Дикая охота. Руины рассвета

Плавленая сталь в небе в миг короче секунды вскипела, раскалившись добела и вспыхивая на кромках пронзительными цветами где-то на грани существующих, закрутилась в валы, вихри… Они схлестывались друг с другом, злые и стремительные, они дрались, будто взбесившиеся звери, желавшие поглотить, разорвать в клочья, и стремительный ветер, как жестокий хозяин, вновь и вновь сталкивал их, заставляя биться в агонии. Вскинув голову, Джезерид смотрела, едва дыша и почти не мигая, на эту смертельную пляску, пока внутри нее собственное сердце грохотало о ребра чуть ли не громче, чем раскаты грома, что обрушивались на крыши Эредана. Вершилось наконец задуманное – за ее спиной долина стала алтарем, полем жатвы Королевы Зимы, куда Джезерид привела Ее слуг. Со склонов этой земли сойдет новое время, скатится волной, бездной опрокинутого навзничь моря сметет оно и очистит до самых костей плоть мира, перемелет эти кости в труху, звездный пепел, прах былого... Время замерло за ее плечом, скрутило тугие петли неповоротливого тела, собирая силы для удара, и по затылку то и делу мелкой дробью рассыпалась дрожь. Время дышало ей в спину, и глаза его были пронзительными, как у древнего изголодавшегося змея. Джезерид трясло. Небо ревело, разрываясь о макушки стеклянных башен и вновь сбивая собственное тело в монолит. Хрустальные острия отражали вспышки, горели, обжигая радужки, и ей казалось, что она видит, как Эредан обращается в кристаллы древнего льда, помнящего рождение и гибель всех звезд, существовавших на небосклоне, вырастает все выше и выше, взрезая само пространство, полосуя когтями реальность – чтобы из ее пропитанного фальшью насквозь нутра освободилась истинная смерть. Как величайшее благо, как единственное спасение, как завершенная и совершенная красота… Джезерид знала: люди, движимые гордыней, играли в богов с тех самых пор, как познали страх небытия. Эти игры стали смыслом маленьких жизней: победить в них жаждали короли и нищие, они рождали самые дивные чувства и самые жуткие пороки, они толкали на отчаянные поступки, безумства, они роднили храбрость и глупость, и мир шумел, голосил без конца, пока его напуганные дети пытались заглушить безмолвие, лежащее по другую сторону их суеты. Пока они метались в ужасе, отказываясь следовать законам жизни и смерти, пока хохотали громче и слагали песни о не знающих устали и гибели героях, пока рожали детей, стремясь уберечься от пустоты, пустота таращилась на них, молчаливая и терпеливая. Потому что последнее слово оставалось за ней. Потому что ее время близилось неумолимо, и чем сильнее глупцы пытались оттянуть миг ее прихода, тем мощнее она становилась. Они все так воспевали лето, его безмятежную леность, пресыщенность, усталую пыльную тяжесть его плодов – Джезерид же всегда хотела посмотреть в глаза пустоты, в которой нет ничего: ни этого мельтешения и шума, ни этой искусственной радости, едва прикрывающей ужас, что лежал на самом дне. Что будет, когда не будет – ничего? Каково это – смотреть Ее глазами на чистый, белоснежный и совершенный мир пустоты, в котором нет ни единой червоточины, и знать, что наконец после нескончаемой агонии настало время тишины? Бездна смотрела из-за ее спины на бурю, что швыряла саму себя на земли древнего города, памятника тщеславию всех живых. Бездна поглотит и эти стеклянные кости, и тени, что сновали на холме в бесплодной суматохе, бездна возьмет тело Джезерид, зальет его белизной и ясностью, предельной чистотой, бездна соединится с ней и станет ею. Ветер бил ее в спину с такой яростью, будто хотел раздавить, но она стояла – прямая, словно струна, твердая, словно древний лед, сильная. Никогда прежде она не чувствовала такой силы, как теперь, не обнаруживала подобной крепости в своем теле… Поддавшись порыву, она вытянула руку наверх, к беснующимся тучам, и запоминая этот образ: ее узкая, почти прозрачная ладонь с голубоватыми разливами вен-рек под кожей, изящными пластинками ногтей, кончики которых еще чуть-чуть – и вонзились бы в свинцовое тело хмари, как вонзались шпили города. Джезерид смотрела на свою кисть, впечатывая в свое сознание белизну на фоне