Дикая охота. Руины рассвета

Серебряная птица, больше напоминавшая тень облака или лоскуток утреннего тумана для глаз смертных, бесшумно летела над миром, обгоняя ветра. Линия горизонта плавно выращивала под нею гребни гор, взъерошивала жесткие кроны бесконечного леса, расстилала седые от снега нивы – и птица чувствовала, как через мглу на той стороне мира к этой вечно изменчивой линии идет солнце. Как золотая, вызревшая в мед ягода катится в черной пустоте, точно зная путь, назначенный ей когда-то давным-давно Прядильщиком мира. Тот, молодой и беспечный, нанизал ее однажды на нить, а нить спрял в кольцо, и бусина все скользила и скользила по этой нити, вычерчивая своим золотым телом простую и совершенную форму. Проносились мимо века, падали в пучины забвения цари и царицы, погружались на дно города и вырастали горы, а солнце опускалось за горизонт и вновь поднималось, сопровождая все великое и все малое, все бесконечно тихое и все громогласное. Так удивительно Он все устроил, этот Безликий и Бессмертный создатель. Птица летела, чувствуя, как сквозь ее бесплотное тело протягиваются нити – те самые, по которым сквозь все миры ходил свет. Он был прямо здесь, прямо в ней, свет, который был рожден в сияющий миг творения задолго до нее; он жил в ней и продолжался, сочился сквозь нее, проникал, меняя ее природу и насыщая, покидал ее, забирая с собой память о ней – и так все сущее связывалось, заплеталось. Каждый нес в себе память – о любви без границы и края, о гибели и потере, о черном ужасе, живущем в глубинах, где свет может быть лишь пожран, о сияющей выси, в которой любая тень истлевает, о жизни и смерти, о закате и рассвете, о выдохе и вдохе. Каждый помнил другого всем существом – и ничего о нем не знал. Она помнила солнце: крохотная искорка его неистовой силы береглась в клетке ее ребер, а потому она чувствовала, как осыпается с его круглой спины рыжее марево, протягиваясь лучами к землям иным, землям, что лежали по ту сторону ночи. Близился час перехода, тонкая граница между двумя разностями, на которой они уравнивались, чтобы в следующую секунду снова противостоять друг другу и вести этот не прекращающийся ни на миг танец единства и противоборства. Мертвое и живое… Большая вода – море, так это звалось, и стоило бы уже запомнить – сердилась. Ветер раздувал волны, будто бы простыни на веревках, а потом сминал их, швырял на скалы и прибрежный песок, и зябкая соленая морось опадала на лицо, долетая издали. Гветан то и дело непроизвольно ежилась, когда происходило так: ни один речной человек не сумел бы дышать в той воде, и стоять так близко к кромке было боязно – но она стояла и смотрела, смотрела, без конца смотрела на то, как бугрилась поверхность, как белые гривы волн вздымались и расплескивались, как носки ее битых башмаков облизывала пена, ворохом пузырьков украшавшая береговую гальку. Потому что она была куда смелее многих – а еще больше ничему не верила. Она была здесь уже очень долго, и постепенно страх проходил, сменяясь решительностью. Медленно кивнув самой себе, Гветан принялась методично снимать одежки – часть принадлежала ей, часть ей принесла чернявая Халисса. Ветра на побережье были голодные, злые, и сразу стало зябко – она и не заметила, как против воли обхватила себя за плечи, дрожа всем телом и потихоньку шагая еще ближе к воде. Трусило ее от холода, как хотелось верить, и когда соленая вода обняла щиколотки, Гветан чуть было не взвизгнула. Только упрямства и странной, ни на что не похожей спеси в ней нашлось больше, и она принялась продвигаться дальше, несмело нащупывая ногой каменистое дно. Вода была злая, мощная – она грозилась сбить с ног, уволочь в глубину, сомкнуться над головой, и что-то в Гветан отчаянно упиралось, буквально упрашивая ее повернуть назад. Но что если это те же самые байки, что нам талдычили – не ведая, почему? Я могу ведьмовать – отчего бы мне не дышать в мертвой воде? Мысль казалась глупой и наивной, но еще глупее было думать, что дети воды в воде дышать не сумели бы; видать, какая-нибудь особенно рьяная мамка своим малькам наплела, чтобы не ушмыгнули куда подальше за море от ее пригляда, а там и остальные подхватили… В следующий миг волна, что катилась к берегу, вдруг выросла перед ней, вволакивая ее в свое нутро, и Гветан успела лишь беспомощно и неуклюже взмахнуть руками, прежде чем море не поглотило ее. От неожиданности она открыла рот – и в легкие полилась соль и горечь, а все нутро обожгло и сдавило, и Гветан с ужасом поняла, что не дышит. Инстинктивно она попыталась сделать это привычным образом, но ничего не вышло: морская вода выталкивала воздух из груди, замещая его собой, и драгоценные его крупицы утекали вверх, кружевные, словно пена волн. Она забарахталась, не понимая, где дно, а где поверхность, и паника еще сильнее захватила ее: открыть глаза тоже не получалось, соль разъедала их, и Гветан пыталась сделать хоть что-то – и совсем не знала, что… Я умру сейчас, поняла она с ослепительной и неумолимой