Дикая охота. Руины рассвета

Над прозрачными крышами Эредана появилось первое облако – совсем небольшое, с мягким, опадающим вниз краем. Дайрен заметил его не сразу, лишь когда оно словно бы поднялось выше, раздуваясь, будто парус, и притягивая к себе тонкие рванные клочья едва ли не из ниоткуда. Изменился ветер: он стал требовательнее и злее, больше не пластался по земле, не путался в ветвях – он волок потоки выше, утягивая их в самое сердце раздувавшейся на глазах тучи и взбивая ее, как масло. Рожь гнулась, беспокойные золотые волны стелились далеко вперед, до темного каскада рощи и крыш лепившейся к ней деревеньки. Зной наконец рассеивался – последние дни жара стояла невыносимая настолько, что даже круглобокие коровы, которых поутру мальчишки выгоняли на выпас, еще до того, как роса сходила, укладывались под сень ветвей ближе к краю поля, и сил им хватало лишь на то, чтоб отмахиваться от надоедливых слепней. Всякая работа днем стояла, все живое искало тень, а потому когда ветер изменился и начал гнуть тяжелые колосья еще ниже, Дайрен первым выбежал на кромку полей – границу, на которой взращенное человечьими руками золото сталкивалось с буйной гривой лугов. Над горизонтом собирались тяжелые тучи: темным одеялом они медленно заволакивали безмятежную синь, подбираясь к солнцу, и ветер крутился волчком, врезаясь в грудь и вышибая весь воздух из легких, заставляя едва ли не задыхаться от восторга. Небо словно опускалось все ниже, и казалось, что стоит только руку поднять, и кончики пальцев коснутся темного подбрюшья тяжелых, налитых дождем туч. Дайрен так и сделал: потянулся всем телом, растопыривая пальцы, запрокинул голову – сам золотой, как рожь, что хлестала по голым коленям. Ветер толкал под локти, будто долговязого аистенка, впервые пробующего раскрыть крылья, и он не сдержал восторженного вскрика, когда по лазоревой макушке облачного массива прокатилась вспышка молнии. Несколько долгих мгновений только ветер шуршал в колосьях, да кузнечики стрекотали в тяжелеющей тишине, а затем в глубинах неба зарокотал гром. Этот звук мгновенно вытеснил из мира все прочие: трещотку насекомых, мелодичный клич ржанок, ребячьи голоса за околицей – все затихло. Следующий раскат спугнул стаю скворцов, нашедшую приют среди стеблей, и они разом поднялись в небо, растекаясь в выси, как легкий платок на ветру. Темное полотно из сотен птичьих тел взвилось в причудливом танце и совсем скоро скрылось в ближней чаще, улеглось на кроны – пережидать непогоду, а Дайрен все не мог уйти с межи – так и стоял, раскинув руки, хватая ртом воздух, так и таращился восторженно на свинцовый бескрайний простор туч, что грозил раздавить под собой всю землю. Первая капля, крупная и прохладная, упала на кончик носа, и мальчишка поморщился, смеясь – а дальше пролилась вода, и Светлый опрокинул бездонный ушат над миром, и земля пила жадно, и умывались колосья, и дома будто сгрудились поближе, нахохлившись, сотрясаясь от грома. Дайрен вымок до нитки – но не уходил, зачарованный стихией, захмелевший, пронзительно живой. Буря ревела ему в лицо, и по жилам текла неразбавленная, чистая, словно ключевая вода, радость. Над челом каменной девы, над ее венком из черных ветвей миндаля, над ее хрустальной короной крыш и арок тяжелел штормовой вал. Изредка вспышки света пропарывали его изнутри и снова тонули в массивном теле, и тучи собирались в подобие наковальни – огромной, постепенно затягивающей небо, пожирающей далекие звезды. Дайрен наблюдал еще несколько минут – а затем зашагал к долине: до максимальной точки напряжения оставалось не более двух часов, и по истечению этого времени он должен был оказаться на берегу озера Амрелин. - Клешню рака тебе в клоаку, Мойриш! Хорош под ногами вертеться, - с этими словами Дандиш грубовато отпихнул молодого речного мужчину, оттесняя его к камням, откуда наблюдать было уж совсем неудобно. – И зачем потащился за нами, толку с тебя – как хрящей с лещей! - А сам-то больно при деле, - взъершился паренек; Дандиш приходился ему старшим братом и не упускал возможности продемонстрировать авторитет. Тайлаш вздохнул: негоже было им сейчас силы разбазаривать на такие глупости, ой негоже… Дандиш явно собирался разразиться бранью, а потому пришлось брать дело в свои руки. - Ну-ка угомонитесь оба – а не то загоню в лазы, где Матерь Озер, и вы там просидите до тех самых пор, покуда все реки не пересохнут и не наполнятся обратно, - пригрозил он, переводя смурной взгляд с одного на другого. – А ты, Дандиш, лучше скажи: по твоему разумению, выгорит идейка Джуноша? - Мы выгорим, - бросил тот мрачный взгляд на Тайлаша. – Как поленья сосновые в печи, даже пепла не останется. Помнишь, что рыжий сказал? Нельзя силу призывать. Не выйдет нам землю расколоть, коль так. По-другому надобно. - Перестреляем их, - не особенно уверенно предложил Мойриш. – Укроемся промеж камней на склоне, да и потихоньку… - Ага, а они сами на стрелы будут накалываться и ждать, покуда мы управимся, - перебил его сердито брат. – Да и сколько тех стрел у нас, головастик, ты считал? Сколько луков? Ну пяток-другой наберется, а остальным что делать? - Я хотя бы что-то предлагаю, а не рассказываю, как все провалится! – снова вскинулся Мойриш, но Дандиш только хмыкнул: - И толку с твоих предложений? И Тайлаш был с ним абсолютно согласен: они пересыпали в голове идеи, и так, и эдак крутили, как им быть, как отвлечь на себя гвардию Дан'Архона, чтоб солдаты не последовали в город за Джезерид, когда отгорит буря. Да только ничего толкового придумать не могли, а время шло, утекало на глазах, словно втягивалось в громадную тучу, каких ни один из них не видал за всю жизнь. - А помните, мы выходили в заброшенные лазы, которые все в сердце горы ведут, к древнему ходу меж твердынь? – Палташ нахмурился, рассеянно перебирая голубые бусины на длинной тонкой косице, что тянулась от затылка и спадала ему на плечо. – Где стенки тоннеля обрушились? - Ну и толку нам с него? – не понял Тайлаш. Друг продолжал хмуриться – и говорил, будто по кочкам шел, едва нащупывая твердую землю. - А если мы под ним проберемся и выйдем в Эредане?.. - Чтобы что? – с нажимом спросил кто-то – Тайлаш даже и не видел, кто. Палташ продолжил, продолжая