хаоса, захватившего все небо, и звала, звала, звала пустоту к себе, чтобы та явилась и наконец получила то, что причиталось ей по праву с того самого мига, как первый вдох определил начало всего. Наступало время последнего выдоха, а за ним… Дрожь снова объяла ее, изламывая позвоночник и едва не раскалывая ей кости. Джезерид пошатнулась, хватая воздух ртом и почти скуля – то ли от напряжения, то ли от предвкушения, сложно было сказать. Как она будет дышать, когда станет Ею? Будет ли существовать воздух в этом новом мире? Что будет вместо него? Кем они станут, слившись и соединившись? Молнии плясали по спинам туч, они били странно – рождаясь прямо над Эреданом, они стремительно неслись куда-то к краю скалы, на которой он раскинулся, и на роговице оставались длинные нити их следов. Небо горело, сияло абсолютной белизной и абсолютной мглой, что вывернулась наизнанку, вспышки теперь не прекращались – весь мир провалился в этот непрекращающийся взрыв, вошел в самый эпицентр бури, а Джезерид стояла прямо перед ликом ее, неуязвимая и всесильная, и все наконец-то заканчивалось. Все наконец-то начиналось. Целую вечность длилась агония, но что-то менялось, она чувствовала. Что-то наконец расправилось и распрямилось, освободилось, и время, что стерегло свою добычу за ее спиной, шевельнулось. Цепляясь за сухие стебли вереска поседевшей за долгие тысячелетия чешуей, оно поползло вперед, пронзая взглядом, будто иглой, ткань реальности, и Джезерид сделала первый шаг следом за ним. Гром затих – стихли вообще все звуки, и на Эредан опустилась нежная, как рука матери, тишина. Она ласкала измученные ветви деревьев, замершие стены и колонны, спины арок и макушки крыш, и Джезерид не слышала даже эха своих шагов, пока шла вперед, ступая по гладким стеклянным плитам. Здесь было так красиво и так пусто… Так тихо. Внутри все росла и росла та самая радость, которую она так хотела ощутить: если мир явился ей таким теперь, насколько же прекрасным он будет в совершенстве своего безмолвия? Время, не принадлежавшее ей, но скользящее с ней бок о бок, заполняло улицы Эредана собой, делая это место новой точкой отсчета, новой колыбелью и гробницей, и Джезерид чувствовала, как все ближе к ней подступает бездна. То, чего касаешься сам, в той же мере касается тебя. То, на что смотришь сам, в той же мере смотрит на тебя. Она коснулась бездны, когда впустила в свое сердце Королеву Зимы – и Та наконец протягивала руку в ответ. Та наконец смотрела ей прямо в глаза и шла навстречу. Белое озеро Амрелин гладким зеркалом лежало в стеклянной чаще – его берега отражали сталь неба, что все так же бурлила, не думая развеиваться. Еще бы, сколько здесь облаков… Джезерид казалось, что она идет прямо по тонкой кромке меж облаков, и под ней и над ней кипят тучи, и только лишь черные тела миндальных деревьев трещинами ползут по поверхности их массива. Шпили, выраставшие из-за ветвей, просматривались насквозь, и город-призрак застыл, наблюдая за одинокой женщиной, что не тревожила своим шагом его покой. Она несла покой на своих руках, как носят долгожданных детей, как носят цветы любимым и мертвым, как носят светочи. Джезерид шла к белому озеру Амрелин, не замечая больше ничего – только стрелу стеклянного моста над эфирной гладью, что переливалась дивными цветами – она не видела таких прежде. Озеро казалось бездонным из-за стеклянного дна, и далеко внизу за толщей его едва различимо мерцала синь. Все напряжение, еще считанные часы назад пронизывающее Эредан, разрядилось, его больше не существовало – лишь покой царил здесь, в этом полном отсутствии дисбаланса, в абсолютном нуле. Джезерид шла к белому озеру Амрелин, чтобы стать единицей, последней каплей, что падет на чашу весов, чтобы та наконец перевесила. Буря отгремела, и наступало время тишины, что теперь не закончится никогда. Он лежал на жестком камне, не чувствуя больше, что под ним существовала плотная материя. Все его тело раздробилось, размололось в мельчайшую пыль – ее частицы дрейфовали совсем рядом, парили в такой близости друг от друга, что их можно было бы назвать единым целым… Однако теперь в каждую секунду он чувствовал их разделенность, как