Глава четвертая
5 апреля 2020 г., 19:17
Снусмумрик проспал почти три дня подряд. А вечером четвертого полусонный сполз по лестнице и прикорнул возле кухни, где его и нашла Филифьонка. Растолкать его удалось с трудом. За столом Снусмумрик клевал носом, отвечал невпопад, но ел жадно. Филифьонка сомневалась, можно ли так делать перед спячкой, но подкладывала еще. Шатаясь, Снусмумрик сам поднялся в спальню и снова рухнул в кровать.
— Это у него «шатун», — сообщила Туу-тикке, заглянув на огонек. Они сидели на кухне и пили чай с коньяком: Филифьонка без коньяка, а Туу-тикке — без чая. — Бодрствовать сил нет, а для полноценной спячки жирка не накопил, — она протянула руку и ущипнула Филифьонку за складку на боку. Признаться, весьма жидкую. — Если не растолстеешь к февралю, и с тобой случится.
— Что теперь делать?
— Откармливать. Купи сала шмот и пусть лопает. С хлебушком. И надо его вниз спустить, а то загремит с лестницы-то.
На следующий день они вдвоем разобрали бельевую на первом этаже, перенесли в гостиную гладильную доску, швейную машинку и стратегические залежи старых простынь и всяких пригодных для перелицовки тряпок. Пока Филифьонка дочиста отмывала комнату, Туу-тикке сколотила из подручных средств каркас кровати и вытащила из кладовки старый матрас.
— И надо его в ванну загнать заодно, — пыхтя, предложила Туу-тикке, — воняет, как от дохлого.
Вдвоем операцию по транспортировке Снусмумрика вниз удалось успешно завершить. Филифьонка надеялась, что в тепле бельевой он пригреется и впадет в спячку по-настоящему, но Снусмумрик то и дело просыпался — то через день, то через три. На третий раз Филифьонка не выдержала и пригласила врача. Впрочем, тот подтвердил диагноз Туу-тикке.
— Это несостоятельность гибернации, в простонародье «шатун», — доктор Эклунд тщательно вытер руки.
Снусмумрик, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел на кровати, опустив голову и полуприкрыв глаза.
— Кормите его легкой, но калорийной пищей. Давайте витамины. Я еще весной говорил, что молодому человеку следует набрать вес.
— Это опасно, доктор?
— Не слишком, фру Фелис. Разве что бытовым травматизмом. В худшем случае он так промается до весны. Но, как правило, набрав положенную массу, «шатуны» крепко засыпают и более не беспокоят окружающих до первых лучей весеннего солнышка. Вам, кстати, я бы так же рекомендовал набрать пару кило к планируемой спячке. Выпишу вам рецепт. На витамины и снотворное. Можете давать, когда будет подолгу бродить, но снотворным старайтесь не злоупотреблять. Где-то раз в два-три дня ему придется пробуждаться для принятия пищи и отправления естественных надобностей, ибо должного замедления всех процессов при несостоятельности гибернации так и не происходит. И, да, на всякий случай я бы рекомендовал подстелить клеенку… Ах, милая моя, вы уверены, что вам все это надо? Поверьте, в больнице обеспечат вполне достойный уход.
— Нет-нет, все в порядке.
— Что ж, как знаете, как знаете. Счет выслать в конце месяца?
— Что вы, не утруждайтесь, я заплачу сейчас.
После визита врача и хорошей порции жирного куриного бульона Снусмумрик проспал почти четверо суток. А потом снегопады сменились ясной морозной погодой, и солнечный луч, пробившись сквозь ставни, снова его разбудил.
Проснувшись, Снусмумрик долго не мог понять, где это он очутился. Сначала подумал, что в больнице, но, осторожно приоткрыв дверь небольшой комнатушки и выглянув в коридор, он узнал дом Филифьонки и все вспомнил. Зевая и пошатываясь от слабости, дошел до кухни, и выпил разом пол-чайника. Умывшись холодной водой из-под крана, Снусмумрик немного очнулся и попытался разжечь плиту. Нешуточно хотелось есть. В ларе под окном он нашел холодную вареную курицу, и разом обглодал целую ножку. Съел бы всю, но стало неудобно. Мало того, что вломился в дом, развел на жалость и пристроился в тепле, так теперь еще и обожрешь. Деньги. Надо отдать Филифьонке то, что осталось от рекламного заработка. Это немного, но хоть что-то. Она же… Ох, она же опять вызывала врача. И кто-то был еще. А, ну да, Туу-тикке. Она помогала ему помыться. Они вдвоем с Филифьонкой. О, нет.