формулировать на ходу. - Чтоб сумятицу внести в их ряды, внимание отвлечь. Пусть рыжий дерется с приспешницей Охоты – мы на себя возьмем псов ее. - Что, на себя каждый возьмет по две сотни? – горько хмыкнул Дандиш. – Да и забыл ты, брат, про диких. Они сейчас кишат под холмом и не вылезли только из-за временных барьеров – и из-за того, что перепутаны благодаря им ходы. И то, где-то они могли уже истончиться и в землю уйти, а значит, проход открыт. И только сунься туда – они почуют и пойдут за тобой, и на поверхность хлынут. - Тогда точно завалить их надо, как и хотели. Вместе с солдатами Дан'Архона. Коль нельзя силой Матери Озер – руками рыть надобно, - озвучил мысль Джунош. Все обернулись к нему, и тот продолжил, хоть и в голосе его уверенности и подавно не было. – На верхних ярусах тонкий слой от поверхности совсем. Если поднажмем, должны успеть до бури – земля проваливаться начнет, суматоха поднимется. Задержим их. - И нас вместе с ними завалит. А земля тебе не вода, дышать в ней не выйдет, - гнул свое Дандиш, и Джунош тоже вспылил, не выдержав: - Ну сам тогда предлагай дельное! Прав Мойриш: мы хоть как-то воды баламутим, а ты… - Нет у нас выхода, рыбьи ваши головы! – рявкнул Дандиш, а затем добавил уже тише, как-то зло и будто бы обреченно. – Нет его, никакого нет. Мы – Говорящие-с-дождями, сыны Матери Озер, и только и есть у нас, что сила крови. Без нее здесь мы бесполезны. Супротив эльфов в открытом бою мы ничего не стоим, и вы все это знаете: лучше дурно сказать, да честно. Мы тут можем как торговки на ярмарочной площади часами голосить, а все равно из пустого в порожнее переливаем. Нет с нас проку нынче. Надо признать это и прекратить стенания. - А дальше? – негромко спросил Тайлаш, и Дандиш не ответил ему – лишь смотрел ожесточенно в глаза, стискивал зубы, и только Матерь Озер знала, о чем он думал сейчас. Холодная ромашковая вода в серебряной чаше отражала огоньки на кончиках свечных фитилей, и на неподвижной глади рассыпалась дорожка из звезд. Джезерид окунула ладони в чашу, принимаясь методично омывать руки и отстраненно считая в уме секунды. Перед глазами нет-нет да возникал, будто вытравленный на внутренней стороне век, образ песочных часов – из верхней чаши вниз медленно ссыпался по крупице белый песок, а может и снег, она не знала, а может крохотные косточки птиц, зверей, людей, раздробленные крохотные косточки… Она сморгнула, фокусируясь на собственных ладонях, что казались почти прозрачными в полумраке шатра: под кожей ее прятались те же самые тонкие и ломкие косточки, такие же, как в сотнях других тел. Но именно ее выбрали среди сотен, именно ей дали шанс стать новой точкой отсчета, новым оборотом песочных часов Светлого, новым началом. Новым творением. - Я буду матерью нового мира, - прошептала Джезерид, наблюдая за своими руками – они двигались в холодной воде, пальцы сплетались и снова размыкались, ходили под кожей суставы, прорезались четче сухожилия. Какими они станут, когда она погрузится в источник? Джезерид знала ответ, не сомневалась в нем. Легенды говорили, что кристаллы векового льда, древнего настолько, что растаять он не мог, вырастали прямо из кожи Королевы Зимы, из ее костей… Она вынула руки из чаши, дождалась, покуда гладь воды вновь не застыла недвижимым зеркалом, а затем всмотрелась в черты собственного лица – запоминая и прощаясь; легенды говорили, что волосы Королевы Зимы белее снега, и что глаза у нее синие, как обледенелые лепестки васильков. Она поняла все еще тогда, когда Годред привел ее к Асхэ. В тот самый миг поняла, когда очутилась в высоких залах твердыни Нивис, когда посмотрела в глаза этой женщины – и провалилась в бездну, которой никогда не касался ни единый лучик света: эти лучики застывали на самой границе мглы, сплетались там в искривленный лабиринт, паутину из нитей, из которой не было возможности выбраться и которую ни один смертный разум не сумел бы преодолеть. Но Джезерид смогла – она прекрасно знала, что достойна большего, чем все то, на что замахивались другие. Она знала, что Асхэ выбрала ее, чтобы Королева Зимы могла воплотиться и обрести живое тело, пускай и ни единого слова не указывало на то. Конечно, не говорила: Асхэ была лишь проводником, она нужна была Королеве только как посредник – до тех пор, пока Та не обретет плоть. В ней не будет нужды, когда Джезерид подарит Ей свое тело и станет новой невестой древней силы. И даже не невестой – когда она станет Ею самой. Осторожно подхватив ладонями тяжелую чашу, Джезерид подняла ее над головой, наклоняя и позволяя холодной воде тонкой струйкой стечь на макушку, зазмеиться по нагому телу прямо на белый ковер, расстеленный в шатре. Вода пахла цветами, золотым медовым летом, которое заканчивалось – и о котором не жалели. Уходило детство, безвозвратно уходили годы, погибало все живое. Детство ее жизни завершилось сейчас, им она расплачивалась за вечность, но не жалела о такой цене. Ее ждало истинное предназначение, ее ждал новый мир, и она несла в себе начало нового времени. Где-то вдалеке пророкотал гром, лениво и предупреждающе, и затылок расцвел россыпью мурашек. Близился миг ее рождения – он шел к ней, долгожданный и неумолимый, и Джезерид встречала его, тихая и пустая, поразительно спокойная. Ей не пристало тревожиться и волноваться, и ни единого чувства, что могло бы поколебать ледяное море внутри нее, не рождалось за ребрами. Зубцы костяного гребешка распутывали и разглаживали лен волос, что вот-вот должны были засеребриться инеем, и ночь шла к исходу. Тропа поднималась по скале на несколько саженей, затем круто обрывалась, обращаясь где-то насыпью каменного крошева, где-то скалясь в небо обломанными глыбами. Дайрен окинул ее взглядом, прикидывая, сколько времени ему потребуется для того, чтобы взобраться на вершину, где на плато раскинулся Эредан; задачка предстояла не из легких, а уцелевшие участки тропы, которую прежде явно использовали скульпторы, маловероятно встречались часто. Лис не стал медлить: поднявшись по тропе до насыпи и поискав глазами опоры, за которые можно зацепиться, он выдохнул, сосредотачиваясь на предстоящем подъеме и отбрасывая прочь все посторонние мысли. Телу нужна была максимальная концентрация, чтобы