ясностью – эта мысль была такая спокойная, она словно лежала в ядре кромешного ужаса, не дававшего ей спасти себя. Она не знала, как спасти себя. На короткий миг ей показалось, что ладонь ощутила не сопротивление воды, а холодный колючий воздух на поверхности – но ощущение длилось какую-то долю секунды и она не успела ухватиться за него, не успела… Что-то рвануло ее наверх, рывком выволакивая, и она забилась, как пойманная в сеть рыба. Было больно, горькая вода вырывалась из легких вместе с хрипами, и Гветан казалось, что всю гортань ей когтями разодрали. Не понимая, что происходит, она дернулась в чьей-то хватке и забарахталась сильнее, пока сердитый голос не рявкнул где-то над ухом: - Да прекрати ты, полоумная!.. Берег близко, успокойся!.. Это не помогло – голос показался знакомым, но Гветан до того перепугалась, что так и не поняла, кто это. Кашель раздирал грудь, и мертвая вода все еще была внутри. В какой-то момент ступнями она ощутила камни и даже попыталась самостоятельно переставлять ноги, но тело не слушалось, ошалевшее и беспомощное совсем. Затем почва ушла из-под пяток, и Гветан не сразу сообразила, что кто-то волочит ее, трясущуюся в судорогах, на руках, отдуваясь и пыхтя. Щурясь и смаргивая слезы, она кое-как приоткрыла глаза: тащила ее Шанри, раскрасневшаяся от натуги. В конце концов они выбрались на берег, и контрабандистка, отойдя подальше от линии прибоя, опустила Гветан на землю. - Ты с ума сошла?! – Гветан даже не успела в себя прийти, а Шанри уже начала орать… - Ты же сама говорила, вы не дышите в морской воде!.. - Я… я хотела… проверить… - говорить было сложно, она то и дело начинала давиться кашлем, скрючившись, как речная улитка внутри раковинки. Шанри ни с того ни с сего несколько раз от души огрела ее раскрытой ладонью по спине – но это, кажется, даже немного помогло. Отдышавшись, Гветан кое-как разогнулась, прижимая обе ладони к ребрам, и недружелюбно воззрилась на Шанри. – А ты тут с чего это ошивалась? Следила за мной небось? - Я тебя спасла сейчас! – огрызнулась контрабандистка. – Больно мне надо за тобой следить!.. Гуляла по берегу, а потом увидела, что ты полезла в воду, прибавила шаг – и, как видишь, вовремя: если бы не я, ты бы утонула!.. - Я почти справилась, к твоему сведению, - мрачно возразила ей Гветан – вот уж не хватало быть обязанной ершистой девице, похожей на ободранную дворовую псину… Шанри обиженно хмыкнула: - Прекрасно – валяй, возвращайся в родную стихию и справляйся дальше, - с этими словами она принялась натягивать одежду, сердито хмурясь и нарочито не глядя в сторону Гветан. Речная девушка открыла было рот, чтобы ответить что-то достойное – но ничего не шло на ум, и вскоре Шанри, полностью одевшись, зашагала прочь. Гветан смотрела ей вслед несколько долгих секунд, а затем, страдальчески вздохнув, принялась наспех возиться с туникой, которую на нее напялила Халисса. - Эй! Подожди!.. – Шанри даже не обернулась и шага не замедлила, и Гветан неуклюже запрыгала на одной ноге, прямо на ходу натягивая башмак, здорово прохудившийся на подошве. Ей пришлось почти вприпрыжку идти, чтобы нагнать контрабандистку, но наконец они поравнялись. Гветан, шумно дыша, скосила на нее взгляд, убеждаясь, что Шанри не расположена вести приятельские беседы как ни в чем не бывало, и смиренно произнесла. – Ладно, не серчай. Я вспылила – но то потому что мне еще не доводилось на своей чешуе такое пережить. Я правда думала, что может, какая хитрость есть, и получится в мертвой воде дышать – но видишь, как оно… Спасибо тебе. Шанри ответила не сразу – может быть, не смекнула сначала, что Гветан попросила прощения. Она вообще была, по чести сказать, слегка тугодумкой, а еще все время строила из себя главную – потому после паузы принялась нудеть. - Зачем ты вообще решила проверять это? Плаваешь себе в реках и прудах – и плавай, тебе мало, что ли? Мы и того не умеем… Тем более, раз весь твой народ знает, что так нельзя – ты-то куда лезешь? - Весь мой народ знает, что девка Говорящей-с-дождями быть не может, - резонно заметила Гветан, потирая ребра – в груди все еще чесалось и горело. – Только вот я – Говорящая-с-дождями. - И поэтому ты решила узнать, потонешь ли ты в морской воде? - уточнила Шанри таким тоном, будто никакой связи не видела. И Гветан хотела было растолковать ей, как дела обстояли на самом деле. Но она понятия не имела, как рассказать о том, что порой больше всего на свете ей хотелось бы знать, что у бесповоротного есть оборотная сторона, счастливая случайность, чудо, к которому у каждого был бы ключ. Что Скрытые люди, которых она убила в тоннелях под Эрхелем, сумели дышать в крови Матери Озер – и сейчас просто спали, мирно спали, как спали речные дети. И как мне сказать тебе, что я поэтому пошла в море – чтобы вдохнуть и знать, что я не повинна в их смерти, кем бы ни были они? И как сказать, что еще горше от того, что теперь не сорваться с того крючка: есть необратимое, и смерть необратима, и им я и та сила, что священна для моего народа, стала смертью? Как рассказать, что за мною ходит лихо? Она знала: Шанри не поймет этого – никто не поймет. Разве что Тэарга могла, но ее здесь не было, а потому ей оставалось только смотреть в эту пучину горькой, соленой, мертвой воды внутри себя, и надеяться, что рано или поздно она научится дышать, нося это за ребрами. Серое море билось о берег, и облака неслись над ними быстро, переваливаясь друг через дружку; они шагали теперь прочь от моря, в сторону пустыни за окраинами города, и шелест волн медленно затихал – но внутри нее все так же переливалась эта горечь, теперь не девавшаяся никуда, что бы она ни делала и куда бы ни шла. Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу услышала оклик Шанри – опомнилась лишь тогда, когда контрабандистка вдруг потянула ее за рукав. - Притормози-ка, - негромко сказала она, всматриваясь куда-то вперед, на спускавшуюся с холма тропинку. Гветан проследила за ее взглядом: навстречу им медленно брел, то и дело пошатываясь, какой-то человек в непонятных обносках. Шел он странно, как-то трудно, будто вот-вот упадет, – но вдруг остановился, будто приглядывался к ним, а затем резко развернулся и зашагал прочь. На ногах при этом он едва держался, и Гветан почему-то стало не по себе, а с чего – она и сама понять не могла. - Пойдем обратно к той башне с фонарем, - предложила она неуверенно, продолжая потирать ребра: в груди больше не болело, но было неспокойно. - Кажется, ему нужна помощь, - к удивлению ее, через время отозвалась Шанри. Гветан с сомнением посмотрела на нее: девушка хмурилась, вглядываясь в удаляющийся силуэт, и она готова была плавником поклясться, что контрабандистке сердце тоже что-то скребло сейчас. - Кажется, это плохая идея, - честно высказала свое мнение Гветан. Шанри колебалась мгновение, а затем решительно зашагала по тропинке, бросив через плечо. - Если хочешь, возвращайся на маяк – я приду скоро. - Вот уж конечно… - проворчала она, все же сдаваясь и следуя за девушкой. – У тебя судьба такая, что ли – всех спасать? Шанри не ответила ей ничего, только ускорилась, и Гветан, сумрачно вздохнув, поспешила за ней – не хватало еще, чтобы та в одиночку угодила в передрягу безо всякой защиты. За спиной где-то над морем вдруг лениво пророкотал гром – совсем тихо, вдалеке, но Гветан почему-то отчетливо ощутила: им нужно было оставить эту затею, совершенно точно нужно было оставить эту затею… Но мы уже сделали шаг. …Сквозь время и лихо, по судьбе и по случаю сердце человечье находило свои пути – и пряло свою собственную нить, что ложилась к другим таким же в бесконечном полотне. Рвался и путался узор, полнился узелками, следами долготерпеливой работы и скоротечной ярости, полнился жизнью – ее красотой и уродством, всеми ее пестрыми оттенками, всем тем, что завещал Прядильщик своим созданиям: сеять – и пожинать, рушить – и созидать, идти по хоженым тропам – и сходить с них, чтобы прокладывать новые в кромешной мгле… - И что же, она опять не пришла? Пальцы ее давно уже не были чуткими и тонкокожими – а если по чести сказать, никогда они такими не были. Гальдора Гевери вминала табачный лист в чашечку трубки, и руки ощущались каменными, словно она была игрушкой с базара Пайгурны – глиняным человечком на шарнирах, которого можно было согнуть как угодно – и он остался бы несуразным и скрюченным. Даже суставы ее стали похожими на те самые грубо слепленные шарниры: узловатыми, крупными, в грубых мозолях… Нарина, копошившаяся с одеждой Лангьяра, замерла, комкая в руках ткань, уставилась в пол, не поднимая головы, и чуть слышно ответила: - Нет, мата. Сказала, что заглянет при случае, но пока у нее дела. - Дела… - хмыкнула Гальдора, откидываясь на высокие подушки. Потянулся сизый дымок, и она устроилась поудобнее на топчане, морщась: покрывало сползало, и ногам было холодно, а подтянуть его как нужно уже не доставало гибкости. Но в нутре разливалось тепло, горьковатое, терпкое, и несколько мгновений она прислушивалась к этому ощущению. Когда оно рассеялось и стало привычным, Гальдора заметила. – Не следовало называть ребенка ее именем, Нарина, попомни мое слово. Смотри в оба. Роза без обстоятельного пригляда становится шиповником. - К чему ты это говоришь сейчас, мата? – Нарина выглядела раздосадованной, это не укрылось от Гальдоры Гевери. Впрочем, внучка подошла к топчану и расправила покрывало, кутая ее зябнущие ноги. – Маленькая Ашвари – всего лишь девочка. Я назвала ее в честь любимой сестры, в честь доброй памяти о ней. Зачем сейчас речи о шиповнике и розах? - Потому что я хочу уберечь тебя от горьких сожалений, Нарина. Дети растут быстрее, чем ты думаешь, а порок бывает очень трудно усмотреть. Я лишь призываю тебя не быть такой беспечной и мягкотелой, какой была твоя ма в свое время. - Если Натарадра распорядится, она станет ведьмой, и я никак ее от этого не уберегу, - внучка все же подняла на нее сумрачный взгляд, тяжелый и темный, и Гальдоре не понравилось это – кажется, Нарина хотела затеять спор. Ну