Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

Но и поспать не дали. — Слышь, юксаре, в сортир надо? — Окессон вернулся и тихонько постучал его носком сапога по ботинку. — Пока нет, — отозвался Снусмумрик из-под шляпы. — Нечем. — Ну, тогда сходи воды попить… — Тоже дело, — Снусмумрик зашевелился, сел. — Пойдем, хоть умоюсь… Хрен знает, сколько тут еще ждать. — Во-во. — Да брось ты, — вздохнул Снусмумрик, пока Окессон отстегивал его от кресла и защелкивал браслет себе на руке, — никуда я не побегу. Хотел бы, уже десять раз сбежал бы… — А мне не похрен, сбежишь ты или нет, юксаре? Главное, что я все по правилам делал. — Понятно… Ссать тоже вдвоем будем? — Не бойся, смеяться не стану. — Все вы так говорите, а потом начинается: да блин, юксаре, куда ты его прячешь, а когда встает, ты сознание не теряешь?.. — Ха-ха. Юморист. — Ну-ну, посмотрим, что ты потом скажешь… Снусмумрик сунул голову под струю воды, намочил волосы, умылся. Одной рукой было очень неудобно, да еще и от локтя прошивало, как электричеством, при неловком движении. — Слушай, ты, поаккуратнее плескайся тут, я уже весь мокрый, — Окессон брезгливо отряхнул китель. — Отстегни, будь человеком, никуда я не денусь. Отстегни, а то еще и обоссу. Ну куда я тут от тебя сныкаюсь? В унитаз сольюсь? Окессон задумался. — Ладно, один хрен, — он снял с себя наручник. — Дверь не закрывай. — Вот ты задолбал. Никуда я не денусь. Они вернулись в холл, и Окессон снова пристегнул его к поручню кресла наручниками. — Слушай, ну давай так, без браслетов, никуда я не сбегу. Тяжело так сидеть. — Будешь возникать, к ножке пристегну. — Сволочь. В травмпункт Фелис ворвалась, размахивая пакетом. Как бы она ни волновалась, и ни хотела побыстрее все узнать, но о еде не забыла, и в магазин заехала. Правда, оставила сдачу на кассе. Шляпка ее так и осталась валяться дома, одна пола блузки выбилась из-за пояса юбки. Туфли вообще очень мешали. Снусмумрик увидел ее, ахнул и рванулся навстречу, позабыв про наручник, так, что его даже бросило обратно в кресло, снова вскочил… Они обнялись. Снурре жмурился и кусал губы, судорожно прижимая ее к себе одной рукой, кривясь на бок из-за того, что длинны цепочки не хватало. Фелис обняла его в ответ, выпустила из рук пакет. Что-то звякнуло. — Йогурт… — горько выдохнула она. — Черт… Жрать-то хочется… Да благословит бог стекольщиков, делающих надежные бутылки для молочных продуктов! Они втиснулись в одно кресло, и теперь Снурре опустошал содержимое пакета, и пришел черед Окессона вздыхать и отворачиваться — Фил принесла булки, и плавленный сырок, и бутылку с йогуртом, запить, и даже завернутые в пергаментную бумажку несколько кусков вареной колбасы. — А лекарства? Лекарства ты принимал? Блин, мы висмут забыли! Ну хоть альмагель выпьешь… У тебя с собой должен быть. Снусмумрик мотнул головой в сторону Окессона, спешно дожевал колбасу. — Все у него. Все отобрали. Филифьонка протянула руку к Окессону. — Лекарства. — Откуда я знаю, что у вас там за таблетки такие, — проворчал он, — что в бутылку нолито… — Так этикетку прочитай! — оскалилась Филифьонка. — Буквы-то знаешь?! — Тебя врач посмотрел? — она гладила Снусмумрика, доедавшего остатки, по плечам. — Что за ожог? Что вообще случилось? — Ожог небольшой совсем. Врача ждем. Потом, Фил. Потом расскажу, — он покосился на Окессона. Фил кивнула. — Небо… Тебе очень больно?! — Не психуй. Все обошлось. — Он опять тебя избил?! — Потом расскажу, Фил. Все непросто. — Боже, боже, боже мой… — Да ну, Фил… Нормально все… — Когда тебя врач уже посмотрит?! — Когда очередь подойдет. — Разве нельзя побыстрее?! — С какой стати-то, я же не умираю… — О-о, ну ты как всегда, «я же не умираю»! Ладно. Сейчас съезжу тебе за обезболивающим. У меня тут где-то рецепт на тайленол, в кошельке… — Не надо, Фил, не уходи! Обойдусь, останься! Пока ты будешь ездить, меня уже вызовут! Побудь со мной… — Ладно. Ладно. Что ты цепляешься, как перед смертью… Еще насидимся. — Мне сейчас нужно. — Бедный… Тяжело, да?.. Сейчас, секунду, только очистки выброшу, — вздохнула Фил. — А то мухи налетят.       