Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Снусмумрик сидел на крыльце и играл на губной гармошке, глядя на дождь. Филифьонка, завернувшись в плед, сидела рядом, прижавшись к его плечу. Говорить ни о чем не хотелось. Вчера, приехав домой, они весь вечер спорили, и переделывали план, и потом еще пол-ночи разговаривали у догорающего камина. И, кажется, наговорились. Филифьонка отпила остывающий кофе. Снусмумрику его запретили, так что, пожалуй, и ей надо бы отказаться, но сегодня — идти на занятия после бессонной ночи. Сегодня — можно. — Пойдем, — наконец сказал Снусмумрик. — А то опоздаешь. — Пора, — согласилась Филифьонка. — Может, все-таки останешься? Смотри, дождь какой, не хватало еще простудиться. — Не сахарный, не размокну. Мне будет спокойнее тебя проводить. И что дома делать?.. — Поспал бы. — Я в больнице на всю жизнь наспался. Пойдем! В полицейском участке Фил уже ждал Тофт. Снусмумрику он еле кивнул. Чего он так злится, интересно знать? Снусмумрик пошел отмечаться. Отдал справку из больницы. — Юханссон, зайдите к начальнику участка. С чего бы это вдруг. Снусмумрику стало нехорошо — вдруг Муми-тролль все-таки пошел в полицию?! — Садитесь, — коммандер Форсберг стоял у окна, заложив руки за спину. Снусмумрик осторожно присел на стул. Зачем его вызвали? Блумквисты? Муми-тролль? Старые партийные грехи?.. — Фру Викстрём потеряла работу, — начал Форсберг. — Да, — согласился Снусмумрик. Отрицать было бы глупо. — Вы лежали в больнице, и, по-видимому, теперь в долгах. — Не без этого. — И тоже потеряли работу. — Ну… — Баранки гну. Смотрите у меня, Юханссон, даже не думайте тут пошустрить! О. Ну начинается профилактика преступности. — На вас тут слишком многие пристально смотрят! Стоит хоть немного оступиться, хоть самую малость зайти за краешек — пеняйте на себя! — Да, начальник… Ни в коем случае. — Не ломайте мне тут комедию! Вы вроде собирались учиться водить? — Да, начальник, есть такое дело… — Вот и правильно. — Форсберг отправил ему по столу какую-то бумагу. — Направляю вас на курсы в Норфьярден. Там таких, как ты, бывших уголовников и бездельников, перевоспитывают. Учат трактор водить. — Форсберг оперся обеими руками на стол, и наклонился к Снусмумрику. — Бес-плат-но. Дают вам, чертям, профессию, чтобы вы не баловали, ясно?! А теперь бегом к Эклунду, за справкой, что можешь водить по состоянию здоровья. Ты, кстати, сможешь? — Смогу! — Ну то-то же. Только, смотри… — Фосберг посопел. — Там, знаешь, не санаторий… Публика так себе, опять же, сплошные ушлепки вроде тебя… Инструктора соответствующие. Если проблемы будут, не залупайся, а приходи и говори мне. Помни про УДО. Ну а если не потянешь… Смотри у меня, пакостить тут, барыжить, воровать по-мелкому, народ мутить и все такое — не позволю! А так, получишь права, и впрямь научишься трактор водить, может, еще и грузовик, сможешь устроиться куда-нибудь, на ферму, на склад на автопогрузчик, в портовый терминал тот же… И вот еще. Идите с женой в управу, и пишите прошение на пособие. Вы оба без работы. И на отсрочку подавайте, по больничным счетам. И по налогам. Если на месте не сидеть, как-нибудь выкрутитесь. — Спасибо. — Снусмумрик рассматривал повестку на курсы. Надо же… — Это вас фру Линдберг заставила? — Да причем здесь она-то! Все вам фру Линдберг. Мне может тоже ни разу не сдалось, чтобы у меня тут под носом бродил коммуняка-юксаре, без работы, весь в долгах, и закусившийся с Блумквистами, к тому же. Ходячий порох… — Так вам проще посадить меня