что ж… - Я говорю не о том, что она станет ведьмой, Нарина. Я говорю о другом, - она многозначительно замолчала, ожидая продолжения. Нарина некоторое время без единого слова складывала выстиранные рубахи мальчишек одна к одной, словно более важных дел у нее не существовало – а затем отложила ровную стопку одежды и подняла взгляд на Гальдору, да так самоотверженно, словно в гущу боя бросалась. Гальдора вновь хмыкнула: дети оставались детьми, даже когда им самим виски сединой било, а их собственные дети начинали вести с ними свои первые войны за авторитет. – Что ты так смотришь на меня? Или я не права, по-твоему? Ты хотела бы, чтобы твои дети, твоя плоть и кровь, оказались бы порченным зерном, которое не даст всходов? - Коль уж они – зерно, мата, значит, я для них – земля, - помедлив, тихо проговорила Нарина. – И я хочу, чтобы они запомнили нежность своей земли. А не ее холод и камни там, где должна быть вода в недрах. - Нежность… - Гальдора скривила губы. – Нежность, моя дорогая, может разбаловать, как ничто другое. С Ашвари носились все – младшая, любимая, драгоценность рода! К чему это привело, не скажешь мне? - Носились все – и прогнали за море, когда выяснилось, что она ведьма, - Нарина не шевельнулась – так и сидела истуканом да глядела с укоризной и тоской, и Гальдора Гевери ощутила, как растет внутри раздражение. - Для ее же блага, Нарина, и даже не думай вменять мне это в вину, - отрезала она, не сводя глаз со старшей внучки. – Что она наплела тебе сейчас? Как с ней жестоко обошлись и как она страдала? Не особенно заметно что-то. - Она сказала лишь, что очень скучала по нам, - еще тише проговорила Нарина, опуская ресницы, будто бы Гальдора Гевери могла не заметить ее повлажневших в один миг глаз. – И что единственное, чего она на самом деле хотела бы от тебя – это нежность. - Ах, вот откуда все эти разговоры про нежность взялись, понятно, - фыркнула она – чего-то такого и ожидала ведь. – Нарина, это все сладкие сказочки, которые она плетет, чтобы заполучить, что она хочет, а потом убраться восвояси со своей… спутницей. И дело не в нежности. Дело в том, что Ашвари – девчонка, которая привыкла, что ей все потакают и приносят прямо в руки, что она хочет. Я увидела это ясно сейчас, как бы горько ни было об этом думать. Мне жаль, что я допустила такое в своем роду. - Мата… - Нарина покачала головой, будто ушам своим не верила. – На кону стоит ее жизнь, и цена этой жизни – безделушка. Конечно, она хочет его заполучить – потому что иначе умрет! Она преодолела путь в полмира, чтобы прийти на твой порог и просить у тебя дать ей жизнь! И что ты делаешь? Говоришь, что пока она не станет такой, как нужно тебе, права на эту жизнь у нее нет!.. Это же абсурд! - А ну-ка не верещи, Нарина, не забывайся, - предупреждающе одернула ее Гальдора, однако внучка на этот раз не стала молчать: - Почему ты не отдаешь ей амулет? Ты не хочешь, чтобы она жила? - Жизнь должна иметь продолжение, иначе она бессмысленна! – рявкнула Гальдора Гевери, хлопнув себя по колену. Нарина вскочила с лавки, на которой сидела прежде, и стопка одежды упала на пол. - У твоего рода есть продолжение! И ты вместо того, чтобы поддерживать это древо, попросту срезаешь одну из его ветвей, молодую и сильную! Потому что тебе не нравится, как она цветет! Отдай ей этот проклятый амулет, прекрати ее мучить! - Мученица нашлась, тоже мне, - дети, пожалуй, могли проснуться, но Гальдора не собиралась сдерживать собственный голос. – А ты – не вздумай наказывать мне, что делать. И ничего я ей не отдам… - Да почему?! – всплеснула руками Нарина, сверкая полными слез глазами, и Гальдора Гевери не выдержала. - Да потому что его у меня нет!.. – опомнилась она слишком поздно – только когда оторопевшая Нарина севшим голосом пролепетала: - Что значит «нет»?.. - «Нет» значит «нет», - отрезала она, кутаясь сильнее в покрывало – из окна тянуло ночным холодом, и кости снова разнылись, а кровь уже не горячилась, как прежде, даже сейчас… - Незадолго до смерти Кьярта мы в последний раз с ним ходили в море. Мы стояли на якоре в Порту Эйнара, что на берегах Эллоина, и там нас нашел какой-то ученый из Небесного Города. Рассказал, что его привел зов, и что амулет этот – колдовской; и что в руках того, кто не знается с этой силой, он может быть опасен – и может навредить ему, или тем, кто рядом с ним. Я отдала его сразу же. - О Натарадра, мата… И ты не сказала об этом Ашвари? Зачем тогда все это? – Нарина неопределенно обвела рукой комнату, и выражение ее лица при этом было нечитаемым. - Чтобы она вспомнила, кто она! Где ее дом! В чем ценность ее жизни! – слова она бросала с криком, не в силах остановиться – внутри кипела ярость пополам с болью. – Чтобы сделать то, что я не сделала прежде!.. Потому что я люблю ее, Нарина, и мне невыносимо видеть, как она губит свою жизнь своими же руками!.. - Поэтому лучше ты погубишь ее, да? – внучка наклонилась, собирая одежду мальчишек и складывая ее в стопку заново – а затем разогнулась, оборачиваясь