оно сумело отыскать оптимальный путь и не сорваться, и сейчас нужно было не мешать ему следовать за инстинктом. Это ему тоже в свое время продемонстрировал Вальбранд: если человека загнать на скалы и забрать все внешнее – лестницы, канаты, опоры, да все, что угодно, он начнет полагаться на внутреннее чутье. Тело становилось чутким, просыпалось что-то иное в нем, и когда под пальцами оказался крепкий выступ, совсем по-другому ощутились жилы в руках, зазвенели упругой силой. Выдохнув, Дайрен подтянулся наверх, находя стопой неглубокую расщелину и буквально втискивая пальцы в нее. Каждый шаг превращался в звено цепочки, что ковалась прямо здесь, и вскоре у него осталось лишь движение и дыхание – и ничего, кроме. Первый по-настоящему сложный участок вынудил его распластаться на отвесной стене, будто ящерица – и Дайрен замер, крупно дрожа всем телом от усилия. Осознание в такие моменты наваливалось неконтролируемо и мгновенно, и страх на короткий миг парализовал все мышцы, заставляя его напрягаться еще сильнее и чувствовать, как истончается связь с телом, как оцепенение лишь сильнее разгоняет испуг. Это нужно было остановить, и Лис, превозмогая себя, вскинул голову наверх, лихорадочно отыскивая зацепку, а затем вытолкнул себя наверх. Жилы в руке горели огнем, камень больно впился в пальцы, и положение его в один миг сделалось еще более неустойчивым. Дальше все случилось само: максимальная концентрация вернулась, чтобы тело могло спасти себя, взгляд нашел еще один выступ, под ногой оказался бок камня с хорошей опорной точкой. До более-менее комфортного подъема оставалось еще саженей десять, и раздумывать было некогда – Дайрен мог лишь карабкаться наверх, просто ползти, переставляя конечности и отдавая бразды контроля инстинктам. Когда крутая тропа вновь легла под ноги, он позволил себе опуститься на колени, давая телу возможность хоть немного отдохнуть. Отсюда пройденное расстояние казалось совсем незначительным – и Дайрен не знал, сколько времени ему понадобится для восхождения целиком, а значит, медлить не мог. Тропа огибала бок скалы, превращалась в вырубленную в камне лестницу и вновь осыпалась в пропасть, и чем ближе он подходил к ее обрыву, тем сильнее внутри скручивалось напряжение, тем назойливее становились мысли, что преодолеть весь путь ему не удастся – ни по силам, ни по времени… Словно отвечая ему, мир мигнул вспышкой света, а следом раскатился вновь гром, рождая эхо под кожей горы. Буря зрела, наливались гроздья туч, сам воздух словно бы темнел, и Дайрен подпрыгнул, уцепляясь за камни над своей головой, забарахтался, поднимая собственное тело наверх. Мыслей вновь не было: только предельная концентрация, только боль и пожар под кожей, только усилие, что вновь вилось живой нитью по белому мрамору – и рокочущий мир над его головой. - А если это не сработает? – Джунош покачал головой. – Они же союзники теперь. - Диким разве есть дело до того, кто им союзник? Они в тоннелях сколько уже, их гнали как зайцев по лугам – и они голодны. Или ты думаешь, что им хозяйка наказала, и они теперь с эльфов пылинки будут сдувать и прислужниками им ходить? Да как только они на поверхность выберутся, все живое пожирать начнут, без оглядки на то, кто и кому служит, - Дандиш мрачно усмехнулся. – Все мы для них – мясо и кровь. Барьеры временные если и остались, то уже должны быть очень тонкими, и представь, как они беснуются там, за ними, если столько жизни тут, под носом самым. Тайлаш тоже уже думал об этом: у них нет никакого знания о том, что творилось в сети лазов. Когда Говорящие-с-дождями заполняли пустоты и расставляли ловушки, для того, чтобы загнать диких куда нужно, они ставили тонкие завесы из крови Матери Озер – достаточные для того, чтобы темный дух не прошел сквозь них, но слишком разреженные – через время они растворялись и сквозь землю просачивались к колыбелям, где кровь щедро была разлита. И несомненно, какой-то срок временные барьеры могли выдержать – но срок этот истекал быстро. А значит, диких могла отделять от них лишь земля. - Надо выманить их к выходам. И эльфов туда же, - подытожил Дандиш. – Здесь пять лазов на поверхность выходят, добровольцы по каждому пойдут, там повсюду колыбели. И гонец к войску пойдет, чтобы их зазвать хотя бы к одному. Если все пойдет хорошо, они меж собой схлестнутся, а мы все в кровь Матери Озер схоронимся и переждем. - Дикие быстры, - покачал головой Тайлаш. – Когда нас заметят, мы можем не успеть… - Зато мы знаем свои ходы, - заметил Дандиш, и, помедлив, добавил. – Да и вариантов других у нас нет – мы меж молотом и наковальней. А других вариантов между тем и правда не было. Тайлаш с каждой секундой все больше в том уверялся, и скоро вместо целого снопа мыслей у него осталась лишь растерянность, почти ребяческая, оглушающая. Братья смотрели на него своими серебряными глазами, такие же растерянные, и Дандиш – настойчивее всех; он-то и назвал единственный дельный вариант, и больше им не о чем было спорить, нечего решать. Все уже решилось, вот согласиться на это оказалось труднее, чем можно было бы предположить. - И сколько мы пробудем здесь? – негромко спросил Джунош. Дандиш, бросив на него короткий взгляд, грубовато отозвался: - Покуда Черная Вода не сойдет. Покуда не перемрет погань с долин Призрачного моря. Покуда за нами не придут. - А если все же завалит землей колыбели и нас вместе с ними? Или если дикие… – Мойриш, наверное, за всех говорил – Тайлаш откуда-то знал, что все они того опасались, все не могли ответа найти на такой вопрос. И ладно еще они, старики, пожившие вволю уже – а каково было молодым? Ты давай-то, молодыми не прикрывайся: самому боязно в щуке в пасть свои кости класть. И он хотел бы сказать, что прожитые годы сделали свое дело и подарили ему смелость и твердость, да только себе самому солгал бы. Никакой смелости в помине не оказалось, когда вопрос встал ребром, и единственный возможный шаг вырисовался. - От диких Матерь Озер сбережет. А если завалит – будет ласковая смерть, тихая, - неожиданно тон Дандиша смягчился и сам голос тише стал. Мойриш бестолково сморгнул, а брат его продолжил, и все слушали его внимательно, чутко. – В руки Матери Озер вернемся, в водах Ее упокоенные. Благодатна