тогда. — За что? — А то вы не придумаете, за что… Вон Блумквист-старший нам уже выдал, что я, дескать, бедняжечку спровоцировал… — Мало ли что он там выдал! Бессовестный. Я еще хотел бы знать, кто этому полудурку в руку нагайку вложил! И запомни, Юханссон, просто так я никого не сажаю, даже таких, как ты, но и спуску — не дам. — Ну да. Блумквистам все с рук сойдет, так ведь? — А ты заявление писал? — А смысл? Да ладно, командир… Спасибо вам за эти курсы, я и не знал, что такие есть. — Кто это тебе тут командир?! Еще б ты знал. Так, набор там уже есть, так что надо туда сразу поехать с повесткой и справкой от врача. Они уже скажут, когда приступать. Дрючат там жестко, но изволь держаться. Справишься? — Должен справиться. — А что вечерка твоя? Занимаешься? — Стараюсь. Задания делаю. — Хоть на один экзамен выйдешь к лету? — Может быть… — Если окончишь курсы и сдашь хотя бы пару экзаменов в вечерке, можно попробовать срок УДО пересмотреть. Типа ты активно перевоспитываешься. Женился, опять же… Снимут УДО, легче будет на работу устроиться. — Ясно. — Так, ну а теперь, с Блумквистами у тебя что? — У меня — ничего. Это у них ко мне претензии какие-то. — Ну и что за претензии? — Так это у них спросить надо. — Не беспокойся, спрошу. Что этот Эмиль от тебя хотел? — Ничего. Поиздеваться. Испугать. — А ты что? — А я не испугался. — Угу. А жене угрожали? — А вы как думаете? — Я думаю, ты наглеешь, Юханссон. — Простите… Но в самом деле! Я их не трогал! Этот Эмиль Блумквист… Он же… Сволочь конченая. И никто ничего с ним сделать не может! — Заявление ей надо было сразу писать! Посадить не посадили, но припугнули бы точно, и семья за ним присматривать бы по-другому стала… Снусмумрик поднял на полицейского глаза и тихо сказал: — Заявление писать, говорите?! И по каким кругам ада ей бы пройти пришлось?! Как бы вы все ее мучили?! После всего! Она и так… она и так чуть с собой не покончила. А вы! Заявление… Да что толку от этого заявления! Какой тут справедливости добьешься?! Одинокая учительница музыки против владельцев завода Блумквистов?! Не смешите. Полиция станет защищать? Таких дураков нет. Всё на их стороне: деньги, сила, власть, сплетни… Вон, стоило им пальцем шевельнуть, и все — ее жизнь под откос! Повезет, если живыми и целыми отсюда уйдем. Ладно, я, меня не жалко. А она?! За что?! За то, что богатенькому мальчику развлечься захотелось?! За то, что ему нравится людей мучить, нравится, чтобы его о пощаде просили, чтобы власть свою почувствовать! Коммуняки вам не нравятся?! А такие, как они, вам нравятся?! — Нет, Юханссон, не нравятся. Очень не нравятся. Поэтому я тебе и помогаю. Хотя ты мне, признаться, тоже очень не по душе. Но вот фру Викстрём… и правда, заслуживает… справедливости. Сядь. Снусмумрик обнаружил, что стоит, сжимая кулаки. Сел. Попытался дышать медленнее. Форсберг рассматривал его, стоя у стола и выпятив губу. — Телефоны вам доктор Эклунд передал? — Да. Спасибо. Извините, что на вас собак спустил. Вы на самом деле пытаетесь что-то сделать. — Звоните, не стесняйтесь. — Хорошо. — И если на курсах проблемы будут, тоже сообщай. — Понятно. — Все. Свободен. — Спасибо. Снусмумрик сидел на заборе и переживал. На площадке Фил в который раз пыталась выполнить разворот в ограниченном пространстве. Со «змейкой» она уже более или менее справлялась, а тут машина глохла, дергалась, и Тофту приходилось раз за разом подруливать. — Хорошо, фру Викстём. В следующий раз продолжим, — после того, как они в очередной раз