чувствовал разделенность частиц скалы под своей спиной. В какой-то миг ему почудилось, что еще немного, и он провалится сквозь землю, растворится в ней, смешается с ней, и больше не вернется в самого себя – однако этого не происходило. Секунды плыли, а он так и лежал, пытаясь осознать, что с ним случилось – и чем теперь стало его тело. Дайрену казалось, что он очутился внутри Врат Сторон – но так и не вышел из них. Казалось, будто он сам стал Вратами, и пустоты, по которым протянулись ниточки связи от одной частички его существа к другой, были бесконечно велики и бесконечно малы одновременно. По этим нитям тек раскаленный свет, чистая энергия, мощь бури, и в сравнении с ее громадой он был просто ничтожным сгустком плоти, костей, чувств и мыслей, странным союзом зримого и незримого, слишком крохотным вместилищем для такой силы. Нити связи внутри него едва ли не звенели от напряжения, до предела натянутые, и Дайрен ошеломительно ясно понимал: любое его движение, любое физическое усилие попросту разорвет все до единой эти ниточки – потому что движение вернет ему ощущение плотности, а та достигла своего предельного значения. Любое соприкосновение с ними приведет к тому, что он и впрямь рассыплется, окончательно и бесповоротно. Думал ли ты, что так будет, когда обещал ему осколок, город целиком, легенду? Даже усмешки он не мог себе позволить, такой крохотной человеческой слабости – потому что его человеческая природа теперь стала сосудом для нечеловеческих сил. Они как-то уживались сейчас, будто два врага, установивших зыбкое и недвижимое перемирие, в котором любой шаг одного мгновенно влек за собой удар и полное расщепление второго. Ирония заключалась в том, что оборотной стороны не существовало – Лис впервые оказался в безвыходном положении. И он не мог ничего противопоставить своему сопернику, вдруг взявшему под контроль все его тело. Битва была проиграна, неумолимо и до нелепого просто. Облака плыли над ним, перекидываясь и опрокидываясь друг через друга – подобно волнам, что колыхали гигантские тела древних рыб, оказавшихся в сердце шторма. Дайрен не открывал глаз, но видел их теперь каждой своей частичкой, нанизанной на острую сеть связи. Он видел себя самого – и не верил тому, что видит: сквозь его кожу росли тонкие нити пронзительного света – они колыхались, будто степной ковыль под ветром, тянулись к небу, напоминая свитые в пряжу тоньше волоса лучи солнца. Они двигались по своему собственному разумению, повинующиеся ведомому лишь им танцу, а Дайрен был для них почвой, телом, основой – и при этом поразительно не имел для них ровным счетом никакой значимости. Похожим образом совсем недавно вел себя костер, разведенный Тэараном где-то в чащобах Миртового Лога, и он рассказывал послу, что пламя отражает его состояние – покой, а тот смотрел своими моховыми глазами, колючий и напряженный, звенящий натянутой струной. И Дайрен намерено не говорил ему о нежности – только о покое, потому что эта нежность принадлежала лишь самому Лису, росла из него, по его воле, по его выбору. Она имела причину, но была свободна – и тем красива. Так растила земля свои травы, и ее нежность посвящалась и отдельному зернышку, и породившему его дереву, и всему миру, и тому, кто, проходя мимо колышущегося на ветру стебля, лишь слегка заденет его кончиками пальцев, сохраняя память об этом касании с собой и унося ее дальше. Их всех связывала удивительная, ни с чем не сравнимая нежность, и без нее они не имели никакого смысла. Без нее они являли собой лишь случайную сумму элементов, что разлеталась в пыль, лишенная возможности создать нечто иное. Он лежал на земле и только лишь и мог, что чувствовать, как сквозь него растет великая нежность – не привязанная, не посвященная, легкая, как те самые нити ковыля под теплыми лучами солнца, стелющиеся на раздолье ржавых степей и преображающих жесткое и сухое – в нежное, мягкое. Он лежал, а нежность росла, тянулась из пустоты между клетками его тела, заполняя то, у чего и имени не было, те пространства его человечьего смешного тела, которые невозможно было увидеть… Дайрен смотрел всей кожей, впервые осмысливая то, каким даром он был