гибель такая, в ней страдания нет. А ты, - кивнул он Мойришу, - С новым солнцем придешь сюда: коли устоит земная твердь и не обрушится, тебе будет наказ – разбудить нас. А коли случится обвал, значит, ты понесешь эти вести к родным нашим берегам. - Я по-твоему трус какой? – взвился Мойриш, яростно сверкая глазами. – Или малек, чтоб вот так командовать мною?! - Ты – самый молодой Говорящий-с-дождями среди нас, - на удивление спокойно ответил ему Дандиш – и где только вся вспыльчивость его запропала… - А значит, самый крепкий, и долгий путь тебе по силам. Уходи сейчас, жди вестей из столицы; если молодой королевич приберет к рукам Верданор, греби в Тэйгрин, в его свиту – расскажи ему о нас. Когда придет время петь Матери Озер, ты вернешься в Эредан и поможешь нам выбраться, если будет еще, откуда выбираться. Если нет, тебе придется обойти весь Верданор и рассказать о нашей участи, чтобы были избраны новые Говорящие-с-дождями. Это большое дело, дружок. Мы его уже не совершим, ни один из нас, а у тебя еще прыти довольно для того. Что думаете, мужики? Сгодится Мойриш для такого дела? Или на подмогу ему еще кого надо? Они разглядывали друг друга – Тайлаш видел своих братьев, кряжистых мужей, кому приходила пора уступать дорогу молодым. Да, всякий был еще крепок, только крепость ту уже точили изнутри годы, сколько ни хорохорься, сколько ни молодись. Армия стариков, с горечью подумал Тайлаш, разом вдруг замечая те мелочи, что прежде и вовсе его внимания на себя не обращали: как морщинилось лицо, например, у Стевиша, хотя только вчера они с ним дрались мальками в Каменном Устье, куда Тайлаша взял отец – корзинами торговать, а они ватагой мальчишек взяли да закусились… Или как сединой побило бороду Джуноша – светлую, и оно даже не видно, если не приглядываться. Каждый из них нес на себе метку времени, отжитый свой срок, и вес его в один миг лег на плечи, придавил, будто та туча над Эреданом, что сейчас давила прозрачные хрупкие башни. Их две тысячи, нас от силы сотня. Нам не победить их вот так, в открытом бою, не превозмочь силой крови – а значит, настало время тихих битв. -Пусть идут с ним еще Сираш и Ливьяш, - распорядился он, и братья одобрительно закивали: оба, как и Мойриш, только чешую скинули – места им в этой битве не было. Ливьяш, самый бойкий из молодых, мигом осерчал: - Что ты, думаешь, не понимаем, к чему дело идет? Хочешь спровадить нас по своему разумению, чтоб под ногами не путались – раз уж в лаз с мальками да женками не удалось загнать нас? Да только мы – ровня, и сами вольны решить, остаться или уйти!.. - Дурень ты, Ливьяш, - оборвал его Тайлаш, буравя взглядом. – Вы – ровня. А потому вам это поручаем. Молодым и сильным. Тем, у кого еще жизнь впереди. А если будешь плавники топорщить, так я тебе напомню: воля Старшего сына Матери Озер – над тобой закон. Я самый старший промеж вас. И именем Ее я повелеваю вам покинуть эту землю и сделать, как сказано. Ослушаетесь – и милости Матери вам не видать вовек. - А послушаемся – и именем каждому из нас станет позор! – с жаром воскликнул Сираш – еще совсем мальчишка: Тайлаш и в нем увидел вехи его времени – редкий пушок на подбородке, пышущую жизнью силу под кожей, свежесть, какой омывались по весне деревья. О, как много в них было этого течения вешних ручьев, с грохотом сваливающихся со скал, питающих долины… Неужто он сам был такой когда-то? Сираш меж тем продолжил, упивающийся своей яростью – молодость часто пила допьяна, без оглядки, без меры. – Ты на это обрекаешь нас, Старший сын? На бесславие, на порицание до конца наших дней? Вы, значит, землю свою бороните, а мы что? - Дандиш уже сказал, что вы. И я все сказал, Сираш. Вы придете будить нас – или провожать. Иначе никто не узнает, что здесь случилось. И воцарилась тишина – только рокотал гром, тяжелым телом переваливаясь в облачных валах. Буря зрела гроздью дикого винограда, буря вихрилась, как густое варево в котле, буря близилась – и что-то в нем отвечало на каждый удар; что-то пробуждалось, ворочалось под кожей, и Тайлаш знал, что вот теперь-то все встало на места. Им осталось лишь отчаяние, им остался лишь последний шаг, рожденный из того самого отчаянья, и вдруг он ощутил в том освобождение. Будто забрезжил свет над толщей воды, и пускай так звать их могла Могильная река, да только не был напрасным такой шаг, совершенно точно не был. - Каждый из вас – откуда родом? – безмолвие расколол голос Мойриша. Тайлаш взглянул на него: парень стоял прямо, будто молодой росток осоки, будто стрела, звонкий, и старику на миг показалось, что он слышит грохот его сердца. Мойриш продолжил – спокойно и твердо, и взъерошенные мальки прислушались к нему, и Тайлаш понял, что из него, когда придет время, выйдет Старший сын что надо. – Назовите имя своей земли, каждый. - Каменное Устье, - первым сказал Стевиш. Да, ровно там они и подрались, Тайлаш как сейчас помнил серебряные косы ив, что колыхались по ветру над синими водами озера Бьяриэн… - Граялир. - Хельваин… - и зазвучали имена. Молния рассекла небо лезвием напополам – казалось, что она пропорола гигантскую тучу насквозь, и с неба должен был опрокинуться океан, никак не меньше. Но ни капли ни пролилось: только гром сотряс землю, и Салавин мог бы поклясться, что по рядам палаток прокатилась волна, словно рябь над зеркалом воды. Райданар, дежуривший с ним у шатра невесты владыки, вздрогнул, а затем негромко молвил, будто ни к кому не обращаясь: - В прежние годы было иначе. Салавин знал это: в прежние годы знатные господа съезжались в долину за несколько дней до Восхода Цветения, и повсюду стояли шатры под знаменами их домов, вились цветные ленты. Девушки танцевали у костров под нежные переливы арф и тонких флейт, юноши соревновались в сложении стихов и искусстве боевого танца. Владыка вечерами пил молодое вино со своими подданными, лились рекой баллады и сказания. В ночь накануне первого дождя весны не полагалось спать – лишь детям это было позволено; их отцы и матери ближе к рассвету покидали костровые площадки и выходили к границам лугов Эредана, на поросшую белым вереском пустошь, чтобы у кромки ее почтить память предков молитвой – и призывом солнца. В этот час над стеклянными крышами города