заглохли, сказал изрядно утомившийся Тофт. — Простите, у меня никак не получается. — Ничего страшного. Вы здесь, чтобы научиться. — Огромное спасибо за занятие. Фил вылезла из машины. Руки аж тряслись. Нет, ей совершенно точно не справиться! Надо бросать эти глупости, пусть идет учится Снурре. Может, удастся просто перевести деньги за занятия с нее на него? Жаль, что у нас не одна фамилия. — Привет, — Снусмумрик соскочил с забора ей навстречу. — У тебя уже здорово выходит «змейка», ни одной шины не сшибла. — Но ты видел, да? Я, наверное, убила сцепление! Глохла, как дура! — Так ты же в первый раз. — Нет, не в первый! Я уже научилась переключать передачи! Снурре! Я не должна была глохнуть, но я опять бросала сцепление, и… Тут надо чтобы ноги и руки действовали вместе, а у меня как будто все по отдельности! Я сосредотачиваюсь на том, чтобы крутить руль, и забываю про сцепление и газ… — Ты их совершенно точно соберешь. Смотри. — он вытащил из кармана бумагу. — Это мне повестка на курсы. — Какие? — Наш полицейский участок направляет меня перевоспитываться. Я бесплатно буду учиться на права. Смогу водить трактор или грузовик. Если окончу, конечно. Сейчас надо зайти к доктору Эклунду, занесем ему мою выписку и заодно он мне справку напишет, что я могу водить. И надо ехать сразу в Норфьярден, со справкой и с повесткой, чтобы меня записали. Давай, я тебя домой провожу… — Вот еще! Я с тобой! — Охота тебе была мотаться на автобусах… — А что мне дома делать?! — Приготовить чего-нибудь вкусненькое, м-м? — То есть, по-твоему, мое место у плиты?! А еще коммунист! — Ты серьезно? — Шучу, дурак. Просто я по тебе соскучилась, пока ты валялся в больничке. И, раз тебя берут на эти курсы, надо что-то делать с одеждой, а в Норфьярдене есть секонд-хенд, и даже, я слышала, склад Армии спасения… — Зайдем в вечерку, они наверняка знают насчет склада. Вдвоем с Фил даже дорога на автобусе казалась не такой противной. А может, это потому, что больше не тошнило. Народа было пока не очень много, они устроились на заднем сидении, и было даже как-то уютно. Из-за дождя в салоне включили свет, Фил дремала, положив ему голову на плечо, а он смотрел поверх нее в окошко, на пробегающие мимо деревья, на весенний лес, на потеки дождя на стекле, редкие огоньки хуторов в просвете деревьев, а потом, когда они выехали на косу, на море — неспокойное, серое море в клоках пены… Как-то там капитан Свенссон на своем боте, выходит порыбачить? Снусмумрик вздохнул, перевел взгляд на Фил. Какие у нее синяки под глазами. Веки подернулись тонкой сеточкой сосудиков, и на виске тоже, просвечивает сквозь кожу и пух синяя венка… Наизнанку вывернусь, но дом ей сохраню. — Вы вовремя, у нас как раз завоз, — естественно, в вечерке знали о складе Армии спасения, и Берг даже позвонил каким-то своим знакомым оттуда, попросил помочь, и их ждали. — Списанная армейская форма. Не ношенная! Пока любые размеры есть. Снусмумрик и Филифьонка вышли оттуда не только полностью экипированные в хаки на все случаи жизни, но даже и сытые. Правда, пришлось вежливо выслушать небольшую лекцию на тему праведного и трезвого образа жизни, но в отместку Снусмумрик у них там поиграл на гитаре. И обучил местное население проникновенной блатной балладе. Расстались друзьями, одним словом. Филифьонка волокла рюкзак, полученный там же, с вещами, а Снусмумрик шел рядом налегке и стеснялся. — Слушай, ну надо было хоть как-то пополам поделить… — Отстань. — Что люди подумают… — Что ты паразит и