к Гальдоре. Несколько секунд Нарина смотрела ей в глаза, а затем покачала головой. – Знаешь, мата, ты не зря носишь имя свое. С такой любовью – и ненависти не надо. И коли только такая есть в твоем сердце для твоих детей… - она вдохнула поглубже, будто в ледяное море бросалась, а затем выпалила на одном дыхании. - …ни мне, ни моим детям твоей любви не нужно. С этими словами она развернулась и вышла вон из комнаты, уходя вглубь дома. Гальдора Гевери смотрела ей вслед, и покрывало вдруг разом стало тяжелым, словно сплели его из камня, и под ним было так же холодно. - Порченное зерно… - с горечью прошептала она, прикрывая глаза. За окнами ходила черная бесприютная ночь, и также черно было у нее на сердце. …Рассвет близился, и сумрак медленно шагал по небосклону, собирая звездное просо в бездонный свой мешок, чтобы, когда солнце вновь опрокинется за край, сеять его заново на следующую ночь. Птица летела на тихих крыльях, а дети росли в человечьих домах – прямо во сне росли, покуда никто не видел. Солнце поднималось, и, следуя за ним, дети покидали колыбели, отчий дом, делали шаг за порог, за околицу, за стену, уходили – когда никто не смотрел и не ждал. Дети нового мира, прекрасного и яростного, открывали глаза в темноте, и с этого мига их уже ничего не могло удержать... - Вот так. Смотри не потеряй, - Эрит легко похлопала ее по плечу, лучезарно улыбаясь, как и обычно – но Нэви уже знала эту ее манеру, а потому осторожно уточнила: - Это та штука, которую ты… позаимствовала у сестры? - Она самая, - так же непринужденно отозвалась Эрит. Нэви-Мышка подхватила кулон на ладонь, рассматривая – и в который раз чувствуя смятение: странная фигурка, как будто застывшая в танце, была сделана из какого-то непонятного материала – вроде металл, а вроде и камень, понять она не могла – и была подвешена на черный виды видавший шнур, кое-где протертый и перевязанный заново. Кулон выглядел безделушкой, и она подумать не могла, чтобы он представлял хоть какую-то ценность, а уж тем более – был поводом для того, чтобы посылать за Эрит погоню. - А почему ты мне его отдаешь? - В том числе – для твоей безопасности и из личной корысти, малышка. Гоняются за мной. Если со мной что-то случится, я буду точно знать, что важная для меня вещь в надежном месте, а на тебя и не подумают. Что-то здесь не вязалось, однако Нэви все же кивнула, пряча кулон за ворот рубахи. То, что Эрит-Незабудка доверяла ей, имело огромное значение, потому что больше всего на свете Нэви боялась, что наемнице надоест возиться с ней, и та бросит ее. Но кажется, страх этот был не оправдан: они уходили все дальше на запад, и с каждым днем Мышка ощущала все более возрастающую уверенность в правильности своего выбора. Эрит оказалась куда лучшим товарищем, чем Шанри, Тод или даже Элан; она все устраивала для них наилучшим образом, заботилась о Нэви, учила ее стоять за себя саму. В Тавьярде, приграничной провинции Эллоина, наемница купила ей новую рубаху, баснословных денег стоившую, и та теперь хранилась в заплечной сумке Мышки. Она уже грезила о том, как будет щеголять в такой красоте, когда зима закончится… И теперь их путь лежал к Ледяным пещерам – через Креасс. Эрит обещала, что там будет куда спокойнее – власть Собора на наемничьих землях не распространялась так свободно, как в Эллоине. Правда, Мышка как-то выразила опасение, что служители могли заплатить наемникам за поимку Эрит, если уж она так им понадобилась, но та лишь рассмеялась в ответ: - Сообщества Креасса крайне редко работают на Собор, малышка – да и очень вряд ли кто-либо захочет ссориться со мной. Поверь мне, я знаю, как здесь все устроено. Монета в мире наемников решает многое, но далеко не все. Эрит обладала удивительной способностью – она умела успокаивать несколькими уверенными словами. Нэви верила ей безоговорочно, и вот и теперь сомнения, почему-то тихо шептавшиеся где-то в черепной коробке, разом смолкли. - Не беспокойся, я аккуратна к таким вещам – не потеряю, - со всей серьезностью заверила она напарницу, и та улыбнулась ей – этой своей странной улыбкой, когда все лицо лучилось радостью, а глаза оставались безучастными; Нэви уже поняла, что так выглядели люди, столкнувшиеся с большим количеством несправедливости по отношению к себе. - Вот и умница. …и солнечный ветер волок их, как волок облака по небосклону, как уносил по осени листья и одуванчиковый пух по весне. Он не оставлял им выбора, он не оставлял ей выбора, потому что в сердце ее жило солнце, и движение его предопределяло все ее поступки и шаги, каждый взмах крыла. Солнце опускалось, чтобы снова взойти, прежнее умирало, чтобы новое родилось, Излом случался, чтобы над ним торжествовала непокоренная Жизнь. Птица знала это всем своим существом, и отсутствие выбора делало этот путь легким, таким пронзительно простым… -…Лучше бы мула купил, чем эту клячу проклятую… Да по колее иди, дура!.. Гнедая кобыла всхрапнула, мотая темной гривой и перебирая губами удила, снова заплясала на