О да. Снова. Конечно, после своего «ледового похода» помыться-то ты не соизволил, сразу свалился в постель, и изговнил все что мог. Ну а где было мыться, в бочке у Туу-тикке?!
Снусмумрик тяжело поднялся и поплелся снова к плите. Ему надо обязательно чего-нибудь выпить. Хотя бы кофе.
Сидя за столом с чашкой кофе, Снусмумрик постепенно мрачнел все больше. Так, значит, он еще и «шатун». Вот подарочек-то. Нет, Фелис слишком добрая, она его, конечно, не выгонит, но к концу зимы проклянет тот день, когда ее впервые угораздило впустить его в дом. Шатун способен достать кого угодно. А еще и сраться и ссаться под себя. Какая прелесть. Был бы ты нормальным, собрал бы вещички и смылся.
Но, раз уж ты дегенерат, то постарайся сделать хоть что-то полезное, чтобы тебя ненароком не придушили во сне подушкой. А то ведь и у Филифьонки терпение не железное.
Он оглядел кухню. Убрать за собой. Кастрюля из-под каши — помыть. Дров в ящике на дне, принести из сарая.
У, холодина какая! А дрова-то не колоты. Зря она не запирает сарай, запросто обнесут. Закончив с мелкими делами на кухне, Снусмумрик тщательно потушил плиту, выпил еще стакан воды, и пошел искать свои вещи. Вытащив из потайного кармашка брюк деньги, он выложил их на стол, под сахарницу, и пошел спать.
— Что это, Снусмумрик?! — Филифьонка потрясла его за плечо. Посветила в лицо фонариком. Некоторое время Снусмумрик еще попритворялся спящим, а потом открыл глаза. — Что это?
— Деньги. То, что осталось от полученного за рекламу. Послушай, ты вызывала врача, ты с трудом платишь за уголь для печи. Я еще и обожру тебя с этим поганым "шатуном"… Возьми. Пожалуйста. - Снусмумрик сел и заставил себя посмотреть Филифьонке прямо в лицо. — Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя еще большим говнюком, чем я есть.
— Снусмумрик, ты же не виноват!
— О, еще как виноват. Сел тебе на шею и ноги свесил.
— В конце концов, я ее сама подставила.
— А я радостно запрыгнул. Как последний говнюк. Пожалуйста, возьми деньги, и пусти на хозяйство. Очень тебя прошу. Это… не плата за твою доброту, не думай. Это не оплатишь. Я просто…
— Чш-ш. Не надо, ладно? Все хорошо. Куплю на них угля. — Филифьонка сжала его предплечье. — Раз не спишь, пойдем, супа поедим.
— А я его днем не нашел.
— Кастрюля стояла в погребе, только ты туда не лезь спросонья, там ступеньки.
— Ну конечно, теперь я знаю, где ты держишь вкусняхи, и думаешь, я туда не сунусь?
— Будь благоразумен!
— Кто, я?! Х-ха!
— Сломаешь себе что-нибудь, сдам в больничку. Или отвезу к Туу-тикке в садовой тачке. Пусть она обольет тебя водой, когда придет Великая зимняя стужа, и скачи к едрене фене на ледяной лошади!
— Так вот где таилась погибель моя!
Последовав народной мудрости, высказанной Туу-тикке (что-то ни витамины, ни снотворное особо не помогали…), Филифьонка во время очередного похода на рынок приобрела изрядный кусок сала и каравай ржаного хлеба. Наблюдая за тем, как Снусмумрик, отрешенно глядя в окно, уминает толстенный бутерброд, Филифьонка подумала что, по крайней мере, с зубами у него полный порядок. Хоть здесь повезло, дантист бы ее точно разорил.