собирались тучи, а на рассвете начинался дождь. Гроза бушевала меж шпилей, не покидая пределов Эредана, а после дождь, казалось, проливался над всем Верданором, смывая слежавшийся снег, напитывая сонную землю. И они смотрели, смотрели во все глаза, в безмолвии ожидая, когда стихия успокоится, когда проснется в самом сердце их страны весна и своим касанием разбудит первый бутон миндаля над водами белого озера Амрелин. Они стояли – сыны и дочери его народа, омытые новорожденным дождем, и когда последняя капля срывалась с темных облаков, они шли в Эредан – чтобы каждый сделал глоток сладкой воды, чтобы каждый поклонился своему прошлому, соединился с ним, вернувшись к истоку. Чтобы к вечеру, когда деревья на берегах вспыхнут цветением, зажглись золотые фонарики в вековечном городе, что так редко знал гостей, чтобы вновь звучали песни и смех, чтобы руки тянулись к рукам, чтобы глаза находили на свежем сизом небосводе первые звезды весны… - Все теперь иначе, - тихо ответил он, и Райданар чуть заметно кивнул. Была ли правильной эта перемена? Опомнись. Ты служишь Верданору и владыке Дан'Архону. Сомнения бесчестят не меньше предательства.Движение справа привлекло его внимание, и Салавин невольно напрягся: шел постовой с восточной части лагеря, и вид у него был обеспокоенный. - Мы взяли речного человека, - безо всяких церемоний рапортовал он, тут же замявшись. – Точнее, он сам вышел к лагерю. Говорит, что в окрестных тоннелях чудовища, буквально требует, чтобы мы немедля поднимали тревогу… - Владыка объявил речных людей народом, недостойным доверия, и велел обходиться с ними как с приспешниками предателя, - прохладно напомнил постовому Райданар. – Как с ним поступили? - Его задержали на границе лагеря, не позволили пройти дальше. Он клянется, что верен Верданору, хочет увидеть будущую владычицу, зовет ее матушкой и уверяет, что мы все в опасности. Что нам делать, светлейший? Салавин не успел ответить: полог шатра за плечом колыхнулся, и из-под него вышла, распрямляясь, женщина. Она была облачена в белую легчайшую накидку, и ветер, расстилавшийся по холмам, тут же принялся трепать складки церемониального одеяния и каскад ее светлых пушистых кудрей. По меркам людей госпожа Джезерид, возможно, была красива – но Салавину не нравились ее глаза, что казались стеклянными, под стать стенам Эредана, не нравилось и то, с какой покорностью Дан'Архон слушал чужеземку, с каким обожанием смотрел на нее… Остановись, глупец. Ты верен владыке и своей стране. Воля владыки – закон для тебя до самого последнего вздоха. Скоро церемония закончится, и мы уйдем на восток, в гавани. Райданар и постовой склонились перед Джезерид, последовал их примеру и он сам, а затем, распрямившись, отчеканил: - На границах лагеря неспокойно, госпожа – дежурные взяли речного человека. Он говорит, что в тоннелях нечто… - Я ухожу к вратам Эредана, миг Восхода Цветения вот-вот наступит, - не стала дослушивать его Джезерид, глядя куда-то сквозь него своими странными, почти прозрачными глазами и нисколько не меняясь в лице. – Ожидайте меня здесь. - Владыка приказал гвардейцам сопроводить вас, - нахмурился Салавин. – Засвидетельствовать рождение новой владычицы, обеспечить вашу безопасность… - Владыке очень не понравится, если он узнает, что слово его супруги для его подданных – пустой звук, - она все же сфокусировалась на нем, и Салавин захотел отвести глаза: эта женщина казалась сумасшедшей, и ей было не место здесь – в Верданоре, в Эредане, подле владыки. Какая бессмыслица: мы должны были уже сейчас садиться на корабли и отбывать в Аларис. Вместо этого мы тратим фураж и время на праздность. В былые годы человеческой женщине ни за что не позволили бы войти в Эредан, притом в одиночку. Но он никогда не посмел бы озвучить это вслух, а потому ему оставалось лишь склонить голову еще ниже. - Как прикажет повелительница. Отдать приказ сворачивать лагерь, чтобы по возвращении мы могли сразу же двинуться в резиденцию? Она молчала долго – так долго, что Салавин решил было, что она не слышала его. И когда наконец ответила, слова ее оставили в нем лишь недоумение. - В этом нет необходимости. Все будет решено, когда я вернусь. - Вы желаете еще побыть здесь, госпожа? – уточнил он, не понимая, что ему делать. Они пришли сюда с миссией, и теперь получалось, что исполнить ее подобающе не могли – и никаких иных приказов им не давали. Бесцветный голос Джезерид ясности не внес, лишь отозвался неясной тревогой за ребрами. - Я желаю, чтобы мне не докучали глупыми вопросами накануне святого часа. Ожидайте меня здесь, - с этими словами она зашагала прочь, и белый шелк ее одежд растрепался на ветру, будто лепестки дикой орхидеи. Салавин не произнес бы больше ни слова, но тут взгляд его вновь упал на растерянного постового, и смолчать он не сумел: - Госпожа, что нам делать с речным человеком? – она обернулась, и он добавил, вновь склоняя голову и уставившись на носки собственных сапог. – Простите, что вновь тревожу вас… - Не мне учить вас, что делать с врагами вашей родины. Кажется, это вам владыка поручал казнить вероломных господ Верданора? - Мне, - кое-как сумел произнести он: забыть об этом не удавалось, сколько бы он ни напоминал себе, что Верданор стоял превыше дружбы и кровного родства, превыше всего… Салавин не видел ее лица, но ему показалось, что впервые Джезерид улыбнулась: - Тогда вы совершенно точно можете принять верное решение. Она зашагала прочь, к вершине холма, где в прозрачных башнях отражались переливы молний в вышине над ними. Салавин смотрел вслед удаляющейся фигурке, очертания которой благодаря ткани и впрямь напоминали диковинный цветок, захваченный бурей, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы ветер сейчас сорвал ее – и швырнул прочь с холма, развеял среди туч, чтобы ноги ее больше не касались его земли. Она погубит нас, билась внутри мысль, сколько бы он ни пытался успокоить беспокойный ропот в собственной голове. В молчании они провожали будущую владычицу взглядами, и гром теперь почти не смолкал, и молнии врезались друг в друга, бушуя, сцепляясь в грандиозной, страшной битве, в которой не существовало победителей и проигравших – только гибель царила сейчас среди туч над стеклянным