захребетник. Переживешь. — Давай я хоть немного понесу! — Руки убрал! Филифьонка остановилась, вытерла пот со лба и пригладила волосы. — Снурре, твои стесняшки нам могут дороговато обойтись. Так что просто иди и молча мне сочувствуй, хорошо?! — Терпеть не могу военную форму… Зачем мы столько набрали… — Зато она зеленая. Как ты любишь. И ты теперь будешь похож на Че Гевару. Утешайся этим. — То есть мне бороду отпустить? — Она у тебя все равно не растет. — А вот и растет. — А вот и не растет. Эти жалкие кустики — не борода. — Если я не буду бриться… --…то будет похоже на то, что у тебя лишай. --…зато сэкономим… --…на моих нервах! Автобус! Беги, задержи! Как, оказывается, может быть здорово идти и нести рюкзак вдвоем за лямки, от автобуса, весенним вечером по темнеющему лесу, когда еще совсем чуть-чуть, и тебя ждет на кухне лампа под зеленым абажуром, и треск поленьев в плите, и закипающий чайник, и можно надежно запереть дверь, и сидеть вдвоем, глядя друг на друга, и болтать обо всем на свете, и забыть о том, что будет завтра, но и завтра ведь будет то же — та же лампа, и теплая плита, и распевающаяся ночная птица за темнеющим окном, и шорох елей под ветром… И так хорошо потом лежать у камина, и ни о чем не думать до самого утра… На следующий день они вдвоем пошли в парикмахерскую. Снусмумрику велели коротко постричься на курсах, в соответствии с правилами внутреннего распорядка, а Филифьонка решила подкоротить волосы в знак моральной поддержки, ну и в целях экономии. К тому же, она решилась надеть свои обновки, и теперь щеголяла в штанах и куртке военного образца. — Ну, мать, ты прям партизанка, — вздохнул Снусмумрик. — Сам такой. — У меня хотя бы шляпа гражданская. — Штафирка. — Филифьонка натянула кепи. — Я пацифист. — Что сегодня будем готовить? Я хочу сделать запеканку, манную, и супчик слизистый сварить. Пойдет? — Может, картофельную? — Ну давай картофельную, с белым соусом. И кисель сварю. — Здорово. — Какой ты смешной! — хихикнула Филифьонка. Снусмумрик взъерошил короткий ежик волос, покраснел и спешно нахлобучил шляпу. — Успел отвыкнуть уже, — буркнул он. — Как будто в тюрьме снова. Пока ты кататься будешь, я к Свенссону зайду. Может, есть какая-нибудь работа мне по силам… — Только смотри: ничего такого, ладно? — Что я, сам себе враг, что ли… — А то нет. Ладно. Не расстраивайся, волосы не зубы, отрастут, окончишь курсы эти, и снова будешь отращивать. Вот, я же не расстраиваюсь, — вздохнула Филифьонка и посмотрела на себя в зеркало, — хотя обкорнали меня тоже, как тифозную… В холл парикмахерской, где они стояли у зеркала, вошла фру Муми, с Муми-сыном за руку. — О, Снусмумрик, Филифьонка! Я вас сразу даже не узнала! Вы в поход собрались? Снусмумрик молча отвернулся. Филифьонка дернула его за рукав. — Здравствуй. — А я вот хочу немного челку подрезать, жутко отросла за спячку, прямо не могу, так мешает! А сына не с кем оставить. Мама еще спит. Так долго в этом году! Уже не знаю, как мне справляться со всем одной… Снорк постепенно замолчала, глядя на хмурых Филифьонку и Снусмумрика. — Что вы такие грустные?.. — робко спросила она. Они переглянулись. — Он ей, наверное, не сказал, — буркнул Снусмумрик, и быстро вышел на улицу. Филифьонка вздохнула. Бросил ее, гад. — Что-то случилось?.. — Меня только что уволили с работы, Снорк, — выбрала Филифьонка самую безопасную тему. Хотя ей до отвращения не хотелось иметь дело ни с кем из Муми-семейства, устраивать ссору нельзя. Если Муми-тролль разозлится, он еще вполне может