чтобы пространство не пожирало себя само, бесконечно утягиваясь под воздействием более подвижной энергии. Колесо обращалось в течение двенадцати лун, спицы его – нить между вдохом и выдохом светил, и источник в союзе с кровью Матери Озер сумел подстроиться под тот же самый ритм. Когда подходил срок двенадцатой луны, пространство между ними пронизывала концентрированная остаточная энергия их колебаний – она накачивала поле, будто бы кузнечные меха. Процесс начинался с того самого момента, как завершался первый прилив весны, потому в Эредане невозможно было находиться долго: выдерживать два разнонаправленных подвижных потока, замкнувшихся друг на друге и создавших хрупкую и вместе с тем такую потрясающе сбалансированную систему, живое существо не могло. Белое Озеро Амрелин хранило эту хрупкую систему, объединив ее водой. С наступлением холодов воды в почве замедлялись, густели, как сказал речной человек – и оставались в этом состоянии до тех пор, пока их не будил прилив нового начала. Потому напряжение в поле Эредана нагнеталось так сильно именно зимой: структура вод изменялась, и жесткость энергий – если вообще можно было применить подобные термины – возрастала, становилась радикальнее, как и плотность потоков внутри крови Матери Озер и источника: они утолщались, будто разрастались в ширину. И пробуждение воды неизбежно влекло за собой всю реакцию этой системы – однако из-за предельной жесткости реакция эта могла быть чрезмерно разрушительной и неконтролируемой. А потому система «научилась» сбрасывать внутреннее напряжение, используя навык мира – рождая колоссальный шторм, замкнутый в установившихся рамках поля. Любой энергетический удар или воздействие извне могли спровоцировать высвобождение закольцованных потоков, и тонкий баланс системы ломался. Дайрен понял вдруг: заряд поля был таким, что подобный слом мог смести с лица земли весь Верданор, а то и не только его. Но когда шторм завершался, система словно обнулялась: потоки успокаивались, истончались – и все напряжение рассеивалось. В этой точке Эредан находился, судя по всему, около суток, пока длилась пауза между вдохом и выдохом мира всего. А раз потоки истончались, то система становилась куда более податливой – и никакой удар не нужен был. Джезерид достаточно было войти в источник самой, чтобы совсем крохотное изменение интенсивности энергии источника прорвало тонкую-тонкую в этот миг оболочку из крови Матери Озер. И – все. И скорее всего, ее соратники сейчас заняли все города Верданора, чтобы заражение началось одномоментно. Ей не нужны были приспешники здесь: она могла сделать все сама, совсем тихо – и необратимо. И как же это красиво, подумать только. Источник и кровь Матери Озер повинуются воле вод, что пропитывают землю, рождая бурю небесную. И миндаль зацветает, когда его корни, пронизывающие почву, начинают чувствовать изменение внутри подземных течений. Первый бутон открывает свое нутро шторму, и беснующийся ветер не срывает его. А затем идет дождь, и следом вся роща оживает. Какой невообразимый союз воды, земли и воздуха. Но в мире существовал еще один элемент, без которого этот союз был не полон и не рождал нечто совершенно новое, единое. Лис не отрывал взгляда от полотен сияния над Эреданом, от до предела заряженного поля под ними, от синих потоков еще ниже – а потом позволил радости открытия озарить все его существо и прорасти сквозь кожу живым пламенем. Они находились достаточно далеко, а выплеск силы был совсем незначительный – будь он ближе, это стало бы очень опасной затеей, но сейчас… Всю кисть обвил огонь, дар внутри него всколыхнулся – булавочная головка фонаря маяка посреди бескрайнего океана, и в ответ на этот робкий отблеск по поверхности поля вокруг Эредана прокатилась рябь, словно тысячи лучей звезд брызнули в миг короче секунды в разные стороны. Лис расхохотался, неспособный удержаться от восторга и красоты плетения Полотна. - А это что за хырдажня?.. – прошептал Дандиш, во все глаза глядя на город в черном венке густо переплетенных ветвей. Ночь накрывала крыши и арки, туман подбирался к лику хранительницы этой земли. Знала ли она, что на челе носит венец шторма? - Я не знаю, - Тайлаш приподнялся с места, взволнованный и мигом побледневший. – Неужто бьет уже?.. Коли так – то бегом за ребятами надо!.. - Не надо, - остановил его Дайрен, отлепляясь наконец от шершавого ствола – и лишь теперь речные люди заметили пламя, танцующее меж его пальцев. – Мы не будем наносить удар и обрушивать Эредан. - Что?! – взвился Джунош, грозно подступая к нему. – Как бы не так, ведун! Твой дружок уже пытался диктовать свои условия, да не вышло! Мы от плана своего не оступимся, не нравится – поворачивай да греби отсюда… - Мы не будем обрушивать Эредан, - чеканя слова, оборвал его Лис, переводя взгляд на Говорящего-с-дождями. – Потому что они не будут наносить удар. - Откуда ты знаешь? – сощурился Тайлаш. Вместо ответа Лис круто развернулся на пятках и зашагал в чащу, бросив через плечо: - Идемте. Нужно держать совет, у нас совсем мало времени. Они окликали его, требуя объяснений – но Лис не слушал, пробираясь сквозь сумрачную рощу к стоянке. Внутри не было ничего – только предвкушение, только радость, только звонкий хохот, и он позволил себе смеяться, потому что мир был невероятно красивым и таким причудливым. Потому что мир любил шутить, ставить все с ног на голову – и наслаждаться собственной игрой. Ты просил меня об осколке – но я сохраню для тебя весь Эредан, если на то будет милость мира. А если нет – что ж, я подарю твоей земле такую легенду, которая вовек не сгинет. Тебе понравится. Серебряная монетка луны озаряла шпили и башни, и Колесо обращалось.