городом. Салавин чувствовал себя странно: безвольным, обреченным, опустошенным и сдавшимся. Когда это произошло? Как он допустил это, как позволил себе стать… - Что нам делать с речным человеком? – голос постового вернул его в реальность, и Салавин сморгнул, наконец отводя взгляд от силуэта Джезерид. Решение и впрямь было простым, достаточно произнести всего одно слово… Вот только сказать он его почему-то не сумел. - Отведите меня к нему, - приказал Салавин, делая иной выбор. – Хочу побеседовать с ним сам. В конце концов, приказа сворачивать лагерь не было – а праздность он не терпел. В земляной утробе было покойно – душа баюкалась в темноте, усмирялась, будто под мамкиным сердцем. Дандиш шел вперед, рукой придерживаясь за стенку лаза: нужды в том не было, он как кот видел во мраке – но хотелось почему-то, а почему – и сам не знал. Под пальцами тонкие мелкие корешки шершаво цеплялись, толкуя на своем чудном тихом наречии о том, что им мило было: о скорых дождях и солнечном тепле, о долготерпеливых трудах роста, о слепых странствиях в толще земли – и тех снах, что рассказывали им с поверхности их же стебли, листья да травы. Корни не знали солнца, но владели памятью о нем. Он и сам был как они – седой, дремучий, молчаливый. Все Говорящие-с-дождями такими были: они питали свой народ, чтобы тот мог цвести и расти, тянуться выше, будто колосья на хлебных нивах, но сами никогда зацвести не смогли бы. Он говорил это Сирше, когда оба были молоды: дескать, ищи себе того, кто станет тебе добрым мужем, с кем мальков наживешь, мои дети – все речные люди, и других не положено мне иметь… Но бабы упрямые, а Сирша промеж них всех была упрямее, и гордости ее хватило бы на Верданор весь, никак не меньше. А еще она до того красива была, что Дандиш сам себе не верил, прогоняя ее раз за разом от своего порога, покуда та не приволокла за жабры самого Тайлаша, чтобы тот дозволение дал им жениться. Старик не хотел, тоже образумить ее пытался, да без толку – толстолобкой Сирша знатной была; так и повенчали их по весне, как только снег сошел, и любы они друг другу были, и жилось им счастливо, пускай и детишек не нажили. Мало кто из Говорящих-с-дождями женкой обзаводился, не хотели бабы с ними водиться – а эта, сумасбродная, захотела, и по сей день Дандиш благодарил ее за то, строптивую, непреклонную. Давно отцвела юность их, много они вместе пережили радостей и горя, но и до нынешних времен, глядя на нее, он не видел ни совсем серебряных волос ее, ни глубоких борозд морщин, и все такой же тоненькой тростиночкой она была для него, и голос ее все также ручейком звенел. Нынешней зимой, когда он уходил, тревожилась она сильно, плохела на глазах – и сам он ее ко сну в лаз провожал, и лишь тогда увидел, какой она старушечкой стала вдруг. И обещал, что сам придет будить ее, да хоть на руках в родные сени внесет, лишь бы не печалилась, лишь бы спала добро и крепко. Вот и ждала его Сирша в такой же земляной утробе, среди корней и вод, и Матерь Озер пеленала ее и баюкала – и сейчас, пока он шел и гладил эти тонкие ниточки корешков, казалось ему, что он с нею говорит. Был бы я простым человеком, милая, может, и счастья дал бы тебе больше: малечков с тобою бы нажили, сыновей и дочек, и были бы у них твои глаза, нрав твой крутой. И качала бы ты их в ивовой люльке, и я бы построил каждому из них дом. Было бы нам хлопотно, но радостно. Ты прости меня за то, что уродился таким, за то, что не настоял на своем и не спровадил тебя по молодости, не отдал в руки тому, с кем ты бы счастливее была. Был бы строже к себе и тебе, было бы лучше – да не смог, больно любил тебя, и сейчас люблю. Ты, коль эти речи бы услышала, расшумелась бы, как Самоцветная по весне, сказала бы мне, что совсем я сдурел под старость лет. Да только не серчай, рыбонька: боязно мне, что ты теперь одна останешься, и век твой будет грустен. - Здесь мы останемся, братцы, - голос Стевиша, тихий, но твердый, отвлек его. Дандиш обернулся вместе с другими: приятель, а с ним еще трое Говорящих-с-дождями, остановился у развилки, откуда было два пути: в колыбель, где кровь Матери Озер была разлита, и назад, на поверхность. Третий путь уводил их глубже под холм, туда, где ветвились лазы – и где гончие охоты рыскали во мраке меж тающих барьеров. Ближе к поверхности, где были еще колыбели, уже ждали своего часа другие речные люди – живые приманки для диких. Стевиш продолжил, пытливо разглядывая их. – Доброго вам пути. Да хранит вас Матерь Озер. Будет милость ее – свидимся весной. - Свидимся весной, друзья, - загомонили они на разные голоса – и разошлись, и теперь осталось их всего четверо. Дандиш шагал первым, потому что вызвался идти в самую глубь, где стоял поставленный им временный барьер. И братья останутся у предпоследней развилки, а его путь лежал еще дальше. Не понравилось бы тебе это, да, Сирша? Где мне, старику, по лазам бегать да с дикими в ловкости тягаться? Только некому больше, моя хорошая, да и нет у нас путей других. Я хочу, чтобы ты жила, встречала весны, босой ходила по росе летом, на крылечке сидела, Рыжуху за ушами трепала. И вместе с тобою того хочу – но для тебя пуще, чем для себя. Ты прости меня, что тревожу твой покой дурацкими мыслями – я ведь сам дурень, ты знаешь. Но куда тревогу за тебя девать, не ведаю, и чего тогда стоит вся моя хваленая мудрость? И еще прости, что черствым был часто, что столько слов ласковых пожалел для тебя – когда надо было бы их тебе подносить со всей щедростью. И любить тебя мне надо было бы больше, да только я – что булыжник прибрежный, валун седой и хмурый, не умею обхаживать как следует. И прости меня за все те слезы, что ты лила со мною – и еще прольешь, коли Матерь Озер заберет меня. Видит Она, милая, не хочется мне, чтобы ты глаза выплакивала, чтобы сердце твое болело… Все бы сделал, если бы только от меня то зависело. Расцвела на загривке дрожь, и он сам остановился, глядя на ответвление коридора: в глубинах его расплескалась кровь Матери Озер, и там было безопасно. - Тут наши дороги разойдутся, - сказал он, оглядывая братьев – мрачных, таких же точно увальней, как он сам. – Оставайтесь тут, покуда не услышите, что идут сюда. Стремглав мчитесь к колыбели, не оборачивайтесь и