месте, и Бардвен с досадой огрел ее по крупу. Делу это не помогло: Ветка артачилась и всем своим видом демонстрировала, как сильно ей не нравился наездник. Риланд, скосив взгляд на них, ощутил ворочающийся внутри гнев: любой, кто умел обращаться с лошадьми, с первого взгляда бы понял, что грызло на узде стоило бы сменить, поставить не такое строгое. Этому его научил Гунлар – если коню неудобно, всадник из тебя никудышный, сколько бы ты ни кичился. Ветка дурой не была, а вот хозяин ей достался – полный кретин. Впрочем, ими Тиннеред полнился, как дорога – червями после дождя. Королева страны, которую он прежде называл своей родиной, щедро отрядила ему полторы сотни таких вот молодчиков, милостиво позволив командовать воинством глупцов и нищих, которым некуда было податься. Попадались среди них и идейные, и Риланд пока не понимал, что из этого хуже. Еще полсотни набралось из стражей Расфаля и лучников эльфийского посла – тех было примерно поровну, и они из всей этой ватаги единственные представляли хоть какую-то ценность. Вместе они продвигались на север, в земли, принадлежавшие его кровному отцу, полагавшиеся ему по праву… И чем дальше они шли, тем сильнее ему хотелось плюнуть на все и вернуться к Стае – потому что настоящий дом его был там. Останавливало лишь то, что он пообещал своему названному отцу. Гунлару он был обязан всем – статусом среди сообществ Креасса, положением в Черной Стае, выучкой и мастерством, а еще – жизнью. Представления о чести Риланд перенял от него, и честь требовала достойной платы за такие дары. И только она держала сейчас, не позволяя развернуть Короля и взять курс на запад, а при удачном стечении обстоятельств – подговорить остальных уйти следом. И ведь он сумел бы наплести что нужно, потому что невыносимее всего человеческому духу было угасание и скука. О, Риланд навидался вдоволь таких историй: когда какой-нибудь мужик маялся со своим хозяйством, пахал землю, а потом в один день уходил искать счастливой доли и прибивался к наемникам – потому что вдруг понимал, что вся его жизнь напоминала пресное варево. Их было видно всегда: он узнавал этих людей по лихорадочному блеску в глазах, громким голосам, резким движениям – и по ни на что другое не похожему ощущению отчаяния, что повсюду ходило за ними по пятам. Ополчение Тиннереда по большей части собиралось из тех, кто хотел сбежать от незавидной человеческой судьбы – умереть бесславным, уйти в пустоту бесследно, и только малая часть их шла, куда было сказано, по зову сердца. Сам Риланд никогда не страшился такой участи – она не грозила ему. От своего отца, Виллема, он должен был наследовать Север Тиннереда, и к тому его готовили с самого детства. В нем растили амбиции и волю, силу, и когда отцовской волей причитающееся ему было отдано Тамервину, это разбудило в нем лишь ярь. Риланд знал: коли отняли одно, не постесняйся взять другое – не меньшее. Гунлар дал ему такую возможность, рассмотрев в нем его природу, найдя ей место в своей Стае. Риланд презирал своего кровного отца, пускай и мать, с которой они встретились в Расфале спустя долгие годы, пыталась его оправдать, – но был готов на все ради названного, потому что тот признал его и не помешал росткам его стремлений крепнуть. А значит, я приведу к тебе войско – и возьму обратно свои земли. Ты будешь мною гордиться. Но что-то в сердце тонко и странно ныло, тянуло непонятной тоской. Риланд упорно игнорировал это, глядя на буреющую ленту дороги в проплешинах снега, на белые поля и тусклое небо, слушая бормотание Бардвена – а оно все скреблось в груди, исподволь напоминая о себе. Весь путь до привала так и прошел, и мутное ощущение тенью следовало за ним, отступив лишь когда он завозился у коновязи и расседлал Короля. Взгляд сам упал на соседнюю коновязь – конечно, Бардвен и не подумал позаботиться о своей лошади и узду снять, и Ветка то и дело тянула поводья, пытаясь освободиться… Вздохнув, Риланд отыскал в седельной сумке запасной недоуздок с щеткой заодно. Ветка запрядала мягкими ушами, когда он подошел к ней поближе, всхрапнула, переступая на поджарых ногах – видать, мало видела добра в своей жизни. - Ну, девочка, тише, - Риланд успокаивающе погладил лошадь вдоль изгибистой шеи, позволяя ей привыкнуть. Некоторое время она настороженно прислушивалась, но вскоре успокоилась, позволяя ему ослабить ремни. Вынув удила, Риланд внимательно осмотрел их, морщась против воли: естественно, удила были слишком тонкими, да еще щербленными в придачу. По-хорошему, можно было бы поискать хотя бы полоску кожи, чтоб обмотать металл – уголки губ у лошади багровели и выглядели воспаленными… Ветка, судя по всему, совсем измаялась, потому что позволила ему надеть недоуздок без малейшего сопротивления. – Умница. И умиротворение приходило, пока он прохлопывал Ветке бока и чесал жесткой щеткой шкуру, пока собственным существом чувствовал, как успокаивается и она, пока наблюдал, как вырывается парок из широких ноздрей лошади. Так странно было находить утешение