пойти в полицию. — А-а… Ой, ну… Как же вы теперь? Наверное, продадите машину? Филифьонка втянула в себя воздух и с трудом сдержалась, чтобы не оскалиться. — Нет, наоборот. Я теперь буду работать в такси, — сказала она. — Вот получу права… — Ой! И ты не боишься?! Возить незнакомых людей, по ночам!.. — Нет, не боюсь. Вот, видишь, — Филифьонка одернула куртку, — теперь одеваюсь по-другому… — Ну да, очень необычно… — Серьги не нашлись? — Нет, представляешь! Я так переживаю! Мумик ведь подарил мне их на годовщину, я даже плакала! Ума не приложу, куда могла их задевать? — Ничего. Обязательно найдутся. Не переживай. Ну ладно, мне уже пора на занятия. — Пока-пока, заходите как-нибудь к нам! «Чтобы вы на нас еще что-нибудь, кроме проклятых твоих серег, повесили!» — Филифьонка выскочила на улицу, хлопнув дверью. Фру Муми посмотрела ей вслед. Нет, странные все-таки они со Снусмумриком оба. –…так что, ребята, музыка теперь наш единственный источник дохода. — Филифьонка с ногами сидела на диване, прижавшись к Снусмумрику, а тот одной рукой придерживал гитару, а другой ерошил ее обкорнанные волосы. — Леви, ты нам говори, пожалуйста, если что вдруг подвернется, если где оркестру нечего делать, а двоих готовы оплатить, дни рождения какие-нибудь, мелкие танцульки… Остальные музыканты рассредоточились по гостиной, Нюстрем, как всегда, держался поближе к еде, Йоси раскачивался на стуле, положив ногу в лангетке на другой, и сосредоточенно старался заставить всю эту конструкцию колебаться синхронно. — И что, это уже окончательно? — Линнея сделала глоток пива. — Йоси, ты не грохнешься? — Нет, — помотал головой Йосеф. Он почему-то чувствовал себя очень виноватым, глядя на свернувшуюся клубочком Филифьонку, и, к досаде Линнеи, почти не обращал внимания на нее. — Они же не могут тебя просто так уволить! Есть Трудовой кодекс, в конце концов! Чтобы уволить по статье, нужны выговоры… — Плевать, Йоси, — подняла голову Филифьонка. — Не стану я с ними говниться. Ясно же, что все равно своего добьются. Ивар, как обычно, сидел в сторонке и в общий разговор не вступал. — Ладно, короче, поищу вам что-нибудь такое на двоих, — кивнул Леви. — А пиво еще есть? Я покурю? — Леви! Здесь не кури! Снурре запретили, имей совесть! — вскинулась Филифьонка. — Ну ладно, ладно… — снифф неохотно ушел курить на крылечко. — Может, нам начать выступать как-нибудь… — Йосеф покрутил рукой в воздухе, — ну, по своей инициативе? На площади там в воскресенье… — Без меня, — фыркнула Линнеа. — Надо устроить благотворительный концерт, — решил Леви, возвращаясь. — Прямо у вас в саду. По сбору средств, ну я не знаю, на оплату лечения. Не важно. Можно будет притащить знакомых, в качестве платы брать пожертвования, только минимум какой-нибудь установить… — Ага, — хмыкнул Снусмумрик. — «Невесты льва». Входная плата — любая еда. Помню, в моем детстве Муми-тролли устроили представление во время наводнения… — он замолчал и уставился в стену. — Точно! — вскинулась Филифьонка. — Музыкальный спектакль! А что, мы в школе ставили… — А сцена, а звук, а реквизит? Да ну… — протянула Линнеа. — Допустим, можно позвонить кузине Нэлли, она работает в театре… — прикинула Филифьонка. — Та самая? — уточнил Снусмумрик с удивлением. — Да. Троюродная. Который ты, дорогой мой, сбросил тех подкидышей. Она чуть с ума не сошла, их пристраивая… — Хм. Мир тесен. Что с ними теперь, интересно. — Вот она приедет и тебе расскажет во всех подробностях. С многочисленными фотографиями. Если после полудня