лаки страйк и собака по имени Вальхалла

‘believe in me and drink the wine and take my hand and let me follow’ kiri, ergo proxy

Фрэнк закуривает Лаки Страйк, чешет мочку уха и лаконично спрашивает: — Где шатался? Джерард задыхается от бега, запрыгивает в тачку и бешено тараторит: — Я купил леденцы по центу и стащил глинтвейн и кокосовый грог, так что гони отсюда! — Не понял. — Давай, Фрэнк! Давай, давай, давай! Действовать получается механически: Вальхаллу — на колени, руки — на руль, сердце — в пятки. Фрэнк срывается с места под заразительный (или заражённый) смех Джерарда, едва не сбивает рекламный борд и сносит мусорный бак. — Гони вперёд, а потом я скажу, когда сворачивать влево. Или направо. Эм, — Джерард тупит взгляд и лохматит текстильный поводок. — Короче, на месте разберёмся. Эй, не сбавляй скорость! — Ладно, блять, ладно! Создаётся впечатление, что за побитым Понтиаком Фиеро летит стадо вертолётов. Джерард ёрзает на месте. Устраивается так, чтобы не задевать Вальхаллу, вышвыривает будто бы из ниоткуда конфеты, задирает футболку и оттягивает резинку штанов. Две бутылки переливаются по-русалочьи, липнут к прохладной коже живота. Джерард прячет их в многомиллионном барахле. Возможно, где-то валяется такая же бутылка грога. Может, ликёра или текилы. Вероятно, Фрэнку стоит навести порядок, когда всё закончится. У Фрэнка много вопросов и желание настучать по тёплой макушке, и всё же он гонит. Скоропостижно летит вперёд. Он чувствует: если уйдёт такой Джерард, то уйдёт всё. — Куда едем? — Я тут выяснил, — говорит Джерард, стягивает простецкую футболку и рыщет по салону в поисках майки, — что где-то здесь есть клёвое озеро, и мы обязательно должны в него нырнуть. Фрэнк вздрагивает, ненароком вспоминая о своей хреновенькой микрофлоре, всяческих инфекциях и детских муках от хронического бронхита. Замечает: — У нас нет полотенец. Заболеем. Джерард мгновенно поднимает взгляд. Смотрит, как на дурака, и отмахивается: — Я поделюсь, у меня есть. — Тоже стащил? — Не-а. Оно просто есть. У Джерарда есть две зубные щётки, паста с белыми звёздочками, кое-что непонятное, скрученное из пихты и хлопковой нитки, бенгальские огни и волчок (прямиком из средневековья, не иначе). А у рюкзака, где хранится всё это барахло, есть имя. Шибальба. Даже значок висит: xibalbа. Джерард говорит, что это страшнее Вальхаллы, и Фрэнк ему верит. Они уже около месяца колесят по планете. Они попадали на фестивали и праздники. Они заезжали в места, украшенные цветами из картона, орхидеями и бисквитами. Они сутками валялись в мотелях, ели безвкусную пиццу и целовались. Рюкзаки (фрэнковский и xibalbа) под завязку набиты индейскими амулетами, арт-раскрасками, грёзами, носками, футболками. Путешествиями. Теперь ещё и глинтвейном с кокосовым грогом. — Уже август, — Джерард обводит в календаре с овечками цифру «4» и чиркает что-то рядом. Все страницы в разношёрстных подписях. — Ты только посмотри на эти кудряшки. Интересно, сколько волшебных ягнят было принесено в жертву? — Жертвоприношения — это вообще какое-то ебанутое безумие. И дело не в убийстве. Джерард растирает в пальцах текстильный поводок, заинтересованно косится на Фрэнка. Ждёт. Фрэнк кидает в рот ломтик апельсинового печенья, поясняя: — Ты только подумай: много веков подряд люди приносили богам в жертву лучших зверей. Они отдавали самых хороших коров и овец. Одни лохи начали, другие поддержали, и никто не смог остановиться. Никто, блять, не решился признаться во всём том ужасе, что они творили. Поэтому это продолжалось кучу времени. Разве не безумно? Они отдавали всё самое лучшее эфемерным богам, а в неурожае обвиняли всяких ведьм. — Вау, — Джерард ёрзает; оголённые плечи выглядят жутко холодными. — Ты знаешь слово «эфемерный». — Ой, отвали. — Что? Прилипнуть? Джерард прислоняется щекой к щеке Фрэнка, и Фрэнк думает, что они умрут. Иногда Джерард делает что-то неожиданно. Он как волк в шкафу или дикобраз в комоде. И он целует в щёку так, что наверняка останутся следы от укуса, а Фрэнк думает, что им суждено умереть вместе. Впрочем, это неплохо. — Фрэнк, — мягко дышит Джерард в следы зубов на щеке, — мы благополучно проебали поворот.       