не слушайте их голосов. Коли успеете, им дороги не будет иной, кроме как наверх, где прошли мы, где дух наш остался. Свидимся весной. - Свидимся весной, - вторили они ему. Их ладони касались его плеч, но он почти и не чувствовал – вел внутри разговор, и отвлекаться совсем не хотелось. Я тебе так скажу: жизнь наша хорошая была. И я хоть и всякое говорил, да и сейчас говорю, а не променял бы ни за что наши с тобою годы. Смех твой, и ссоры наши, и как меня журила ты, и как молчали мы с тобою, без единого слова говоря. Не всякому такое счастье дается – а мне далось, а за что – сам не знаю. Может, для того чтобы сейчас смелости мне достало. Может, все оно было для того чтобы было мне, ради чего идти ныне. Малодушен я, Сирша: может, за всех речных людей я бы не сумел пойти – а вот за тебя сумел. Непутевый я сын Матери Озер – да зато, коли так, может, хоть муж недурной. Видишь, сумбур один: то недурной, то самый худший… Это я растерян, милая моя – да ты знаешь. Ты меня как никто другой знаешь, как никто бы узнать не сумел; знаешь, каково на самом деле мое сердце. Ты как проснешься, первым делом в саду яблоньку подвяжи, в этом году тяжело ей без опоры будет, щедро плодоносит уже. Крыльцо я вот не успел подновить, доску эту скрипучую, сердиться на нее будешь – и на меня заодно… Мелкая бахрома корешков под пальцами пропала, рука проскользнула по пустоте – это уходил тоннель к колыбели, несколько десятков саженей до нее было, и веяло из темноты покоем. Дандиш обернулся спиной к ней: напротив темнел еще один лаз, и путь его лежал туда. Он пошел, ощущая, как по позвоночнику раскатывается рябь мурашек: стены здесь помнили недавнее касание крови Матери Озер, на них еще лежал ее тонкий, почти истаявший след. Мгла впереди густела, за спиной оставались живые воды в темных коридорах, и шаги его с шорохом соскальзывали в самое сердце холма. Дандиш сделал еще несколько шагов, остановился, вдохнул поглубже, а затем зычно крикнул: - …порядок, братцы! Пусто здесь, можно идти!.. Время полилось рекой – счета ему не было: может, несколько секунд прошло, а может, годы, он не знал. Только из-за спины звала его Матерь Озер, а впереди лежал пустой темный лаз, где царствовала тишина. Дандиш смотрел сквозь мглу и слушал собственное сердце, бьющееся и поющее про любовь, и так это было не к месту сейчас… Во мраке вдалеке ему почудилось движение, он пригляделся – и тут же все его тело сковал мороз, будто провалился он под лед: что-то шло к нему навстречу, кралось в темноте, и глаза его выхватили чужой взгляд – голодный, звериный, белый, как Могильная река… Здрав-с-с-с-твуй, го-с-с-с-ть. Вернись ко мне, тихий голос-ручеек позвал откуда-то – будто по тонким корням долетело до глубины эхо солнечного тепла. Дандиш сморгнул, а затем развернулся и побежал к колыбели, крича что есть силы: - Дикие! Дикие в тоннелях, спасайтесь! Уходите все, немедля!.. Ощущения присутствия за плечом и опасности нарастало – будто та черная буря, что ныне собиралась над Эреданом, просочилась в земную твердь и гнала его, будто добычу. Голоса обрушились на него – страшные и злые, мучившие всю душу, ужас глодал изнутри кости, и Дандиш бежал со всех ног, понимая, что бежит медленнее, чем эта страшная волна. Вернись ко мне, шептал другой голос, любимый, такой родной, тихий совсем среди грохота, лязга, скрежета, и он хватался за него всем сознанием, пока горели огнем легкие, пока холод растекался по затылку, обнимал за плечи, стекал вязким оцепенением по лопаткам. Впереди брезжило слабое сияние синевы, и ее голос становился все настойчивее. Вернись ко мне. Вернись ко мне. Вернись… Попал-с-с-с-я. Тропа пролегала вдоль мраморного локона – уцелевшая, нетронутая. Дайрен подтянулся, понимая, что этот рывок заберет у него все остатки силы, все последние ее крупицы: тело больше не могло выдерживать напряжения, мышцы сводило, и кажется, он повредил сухожилие, когда чуть было не сорвался на одном из участков пути. Рыча сквозь зубы и скользя на окровавленных ладонях, он буквально зашвырнул себя на выступ – и тут же повалился навзничь, едва дыша. Судорога не заставила себя ждать: узлами стянуло руки, пальцы скрючились; Лис взвыл, перекатываясь на спину и суча ногами по холодным камням, распахивая в небо собственную грудную клетку. Боль была сильной – но он переживал и более сильную. Нужно было просто дать телу время. Небо над ним вспыхивало теперь, не переставая: молнии озаряли рельефы туч, являя миру причудливые скалы прямо в небесах. Он не видел никогда в жизни такого, и дух захватило бы, если бы не судорога, продолжавшая скручивать его, заставлявшая его биться на выступе в агонии. Оглушительно грянул гром, будто раскололась гора под ним, и из груди Дайрена вырвался сиплый смешок: как было бы иронично, если бы так случилось на самом деле… Скоро боль начала отступать – не настолько, чтобы Лис сумел шевельнуться, но способность воспринимать действительность к нему все же вернулась. Тропа тянулась еще на несколько саженей вперед и вверх, выныривая на вершину холма, и там уже начинались стеклянные стены: даже отсюда Дайрен видел башни, теперь лежавшие совсем близко. Оставалось дождаться бури: пока она не разойдется, ни он, ни Джезерид не сумеют войти в город. А дальше ему нужны были все возможные силы, чтобы добраться до озера раньше, чем она. Значит, нужно было подобраться к Эредану так близко, как только возможно, при этом оставаясь на безопасном расстоянии; к счастью, границей бури были те самые стены, и ему нужно было лишь ждать поблизости, когда начнется дождь. Рассудив, что отдохнул достаточно, Дайрен попытался встать – и тут же рухнул обратно: ноги не держали его, а тело снова скрутило болью. - Плохо дело, - констатировал он себе самому, хрипя. Он должен был оказаться быстрее Джезерид. Он был обязан. Что-то менялось в мире – исподволь, так тонко, что Лис не сразу понял, что что-то происходит. Молнии вспыхивали все чаще, и ему показалось, что он больше не слышит грома – или небо ревело так, что он попросту перестал отличать этот звук. Это напоминало агонию, подобную той, в которой бился он сам, и одна из зарниц вдруг вспыхнула совсем рядом, обжигая глаза, ослепляя. Дайрен вскрикнул: мир в одну секунду побелел, поплыли