и покой в простых вещах – маленьких совсем вещах, нисколько не связанных с теми самыми амбициями, волей и силой, чаяниями, дерзаниями. И может быть, я и сам глупец, возомнивший о себе слишком много? Может быть, я был бы куда счастливее, имея клочок земли и кособокий домишко, заботясь о захудалой скотине – и не помышляя ни о какой славе…Шла бы жизнь, тихая и простая, время несло бы его на широкой спине от рождения до самой смерти, и в мире ничего бы не изменилось – ни в его первый миг, ни в последний. Однако ему, кажется, была назначена иная судьба, и Риланд не знал, хотел ли он, чтобы она ему принадлежала. …и в этой простоте мир творил себя сам: птица летела над простором земли, рассвет расправлял золотые крылья в туманах, на обломанных костях времени старого поднимались тонкие ростки времени нового – а солнце, как и прежде, плыло сквозь мглу, скользя по кольцу, на котором в лицо друг другу смотрели Жизнь и Смерть, Вдох и Выдох, Начало и Конец, Случайное и Предназначенное, и Прядильщик улыбался – своим творениям и самому себе. Здесь было так много красоты. - И неужели ничего нельзя сделать? - Ничего, - пожал плечами Дайрен, улыбаясь. Тэаран некоторое время молча разглядывал его, а затем тихо произнес: - Мне очень жаль, Дайрен. Лис понял, что не знает, что сказать – и что он просто смотрит в ответ на Тэарана`Ренгара, а внутри разливается тишина, нежная и открытая, безо всяких прикрас. За последние несколько дней жизнь его стала совсем иной: в груди больше не было Дара, в крови не кипел огонь, и пламя свечи, что стояла на столе в походном шатре господина посла, больше не льнуло к нему. Ради интереса Дайрен приблизил ладонь к огоньку, окуная пальцы в золотой лепесток света; кожу обожгло, по нервам прокатилась острой искрой лишь боль, и он с грустной улыбкой опустил руку. Все это время Тэаран наблюдал за ним – и молчал, разделяя этот момент с Лисом полностью. И он был красив до умопомрачения. Дайрен видел его сейчас совсем иным: беспредельно открытым, распахнутым, обретшим свою собственную рану теперь. Раной этой стал Тэйгрин, в этом Лис не сомневался: они встретились в лагере, что встал на плато Ашалаир, не более пятнадцати минут назад и успели обменяться скупыми фактами: Эредан устоял, Джезерид мертва, белого источника на месте озера Амрелин больше нет, Тэйгрин взят, но разбит почти полностью, Дайрен потерял свой Дар, Тэаран совершил государственный переворот, большая часть заложников, находившихся в обители Тэйгрин, погибла – включая отца Тэарана. Они смотрели друг на друга, опустошенные и затихшие, и ночь медленно уступала место долгим утренним сумеркам. Пахло дождем – он шел уже целую неделю, напитывая землю, вымывая из нее зимнее оцепенение, и звук капель, падавших на натянутый тент, едва ли не убаюкивал. - Мне тоже очень жаль, - наконец сказал он, глядя прямо в глаза послу – вернее, уже владыке. Дан`Архон покинул порт Илмавир еще накануне ночи шторма, и теперь его флот направлялся к Аларису – Верданор больше не был лоялен ему, в особенности после освобождения выживших заложников. Церемонии еще не прошли – они даже не были назначены, поскольку для начала требовалось подсчитать потери и наладить контакт со всеми домами, как заявил Тэаран. Но Колесо уже обернулось, и он уже стал кем-то иным. Этот иной сейчас сидел напротив Дайрена, и тот не мог отвести взгляда. И Тэаран не сбегал в свою привычную броню изо льда, вежливости и колких слов: он просто был. И этого было достаточно. - Что вы намерены делать теперь? – в шатер почти неслышно вошел один из охранников Тэарана – он принес оплетенную ивовой лозой изящную бутыль. Господин Ренгар кивнул ему, а затем вновь сосредоточил свое внимание целиком и полностью на Дайрене. Лис пожал плечами. - Понятия не имею. Прямо сейчас – ни малейшего. Пока что я еще, наверное, так и не понял, что это – навсегда. Если же вы спрашиваете о деятельности скоморохов под моим началом… - Нет, - мягко прервал его Тэаран, откупоривая бутыль и протягивая ее Дайрену. – Я спрашиваю о вас. Но сначала – угоститесь, прошу. - Господин Тэаран, что я вижу! – он насмешливо приподнял брови, любуясь – простой рубахой безо всякого шитья, волосами, спадавшими на плечи, глазами – не надменными, не холодными… - Вы предлагаете мне пить из прямо из бутылки? А как же бокалы? - Это Награйн, Дайрен, и поблагодарите за то, что его вам не подали в вазоне, как я обещал. Он тоже смеялся – безо всякой улыбки, но во взгляде его сейчас Дайрен видел смех. Боги, спасибо вам, что даже сейчас мы оба способны смеяться. Там, где теперь в груди зияла дыра, свивалась из тонких нитей нежность, и слова шли сами, рожденные ею, сплетающиеся в колыбельную – а может, молитву, а может, манифест, он не знал. Каждый знал этот слом, каждый знал эту ночь, в которой наступал миг, когда над пепелищем и руинами вставало солнце – и наступала тишина, такая простая и нежная, и в ней было место лишь любви и пустоте, и больше ничему. И так рождалось все, что по-настоящему стоило чего-то.