наделен на самом деле: огонь отражал его самого, а потому он мог узнать, как выглядела настоящая пустота, как выглядела душа, оборачиваясь нежностью и любовью. Как ковыль. Как ковыль – и полынь, потому что горечью мы полнимся ровно столько же, насколько нежностью. Сколько же мы способны вмещать в себя этой пустоты, этой боли – и этой любви? Лица и имена любимых и ненавидимых, исцелявших и ранивших, идеи и воплощения, мечты, падения, сонмы кошмаров и россыпи радостей – все это росло прямо сейчас, росло из него, крохотной части такой огромной земли, нежностью и горечью восходя из борозд от того плуга, которым жизнь пропарывала их до самого сердца. Если уж все это я могу вместить в свое сердце – отчего же тогда не вместить этот шторм, пусть и самый грандиозный на свете? Во мне живут не меньшие. Он все еще не мог улыбнуться, но золотые нити, тысячи тысяч золотых нитей струились под ощутимым лишь им самим ветром, колыхались ковылевым полем, и ему не нужно было иного. Расти. Что бы ни ждало впереди – расти до тех пор, покуда сумеешь, лейся, оживай, тянись из нутра – наружу, так далеко, как сможешь. Не будет ни единой стены для тебя, ни единой преграды – расти, потому что я просто хочу, чтобы тобой полнился мир. Камень под спиной все так же не существовал, единство элементов его тела оставалось все таким же зыбким, способным в любой момент рассыпаться в пыльное крошево. Дайрен представить не мог, что ему делать с этим – только смотрел на то, как лучи зарниц лениво колышутся, подобно донным водорослям. Что-то не давало ему покоя, какая-то тонкая мысль, бродившая на самой кромке сознания – он не мог сфокусироваться на ней, однако она упрямо и настойчиво тянула его внимание куда-то вглубь переживаний, обрушившихся на него сейчас, в эти секунды или часы, он не видел разницы. Мысли крутились, будто веретено, и вслепую он искал ответ на незаданный вопрос, перебирая их, как грубый пыльный щебень в поисках осколка того самого стекла, которое он пообещал Тэарану. Оборотной стороны не существовало… Но так не могло быть, если существовали точка и линия, частица и нить связи, если они становились друг другом в каждый момент бытия, перетекая из одного состояния в иное, обосновывая друг друга. Если сам он был всем этим, нежностью и болью, ковылем и полынью, элементом и их единством, он попросту не мог быть в плену у громады силы, что сейчас заняла его тело. То, чего касался он, касалось и его. То, что захватывало его, захватывалось им самим. Значит, оставалось найти ответ на вопрос, как он мог двигаться, не владея больше собственной человеческой природой – но владея иной. Стекло под ее ногами казалось таким тонким – тоньше первого ледка, несмело сковывающего озеро, когда наступают первые холода. Джезерид остановилась на самом краю моста, что рассекал марево над гладью белого озера Амрелин, застыла, пытаясь сдержать дрожь. Тело сотрясалось само, и ей казалось, что она не может выдохнуть – только вдыхает бесконечно, и белый источник втекает в ее легкие, расталкивая их, расширяя ткани, проникая в кости. Едва ли не задыхаясь, она смотрела в недра озера Амрелин, и синее мерцание со дна, сплетаясь с эфиром, обретало очертания, тогда как все остальное теряло их. Она больше не видела деревья на берегах и стеклянные стены, не видела развороченное небо – но видела лицо, черты которого были словно высечены изо льда, пронзительные глаза с белыми стрелами зрачков. Королева Зимы шла к ней, являлась ей, как едва ли являлась кому-либо прежде, и Джезерид хотелось кричать от восторга и благоговения, плакать, падать в Ее объятия, слиться с Ней, отдать Ей все, вобрать, поглотить, раствориться в совершенной пустоте, которая лилась из Ее глаз, напитывая источник… Ее покой, который Джезерид так бережно несла прежде, испарился, от него не осталось ни следа – вместо него пришла эйфория, и она, чувствуя, как ее тело изламывается дрожью все сильнее, наклонилась ниже, уже даже не пытаясь уговорить себя сделать выдох – места в груди больше не было, но она продолжала вдыхать, с мольбой – а может, жадностью – протягивая ходящие ходуном руки к поверхности белого озера Амрелин, нашаривая ими край