начать, к утру закончите. Она со всеми ними до сих пор на связи. Йосеф, опасно раскачивающийся на стуле, чуть было не завалился назад, с трудом выровнялся и с грохотом опустился в устойчивое положение. — Опера! — воскликнул он. — Точно! Делаем! А какая?.. — А что? — протянул Снусмумрик. — У нас даже и сюжет есть. О храбром рыцаре, прекрасной принцессе и ученике колдуна… — Безумие какое-то, — сказала Филифьонка. И они начали ставить оперу. Представление, само собой, готовили в страшной спешке, чтобы успеть к майским выходным. Филифьонка все свободное время бродила по дому, составляя тексты из обрывков известных либретто, что-то досочиняя на ходу, Снусмумрик прибегал с занятий на курсах и тут же выкладывал все то, что он сочинил за пол-дня терзаний в тракторе, потом после работы приходили остальные, наскоро ели — обычно Филифьонка варила большую кастрюлю картошки к селедке, а Снусмумрику — перловый суп, и они принимались репетировать. — Это безумие, — орала Филифьонка к ночи, размахивая исписанными листами, пока Снусмумрик с Леви ржали, валяясь на диване, а Йоси, игравший Храброго Рыцаря, прихрамывая, скакал вокруг них верхом на своей трости, вдохновенно декламируя матерные стихи, сочиненные только что этими двумя засранцами. — Вы можете побыть серьезными хотя бы пару часов! — А зачем, Фил?! — спрашивал Снусмумрик, и извлекал из губной гармошки адские звуки. — Мы же людей будем звать! И, тем не менее, чем ближе к назначенной дате, тем больше это безумие обретало форму и смысл. Сюжет перекроили уже не единожды. Йосеф полностью переключился на декорации и реквизит, а его место занял Берг — он хоть петь умел, и как раз подвернулся под руку, опрометчиво заглянув в разгар репетиции обсудить установку забора, да так и остался. За несколько дней до часа Х приехала кузина Нэлли с двумя чемоданами костюмов и мечей из папье-маше, и огромной хрустальной вазой в качестве подарка на свадьбу, пришла в ужас от всего происходящего и вызвонила их режиссера, Хольма. Явился эдакий утонченный хомса в черной водолазке с высоким горлом и больших очках, раскритиковал все в пух и прах, смешал всех с грязью и чуть не подрался со Снусмумриком, но потом они с мужиками выпили самогона тайком от зависших на кухне сестер-филифьонок, сошлись во взглядах на искусство, и оказалось, что Хольм вполне нормальный парень. Накануне в саду одновременно ставили забор, сколачивали лавки для гостей, и стойки для развешивания декораций. Йосеф и Ивар, как два человека, имеющих отношение к инженерному делу, пытались руководить этим процессом, постоянно натыкаясь на то, что Берг, будучи мало того, что учителем, так еще и завучем, давал работникам прямо противоположные указания, размахивая сценическим мечом, то есть практически не выходя из образа. Леви любовно оклеивал золотой бумагой ящик для сбора пожертвований. Нэлли на полу в гостиной писала большое объявление «Еду — туда, деньги — сюда», которое должно было дополнить основную афишу, где значилось, что входная плата — любая еда, но лучше — деньги. В общем, форменный бедлам. Фелисия с ужасом оглядывала разгром в своем саду, и вообще не понимала, в какой момент с ней случилось умственное затмение, и она дала на все это согласие. Снусмумрик успевал везде и поэтому мешал одновременно всем. Когда его в очередной раз прогнали, он обиделся и ушел в угол сада репетировать свою партию. И сочинил еще пару гениальных отрывков, которые немедленно надо было вставить, за что его уже чуть не побил режиссер Хольм (его имя в этом качестве как раз аккуратно вписывала в афишу Нэлли). В общем, все шло своим чередом. Во время генерального прогона на зрителя, в качестве которого выступали добровольцы, устанавливающие забор, Филифьонка, игравшая роль прекрасной Принцессы, щеголяла в брюках военного образца, майке и фартуке, так как одновременно пыталась приготовить на всех еды. И в качестве реквизита активно пользовалась половником. Поэтому когда на следующий день Снусмумрик уже на сцене увидел ее в костюме и гриме, то изумлен был не меньше всех остальных. Под нежную скрипичную тему, почти цельнотянутую из «Ромео и Джульетты», которая должна была сопровождать первую встречу романтических героев, на сцене появилась Филифьонка, в белом платье, в парике с длинными золотистыми локонами и грамотно накрашенная. По сюжету несчастный бродячий Подмастерье сапожника, увидавший в первый раз возлюбленную Храброго Рыцаря, которому как раз таки только что чистил сапоги, должен был онеметь от восторга. Впрочем, потом следовала короткая романтичная баллада под гитару. Получилось очень реалистично. Снусмумрик действительно на какое-то время замер с открытым ртом. Потому как он, конечно, считал Фил достаточно симпатичной, но вот чтобы она была прямо красивой… Но сейчас она была по-настоящему красивой. Вот сейчас вот, в саду, на фоне заката, в белом платье в пол, с цветами в длинных волосах, она была… Почему у них не было настоящей свадьбы, почему он не может ничего ей дать, почему… Она сейчас такая… какой должна была бы быть, если бы я мог ей… Небо, я и в армейских штанах и майке ее люблю, по-дурацки стриженной, но почему, почему, если она на самом деле — вот такая! Вообще, голос у Снусмумрика был сильно так себе, и петь он обычно не решался, но вот сейчас его довольно-таки шутливая баллада прозвучала с таким надрывом, что набившаяся в сад публика, кажется, прониклась. По крайней мере, люди отчетливо притихли, и даже слабой акустики хватало, чтобы слышно было всем. Дальше началась свистопляска накрученных общими усилиями приключений, с появлением Колдуна (Йосеф), Ведьмы (жена Ивара), путаницы с любовными зельями, Леви в роли Стражника, кривляющегося от всей души, и нечаянно таки двинувшего Снусмумрика изо всех сил по ребрам, Ивара в роли Смерти… Но и во второй раз им удалось заставить публику замереть: когда Принцессу, опоенную любовным зельем, уводил Храбрый Рыцарь, оказавшийся, на поверку, конечно же, изрядным гадом, а она металась от него обратно к Подмастерью, к которому ее влекло истинное, а не внушенное зельем чувство (да-да, в хитросплетениях сюжета зрителям разобраться было крайне нелегко…), Филифьонка так сыграла надрыв и смятение, что даже фру Линдберг промокнула платком глаза. А Снусмумрик, которого по сюжету должны были бросить в тюрьму и сжечь по обвинению в колдовстве (которое на самом деле творил, естественно, не он, а коварный Рыцарь), так вообще плакал по-настоящему. Потому что она была прекрасна. И он чувствовал себя так, как будто она действительно разрывается на части… И в конце, когда, наконец-то, все разрешилось, и хитроумная Принцесса подлила Храброму рыцарю в чашу любовное зелье, предназначавшееся ей самой, и тот сознался в обмане на волне внушенной зельем любви, и наконец-то, ко всеобщему ликованию, состоялась свадьба истинных героев… Снусмумрик с Филифьонкой обнимались и целовались так, как будто это и была их настоящая свадьба, и как будто они на самом деле чудом избежали страшной смерти, и как будто по-настоящему