Народная мудрость ли сработала, или витамины наконец помогли, но, по мере того, как день становился все короче, а снег сыпал все гуще, Снусмумрик потихоньку утихомирился. Скоро солнце совсем перестало появляться над горизонтом, и потянулись тягучие предрождественские дни. Филифьонка ставила в школе традиционный музыкальный спектакль, разучивала с оркестром новые песенки к Рождеству (их уже стали потихоньку приглашать на разные зимние мероприятия), а вечерами вязала. Снусмумрик мирно спал, и даже репетиции оркестра в гостиной с последующим распитием глинтвейна его не будили. Готовить, наконец-то, можно было снова на одного. За исключением, конечно, рождественского печенья и кексов, которыми стоило запастись перед праздниками. Впрочем, в этом году ее как-то не особо тянуло на кулинарные подвиги. Все чаще Филифьонка предпочитала после работы забраться с ногами на диван, закутаться в плед и просто так и сидеть. Правда перед Рождеством она все-таки добралась до Туу-тикке. Филифьонка привезла коробку лучшего печенья для мышек-невидимок. Ведь именно их невыразимо нежная игра на флейте заставила ее влюбиться в инструмент… Она все хотела как-нибудь попробовать сыграть с ними, но боялась — все-таки ее флейта кажется какой-то слишком… грубо-материальной, что ли, по сравнению с их воздушными ноктюрнами…
Все это она в сотый раз излагала Туу-тикке, сидя в купальне за тарелкой ухи со стопочкой самогона. Одежда ее сушилась у печки, лыжи стояли в предбаннике.
— А как визитер твой, успокоился, наконец?
— Да, заснул, и крепко. Все как положено, температура снизилась, дыхание и сердцебиение уреженные, на шум и свет не реагирует. Настоящая нормальная спячка.
— А ты сама?
— Мне еще рано, отпуск в школе только с февраля…
— Я имею в виду: ты сама успокоилась?
Филифьонка смутилась. Туу-тикке явно намекала на что-то, о чем она сама не хотела думать.
— Да я не очень-то и волновалась… Шатун это не страшно.
— Я не про это. Ты же влюбилась в него, или перегорело уже?
— Да ну тебя. Ничего подобного. В смысле, я и не думала влюбляться. В парня моложе меня на десять лет, который только и думает о том, чтобы сбежать?
— Когда мы последний раз виделись, он думал только о том, куда бы пристроить свой зад. Он неплохой мужик, между прочим, без особого говна за душой. Да, уйдет, конечно, но будет возвращаться, и, по крайней мере, можно добиться от него, чтобы был честен. А что касаемо возраста, так не настолько и младше, а потом с таким прошлым год идет за два.
— Знаешь, Туу, я вообще не уверена, что мне нужно что-то подобное. Настолько близкие отношения. Все-таки в одиночестве и спокойнее, и надежнее…
— Как скажешь, — Туу-тикке посмотрела на стремительно краснеющую Филифьонку и подумала, что раз кто-то настроился врать себе до победного конца, вмешиваться не стоит.
Последние предрождественские дни дались Филифьонке с огромным трудом. Концерт в школе, игра на праздниках, всякие дурацкие чаепития — с родителями и учениками из школьного оркестра, в учительской, кутеж с друзьями-музыкантами… Все это уже не столько доставляло удовольствие, сколько выматывало и расстраивало. Особенно, конечно, празднование Рождества с другими учителями. Отвратительное занятие. Даже упаковывать для всех подарки и надписывать открытки — занятие, доставлявшее Филифьонке по сей день невинное удовольствие — давалось в тягость. Хотя, конечно, на открытки она хоть немного отвлеклась, с удовольствием решая, кому какую… А то в учительской наслушалась столько тонких и не очень гадостей в свой адрес, что волей-неволей почувствовала себя будто отравленной. Какие же все гадюки, а. И откуда слухи пошли?!
Рождество Филифьонка отпраздновала в компании Туу-тикке, они замечательно посидели дома, у камина, вкусно поели, приятно помолчали и довольные друг другом, разошлись, не дожидаясь утра. К счастью, от всяких там гафс с непременными визитами вежливости удалось отбиться. Сошли на нет и приглашения на разнообразные празднества, впрочем, они с оркестром за этот сезон уже неплохо подработали. За исход зимы теперь можно не опасаться, денег хватит точно, даже если ударят морозы.