под веками пронзительно яркие круги – цветов, каких он прежде никогда не видел. На коже расцветала странная рябь, будто его тело засыпало раздробленное в пыль стекло – колкое, насквозь прорезавшее его плоть, решетящее самые его кости. Когда он сумел открыть глаза, увиденное заставило цепенеть его: молния танцевала на его коже, прямо перед самым носом, ныряла куда-то под сердце своим ломанным телом и вновь показывалась, и там, где она касалась его, вырастали тонкие-тонкие, будто самая легкая трава, нити. Дайрен, изумленный и онемевший, смотрел, как они пульсируют в такт его сердцебиения, растут, тянутся наружу, и теперь он мог смотреть на них – больно не было. Что это?.. Ответ пришел, когда он, сумев собраться с духом, взглянул на себя колдовским зрением: огненное сердце его с самого момента пробуждения всегда лучилось золотыми искрами этой энергии, и молния тянулась к ней, притягивалась, как мотылек к пламени, а затем, соединяясь с его даром, преобразовывалась. Я владею огнем, и молния – огонь небесный…Это осознание озарило все его существо, и очередная зарница засверкала над ним, разряжаясь, через его тело собираясь в нечто иное. Он вновь вскрикнул, ошалевший, потрясенный, и нити сияния вырастали, разгоняя ритм пульсации. Сердце тут же налилось болью, что скручивалась все туже, и Дайрен понял, что если биение продолжит ускоряться, оно просто лопнет. Дыши, приказал он себе, изо всех сил сосредотачиваясь на медленном вдохе – и еще более медленному выдохе. Дыши. Он мог выдержать это, лишь контролируя предельно собственное сердце – мышцу, подчинить которую не удавалось никому. Возможно ли было замедлить ритм собственного сердца? И сколько он сумеет вместить огня, прежде чем эта сила не сожжет его? Существовал ли предел? Дыши. Ты умрешь, если отвлечешься. Дыши. Молнии втекали в его тело – в глаза, в распахнутый в безмолвном крике рот. Дайрен дышал, и ничто в мире больше не имело значения. Мир разделился на вдох и выдох. Вдох. Выдох. Вдох… - Что хочешь делай со мной – хоть убивай, хоть пытай, - Тайлаш рванулся в хватке, настойчиво глядя на солдата-эльфа. – Только под холмом – орда чудищ, и они идут сюда. Призови всех к оружию, иначе быть беде! Эльф кивнул своему прихвостню, и тот безо всякого предупреждения ударил Тайлаша под дых. От боли из глаз даром что искры не брызнули, он закашлялся, повисая в руках еще двух молодчиков, а их командир бесцветным тоном протянул: - Я повторяю вопрос: что ты делал в тоннелях под Эреданом? - Домой шел, - кое-как сумел выдавить Тайлаш, когда способность говорить вернулась, а боль начала неохотно отпускать, давая возможность вдохнуть. – Да не под Эреданом, а по нашим лазам, из Килы в Бангари. Нам Говорящие-с-дождями наказали проверить, все ли ко сну ушли, и мы уже назад вертались, когда наткнулись в лазах на дрянь эту. Нескольких наших разодрали на глазах у нас, мы успели уйти до развилок, где тоннели путаются, а там врассыпную бросились. Кто выжил – не знаю, на поверхности никого не видал: как увидел лагерь здесь, к вам сразу… - Ты думаешь, я поверю в это? – прервал его эльф, со скукой разглядывая его. Тайлаш припомнил, точно ли снял все бусины, не могло ли в нем что-то выдать Говорящего-с-дождями – но нет: даже длинную косицу срезал сам, а все знаки отличия отдал Мойришу. Эльф меж тем продолжил. – Речные люди сейчас в немилости владыки. И то, что ты шатаешься здесь в День Наречения, дает мне право сделать однозначный вывод – и принять однозначное решение. - Да плевать я хотел, веришь ты мне или нет! – рявкнул Тайлаш, не обращая внимания на то, как один из солдат грубо тряхнул его. – Я сказал тебе уже: хочешь – убивай, но людям своим прикажи трубить тревогу! Если эти твари выберутся на поверхность, вы все умрете!.. Здесь никого живого не останется!.. - Лувинар, - эльф кивнул своему помощнику, и тот выступил вперед, вынимая отточенным движениям из ножен клинок. Тайлаш замер на миг, а затем закрыл глаза, сдаваясь на милость Матери Озер. - Салавин, - чей-то напряженный голос позвал главного. Удара не последовало, и Тайлаш все же открыл глаза. Один из часовых указывал на склон ниже, туда, откуда пришел сам Тайлаш, и эльфы смотрели туда, напряженно вглядываясь. Речной человек сумел вывернуть голову – и обомлел: от одного из выходов к ним со всех ног бежал кто-то, крича – с такого расстояния он не видел, кто это. То было юго-западное направление, и там точно был Джунош, и кажется, он и бежал… За ним рванными прыжками неслись чьи-то темные силуэты: их было несколько, и они были быстрее, чем речной человек, гораздо быстрее… - Братец!.. – заорал он, себя не помня: одно дело было просто знать, на что они шли, совсем другое – воочию видеть. Державшие его эльфы даже не шевельнулись. – Скорее!.. Помогите же вы ему!.. – он рванулся в чужих руках, но хватка не разжалась. Он видел, как преследовавшие кого-то из его братьев тени настигают его, слышал крик. Холод полз оттуда, поднимался по склону холма, и Тайлаш знал: они идут, они выбираются из нор, они чуют живых. И едва ли теперь хоть что-то могло бы помешать им. Матерь Озер, пусть те, кто ушел под землю, схоронились в Твоих колыбелях. Пусть это будет единственная душа, которую не пощадила жатва Охоты. Коли мало – вверяю свою, только сохрани всех остальных, молю Тебя, сохрани… Одна из теней отделилась от прочих, плавно скользя по склону к ним, и чем ближе она подходила, тем явственнее становился холод в жилах, тем сильнее в сердце зрел ужас. Он чувствовал тот же ужас рядом с собой – он захватывал эльфов, и державшие его солдаты попятились, и один из них вновь повторил имя командира. - За ним идут… - сказал кто-то, и только теперь Тайлаш увидел другие силуэты – они выходили из-за камней, где лежал еще один ход. - Трубите тревогу, - чуть слышно объявил мужчина по имени Салавин. Тайлаш, превозмогая собственное горе, сумел взглянуть на него: эльф был бледен, и взгляд его, казалось, остановился. Сглотнув, он повторил громче, так, чтобы услышали постовые. – Трубите тревогу! К оружию! Защищать позиции! Защищать Эредан! Через удар сердца, медленный и вязкий, запел рог, за ним еще один – а следом за этим над крышами стеклянного города взорвались одновременно сотни молний, и буря началась.