моста, падая на колени. Самих рук она тоже практически не видела больше, только помнила, что они были белые, узкие, с синими разливами вен-рек… …Достаточно были мысли – молния сорвалась с места, разряжаясь колючей цепью сквозь пространство, чтобы возникнуть в совсем иной точке. Дайрен знал, где ему нужно оказаться, и буря под кожей тоже это знала – как знала и то, что не подчиниться его воле не может. Этого требовал закон обмена, по которому она заявила свое право на него, и выходило, что точно такое же право имел он сам... …Совсем другое лицо возникло перед ней в одну секунду, когда она уже готова была коснуться губами вод источника – возникло, ослепляя ее, пропарывая синевато-серебряную дымку под веками, безжалостно и жестоко выжигая Ее взгляд. Джезерид засипела – для крика места в сведенной судорожным вдохом глотке не было, – отшатнулась, едва способная держаться на ногах, выпрямилась, встречая незваного гостя, разрываемая яростью… Существо напротив было человеком, она знала – более того, знала, кто он. Смотреть на него обычным зрением было невозможно, а потому она использовала колдовское видение, чтобы заодно рассмотреть плетение и найти бреши в нем. Стоило признаться: такого она в жизни не видела, однако это ничего не меняло – он пришел, чтобы помешать ее цели. Джезерид услышала свой собственный смех – захлебывающийся, клокочущий и свистящий, прежде никогда не рождавшийся в ее теле, однако остановиться не могла. Она смеялась ему в лицо, скалясь и дрожа, совершенно точно зная, что никто не мог остановить ее, какими бы способностями ни обладал. - Уходи… - прошипела она. – Ты опоздал, скоморох. Она здесь и Она – со мной. Едва ли. Он не шевельнулся, не разомкнул губ – она услышала это внутри своего тела. Ей нужно было ударить, и Джезерид тронула дар в собственной груди, позволяя ему расправиться, стать оружием – тем, что в руки ей вложила Возлюбленная, тем, что подчинит весь мир… Внутри вдруг взвилась боль, и она снова захрипела, цепляясь за собственное горло, в котором вновь не было места для вдоха. Закончи начатое. Приказ – иначе она не могла назвать это – сотряс все ее существо, и что-то в ней шептало, что голос принадлежит не Королеве Зимы, а кому-то другому, однако это не имело значения. Нужно было в самом деле закончить начатое, и Джезерид, больше не медля, усилием воли швырнула собственное тело в сторону, где за краем моста разливалась гладь белого озера Амрелин. Лицо существа из света исчезло – на нее вновь смотрели древние, как вековечный лед и само время, глаза, в которых разливалась пустота. Оболочка дара в ее груди лопнула, и капля источника слилась со своей колыбелью. Он видел, как переполненная чаша пошла трещинами, когда малое соединилось с великим. Он видел, как из тела женщины, глаза которой затянула снежная белизна, заструились во все стороны потоки сияющей тьмы – изнанки белого цвета. Он знал, что произойдет потом – и знал, что существовал единственный способ остановить это. Свет его тела столкнулся с изнанкой света ее тела, когда Дайрен рухнул в источник, устремляя силу всей бури к ней, разряжая ее в белый источник и саму Джезерид. Она больше не была человеческой женщиной: она стала черной трещиной в ткани мироздания, что стремительно расширялась, и все, что он мог – это затапливать ее мощью тысяч гроз, светом тысяч солнц, чтобы она не успевала поглощать и выворачивать потоки, присваивая их и обращая своими. Мощь шторма падала в белый источник, не касаясь крови Матери Озер: прямо сейчас его сила была равна силе Джезерид, ставшей единой с белым источником, и он знал, что решающей станет самая последняя капля, которой каждый из них будет владеть. Он знал, что если Джезерид пересилит его хоть на толику, они потеряют всех ведунов Бар-эс-Тиллада, имевших контакт с белым источником, и Охоту уже невозможно будет остановить: она начнется одновременно повсюду, и тогда все они проиграют. Что каждый из них будет готов отдать последним, если каждый отдал себя целиком? Он смотрел во все глаза на то, как потоки сталкиваются, сплетаются, пронзительно похожие, неотличимые. Он видел их суть и понимал, что они являлись одним и тем же, что нити