Озеро восхитительно. Берег и поляна покрыты разнотравьем, воздух жжётся от насыщенных цветов, крапивы и сластей. Кажется, что вот-вот мама (молодая и наивная, как из детства) выйдет. Извинится. Поманит рукой, в которой обязательно будет черёмуховое печенье. Она позовёт Фрэнка — этого Фрэнка — домой, и он не пойдёт. Потому что здесь есть Джерард. Он тоже смотрит вдаль, будто ждёт кого-то. Или видит. По колено в высокой траве, с тонкой резинкой на запястье. Он спокойный, с увядшим счастьем на ресницах. Здесь есть Джерард. Всегда Джерард. Разве не безумно? — Я думал, ты разрыдаешься, — замечает Фрэнк спустя какое-то время. Определённо долгое время. — Знаешь, как мой брат заставил меня полюбить жизнь? Фрэнк смотрит на его руку. Джерард бесцветно говорит: — Умер. Безумно, безумно, безумно реалистично. Джерард продолжает: — А знаешь, как мой брат заставил меня возненавидеть жизнь? Фрэнк цепляется за его ладонь. Джерард с крошечным (игрушечным почти) надломом говорит: — Умер. Фрэнк сдержанно прижимается плечом к его плечу, хотя до кипящего пульса хочет завалить Джерарда в цветы и обнимать. Озеро восхитительно. Здесь нет места для боли. И в Джерарде с Фрэнком хотя бы сейчас не должно быть ничего ноющего, кроме царапин от Вальхаллы и синяков после падений в траву. Фрэнк на мгновение понимает, что он дурак. Он хочет отдавать всё самое лучшее. Джерард не бог, и в этом вся прелесть. Никакой эфемерности. Только тёплые волосы, дрянные носки и рука в руке. — Надо освежиться. — Поддерживаю, — Джерард отгружается от прошлого. Сначала в воду бежит Фрэнк, распахнув объятия для ветра, затем все остальные: Джи, Вальхалла, сверчки и прочая живность. Фрэнк не успевает снять один носок, а Джерард плавает брюхом книзу. Тепло. И до ужаса хочется дурачиться. Фрэнк следит, чтобы никто не утонул, а Джерард безбожно их топит в блестящей ленте воды. Через парочку столетий они всё-таки устают и смотрят в небо, лёжа на спинах. Так хорошо. Вся усталость источается, измельчается, меркнет из-за воды. Подумать только, как же здесь красиво. Джерард тихо просит: — Расскажи о своём детстве. — Плохое или хорошее? — Не знаю, — в воздухе ярко ощущается его тёплая улыбка. — Расскажи, каким ты видел мир. — Я накуривался и катался на скейте, пока моя мама паковала дом в целлофан. Прикинь, однажды мне удалось собрать группу: я играл на гитаре и орал в микрофон. Мы продержались целую неделю, а потом начисто позабыли об этом. Но я всегда хотел ошиваться по миру. Ну, знаешь, всякие туры, поездки, тусовки в разных местах. — А потом залечь на дно тату-салона где-нибудь в Мексике. — Ага. Мысли читаешь. — Ты сам это сказал мне. — Да? — Фрэнк всё ещё смотрит на небо, пока вода забирается в уши. — Не слабо я растрепался о себе. Поехали в Вилькабамбу, а. Или на Ямайку. Или хотя бы до следующего мотеля. Я научу тебя правильно водить свой Понтиак Фиеро, а ты сочинишь для нас песню. С Вальхаллой ты уже подружился. — Ты думаешь, я скоро уйду? «Исчезнешь», — на самом деле думает Фрэнк. — Почему? — спрашивает Джерард. Фрэнк приказывает себе не блевать; он окунается, встаёт босой ступнёй на дно, стягивает надутый носок и швыряет его на берег. Джерард похож на мокрую эльфообразную сказку. — Почему? — повторяет Джерард. — Потому что ты достался мне так просто, а я не верю в справедливость. Что-то пойдёт не так. И самое смешное, что Джерард знает, что именно. — Поэтому, — объявляет Фрэнк под внимательный взгляд, в котором расширяются зрачки, — мы сейчас набухаемся, как черти, и заночуем здесь. Тащи свой кокосовый грог. Перед тем, как они выкарабкиваются из воды, Джерард хватает его за руку и отчаянно целует. Глинтвейн кипит в чайнике. Фрэнк падает в цветы, набрасывая на голову полотенце. Две кружки ютятся около одной лодыжки, а Джерард — около другой. Он утыкается взглядом в руки, по привычке царапая текстильный поводок. Затем откидывается назад и бормочет, словно колдует: — Я действительно много думал о жизни, Фрэнк. Думаю, она — отстой. Я не смогу победить мир, а вот у тебя есть все шансы. — Рехнулся? Джерард стаскивает с него полотенце и прижимается. Почему же сейчас так сложно снова дурачиться? — Я не знаю, страшно ли умирать. — Неприятно, наверное, — предполагает Фрэнк, чувствует дыхание под боком. — Я бы наверняка вспоминал о людях. — Я тоже. И ты не представляешь, как сильно всё усложнил. Фрэнк будто знает Джерарда всю жизнь, а не одно лето. Он не понимает только крохотную деталь: помог ли он навеки избавиться от суицидальных мыслей или лишь отсрочил смерть Джерарда. — Кажется, что мы уже объехали половину планеты. — И вряд ли она для нас, — вздыхает Джерард и заливает в себя кружку. Так они сидят всю ночь, высовывая носы из-под пледов и полотенца. Болтают. Это легко, будто в их глазах нет ничего плохого, больного, искалеченного. Наверное, сейчас и взаправду нет. Озеро восхитительно. Но есть тревога, размытая глинтвейном. Есть мальчик, думающий о самоубийстве трижды в неделю и каким-то образом доживший до двадцати пяти. Есть Джерард. Всегда Джерард. Разве не безумно?