наконец победили козни врагов и силы зла… Потом им долго хлопали, и все выходили кланяться, и еще даже что-то пели, на бис, потом уже совсем стемнело, в саду горели развешанные на ветвях цветущих яблонь свечи в баночках из-под майонеза, на решетке, уложенной прямо на кирпичи, шипели на углях сосиски, за столом сидели уже только свои, хотя народу по-прежнему было еще слишком, слишком много… Но они с Филифьонкой ничего этого не замечали, как будто весь этот долгий, странный вечер видели только друг друга, с того самого момента, как она вышла в своем белом платье и замерла на краю импровизированной сцены, глядя на него. Как слова-то не забыли. А может, и забыли половину. Просто никто не заметил. Потому что — ну кому они нужны, эти слова. Фру Муми Снорк так просто рыдала вовсю. Это было так ужасно романтично! Конечно, сначала ей все это показалось лишь дурацкой самодеятельностью, как в школе, и было немного неловко смотреть на декорации, намалеванные на простынях, и любовное зелье из газировки в бутылочке из-под шампуня, и картонные доспехи, и она подумала, что Муми-тролль, который так не хотел идти, был, наверное, прав, и зря она настояла… Но потом вышла Филифьонка в настоящем театральном гриме, и Снусмумрик так изменился в лице! Как он на нее смотрел! Фру Муми снова заплакала. Она тоже хотела, чтобы на нее так смотрели, и чтобы все видели, что на нее так смотрят… Ах. Боже мой. Она задрала голову к небу, в котором зажигались первые звезды, а потом обвела взглядом сад. Гости разбрелись по разным углам, кто-то наигрывал грустную мелодию на аккордеоне, на бывшей сцене под нее медленно кружились двое — кажется, кто-то из музыкантов, еще в костюмах, Снусмумрик с Филифьонкой сидели вдвоем под аркой из цветов и фонариков, и вообще не замечали никого, артистичного вида хомса в очках в роговой оправе вел ироничную дискуссию с Мюмлой, ее муж что-то втолковывал братцу… Хемуль, игравший Рыцаря, вышел из кухни с ящиком пива, и какая-то другая филифьонка, в традиционном колпачке, весело засмеялась его шутке… — Будешь сосиску? — спросил ее Муми-тролль. — Горячая! И она его чуть не убила. Ну вот как так можно, когда все так пронзительно-печально вокруг, лезть со своими сосисками! — Ты видела Малышку Мю? Вот уж не думал, что она появится. Видела, какая у нее машина? Вон тот здоровенный черный джип. Говорит, специально под нее переделали. Фру Муми тяжко вздохнула. — Такой красивый вечер… — печально сказала она. — Да, здорово, — немного нервно признал Муми-тролль. Ему хотелось поскорее уйти, пока Снусмумрик с Филифьонкой ненароком не очнулись… Вот ведь, серьги спер он, а виноватым почему-то должен чувствовать себя я! — Поехали домой, холодно. — Как жалко, что Муми-мама этого не видела. У них сегодня, считай, была свадьба… — Наша все равно была лучше. Потому что настоящая. Фру Муми вздохнула. Она вот как-то уже не была в этом настолько уверена. — Они просто расписались в управе, и все, и Филифьонка в тот же день впала в спячку. — Да и вообще… Обычная самодеятельность, — недовольно буркнул Муми-тролль. — Так ты точно не будешь сосиску? — Нет, Мумик, — резче, чем хотела, ответила Снорк. — Доедай, и правда поедем. У меня уже хвост замерз. — Музыку и слова писал твой брат? — поинтересовался уже в машине у Мюмлы муж. — Да, — бросила она, глядя в окно. — Пригласи его как-нибудь к нам. Он талантливый. — Учти, будет денег просить. — Само собой. Очередной нищий гений. — Загнанный в угол, к тому же, и на УДО. — Ничего, отказывать я умею.