их, так яростно сплетающиеся в узлы и петли, не имели в основе своей никакой окраски. Окраску им придавал лишь способ контакта с ними – подчинение либо сотрудничество, контроль либо осознавание, что рождалось в творчестве и эксперименте. Что, в конечном счете, источники делали белым либо черным они сами, играя в свои бесконечные игры, находя себе кумиров в виде идей и следуя за иллюзиями об их истинности. Что не существовало ни единого абсолюта, что все вокруг них отражалось друг в друге, зацикливаясь, обнажая эту многогранную природу, чье становление вершилось в пляске жизни и смерти, любви и ненависти, что их притяжение постоянно рождало ту гармонию, в которой тысячеголосый мир провозглашал себя. Дайрен четко знал одно: ему хотелось, чтобы эта песнь несовершенства и дальше побуждала смертных творить жизнь, какой она была: несуразной, странной, лишенной идеального. Уникальной. А потому, когда буря в нем исчерпалась до самого дна, до самых его ребер, до недр каждой части его существа, он распахнул собственный дар, давая шторму жизнь из самого себя. Гроза заметалась в чаше источника, в вывернувшемся наизнанку даре Джезерид, в ней самой, разошлась во все стороны, будто круг по воде, нити солнечного ковыля заструились по склону холма – и Дайрен знал, что это красиво, беспредельно красиво…Так жаль, что ты не увидишь этого. Мысль озарила сознание светом, напоила последней каплей нежности, вылилась из него пронзительным воплем, затапливая тьму, сминая ее и расщепляя – а затем не осталось ничего, кроме сияния, золотого, как ковыль под солнцем, и серебряного, как полынь под луной. По лицу стекали прохладные капли – струились по вискам вниз, пропитывали и без того отяжелевшие уже волосы. К телу липла одежда, ее странно тянуло во все стороны, медленно и лениво, и он не мог понять, холодно ему или тепло. Веки налились свинцом, под ними жгло нещадно, но кое-как Дайрен сумел открыть глаза. Понадобилось время, чтобы сквозь боль вернулось умение видеть: над ним проливалось дождем небо Верданора, и кромки туч расписало причудливыми цветами солнце, поднимавшееся над чистым горизонтом на востоке – голубела лишь узкая полоса неба, почти сразу укрытая сталью штормовых облаков, но рассвет проливался прямо сейчас на мир, и солнце расправляло золотую спину, восходя из-за края мира. Шел дождь – тот же, что шел каждый год в Эредане, тот же, что снова и снова поил лепестки распускающихся бутонов миндаля, тот, что теперь наполнял опустевшую чашу из стекла на месте белого озера Амрелин. Дайрен лежал на ее дне, и вода ласково обнимала, баюкая выжатое до предела тело. Нежность. Он снова закрыл глаза, просто ощущая, как капли бегут по лицу, как поет дождь в древнем пустом городе, где больше не было источника, не было Джезерид, не было вообще ничего, кроме пронзительного восхода, когда среди бури цвела, отчаянно и бескомпромиссно предъявляя себя, жизнь. Уже заранее зная ответ, он потянулся к дару в собственной груди, попытался нащупать его теплый солнечный огонек – и не нашел ничего. На месте, где прежде разгорались его собственные звезды и солнца, где жила его сила, теперь была зияющая пустота, безмолвие. Горечь. Дайрен лишь стиснул зубы сильнее, зажмуриваясь еще и чувствуя, как стекает из уголка глаза горячая слеза – и как она смешивается с дождем, позволяя себе быть с этой потерей и смотреть ей в лицо, не отворачиваясь. Ковыль и полынь, как и прежде, росли в нем и из него – но только теперь уже никто не сможет увидеть того, даже он сам. - …там!.. Это Рыжий, скорее!.. Эй!.. Дождь шел, и Дайрен плакал, не способный шевельнуться – и не понимающий, как могло на руинах рождаться столько любви, как руина могла знать столько любви. Но это происходило, вопреки всем законам начала и конца, вопреки вообще всему. Он никогда не любил этот мир больше, чем любил теперь, и солнце поднималось, чтобы совсем скоро затеряться в тучах, но и это повиновалось все тому же бессмертному танцу нежности и горечи. Жизнь цвела, вырастая из костей и крови, пепла, боли, яри, страдания – и ласки, хрупкости, красоты, силы и радости, вынимая из них для себя самой поровну даров. Шел дождь, и жизнь текла дальше.