Время идет, опору ищет лоза – на ощупь, сослепу,

Шершавая трещина в теле базальта – ей колыбель и темница.

Эта сказка тебе знакома, детка, ты знаешь, что будет после, да?

Камень треснет, и стебель вырастет. Это – все, что должно случиться.

Время идет, в опрокинутом навзничь море дрейфует птица,

Носит клетку из ребер в нутре своем, в темную глубь распахнута дверца.

В клетку просятся донные чудища. Детка, как бы им там уместиться?

Птица смотрит чернильным зрачком, как сочится в бездну сквозь кости – сердце.

Время идет, роговеет ракушечный панцирь скалы в пустыне,

Ветер чешет когтистой рукой чешуйки, под ногтями – пыль перламутра.

Остаются борозды в камне, детка, этот след не сойдет отныне, но

Замерцает песок звездным крошевом, только взойдет над землею утро.

Детка, время идет – оставляет на коже следы, поцелуи, шрамы,

Научает впускать чудовищ, жить с памятью – сладкой и горькой самой.

Посмотри в отражение: вон твоя трещина, клетка, вон жесткий панцирь…

Время из-за плеча выходит, тебе поправляет седые пряди,

Ждет, покуда лоза найдет солнце, обломки ракушек и ребер гладит.

Время учит любить все то, чего ты боишься в себе касаться.

Посмотри: под базальтом и льдом, на дне,

Сердце так же растит лозу вдоль хребта,

И сквозь мглу

Путь отыскивает

Красота.