Она пошла в туалет, вытряхнула объедки в ведро, сполоснула бутылку из-под йогурта, завернула ее в пакет и сунула в сумку. Тщательно вымыла руки, посмотрела на себя в зеркало. Фыркнула, заправила блузку, попыталась пригладить торчащие в разные стороны волосы мокрыми руками. Чучело… Она умылась и вернулась обратно, уже чуть-чуть успокоившись. Они снова втиснулись вдвоем в одно кресло, и так и сидели в обнимку. Очень мешала пристегнутая рука, как только не приходилось ее выворачивать, чтобы хоть как-то устроиться. Свободной рукой Снурре гладил ее по спине, Фил уткнулась носом ему в темя… Наконец, Снусмумрик вздохнул и зашевелился. — Слушай, нога затекла совсем. Фелис с трудом поднялась. Села на освободившееся соседнее кресло. — Долго еще? — Хрен знает… — Снусмумрик потянулся, немного развернулся к ней. Достал из кармана гармошку. «Трали-вали, трали-вали, мы гуляли, танцевали, скоро пять…» Он огляделся. Народу вроде поубавилось, а из оставшихся никто не был против. По крайней мере, пока. «…одиноко по дороге мы бредем, устали ноги, дом искать…» Он опустил гармонику, вздохнул. Не то. — Дай мне, — Фил протянула руку. — На. — Наконец-то ты мне сыграла. Что это? Как называется? Такое красивое… — Классика. «Воздух». Или, если правильно — «Ария из оркестровой сюиты номер три», Иоганн Себастьян Бах. — Надо мне тоже разучить. — Можно на двоих. Я на флейте, ты на гитаре. Есть переложения. — На гитаре, наверное, не сыграю. Нот я не знаю… — Действительно. Безобразие. Год уже живем, а все руки никак не дойдут. — Филифьонка села прямо и полезла в сумочку за блокнотом и ручкой. — Это надо исправить немедленно. — Сейчас?! — А что? Надо же когда-то начинать?! — она начертила нотный стан. Вышло кривовато, но сойдет. — Вот смотри, это «до» первой октавы…       Они сидели на соседних креслах, склонившись друг к другу, Фил рисовала в блокноте, дула в губную гармошку, теребила его, Снусмумрик сначала откликался вяло, отмахивался, но потом начал понимать, увлекся, ожил, они перехватывали гармонику друг у друга… — Фил, я понял! Понял! Вот, смотри… — он наиграл мотив, потом взял у нее блокнот, Филифьонка его придержала, чтобы удобнее было писать одной рукой, — это получается вот так? — Ну почти, еще надо проставить дополнительные знаки, но, в общем, да… А что это? — Да так… Пока ничего. Это бы надо на гитаре сесть, попробовать подобрать. На гитаре и гармошке, сразу. — Можно на гитаре и флейте. Дай мне попробовать. Снусмумрик прислушался. — Нет, погоди, тут не так. — Он взял гармонику. — Ага. Поняла. Сыграй еще раз. Стоп. Дай, запишу. Мне нравится! Дальше… — Блин! Кончайте! — не выдержал Окессон. — И так тоскливо! Что это за вой?! Филифьонка со Снусмумриком уставились на него мрачно. — Этот вой, господин офицер Окессон, называется музыка, — чопорно осведомила его Филифьонка. — Нет, это вой! Тихо сидите, а то я вас… А то я вас, фру Викстём, вообще отсюда выгоню! — Права не имеете. Это мой муж. Я буду жаловаться. — Оставьте их, офицер. — тихая старушка с загипсованной рукой, все время сидевшая, уткнувшись в газету, похлопала Окессона по рукаву. — Супруги имеют право быть вместе везде, даже под сенью смертной. Лучше вот, — она покопалась в сумке и достала три небольших яблока. — Съешьте по яблоку, молодые люди. Окессон поперхнулся, буркнул что-то неразборчивое, но яблоко взял. — Спасибо! — Филифьонка расцвела от неожиданной поддержки. — Спасибо вам большое! — Вы давно женаты? Все еще держась со Снусмумриком за руку, она завела разговор со старушкой, через голову Окессона. Тот грыз яблоко, вздыхал, маялся, а потом встал и пошел гулять по холлу, изучая плакаты на стенах. Старушка пересела на его место. Снусмумрик еще какое-то время наигрывал что-то на гармошке, а потом уткнулся Фил в плечо, стиснув зубы. Кажется, он все. Фил обернулась к нему, прижалась, погладила по голове. Старушка деликатно замолчала. Когда пришла ее очередь, она отдала Фил свою газету.       Так они и сидели, обнимаясь через поручень кресла, Фил обмахивала бледного взмокшего Снусмумрика газетой, закрывала его от пробившегося в мутные окна косого вечернего солнца, потом закрывалась сама, потом солнце ушло, начало смеркаться, включили лампы… — Да сколько можно уже, — Снусмумрик поднял голову, посмотрел больными глазами на часы над дверью в кабинет. Окессон уже с полчаса как стоял прямо под дверью травматолога, подпирая стену, и бдительно охранял заветный вход от всех, кому только спросить, только подписать, всего на минуточку и все такое прочее. — Мы следующие, — сказал он. — Сейчас сдохну. — Водички принести тебе? — спросила Фил. — Да. Нет. Не уходи. — Ну вот, Габриэль. — Блумквист-старший повесил трубку телефона. — Я договорился. Завтра я потрачу свой законный день субботний, чтобы отвезти тебя на прием к психиатру. В клинику, где лечится Эмиль. Они любезно согласились тебя проконсультировать, не дожидаясь понедельника. Очень мило с их стороны, не так ли, Габриэль?.. Я задал тебе вопрос, Габриэль! — Я не буду говорить с врачом. — Будешь, Габриэль. Будешь. Даже не сомневайся. А не будешь говорить с врачом — пообщаешься с санитарами! Вполне возможно, их ты поймешь без слов! — Не имеешь права! — Никогда не путай, Габриэль. Никогда не путай — «не имеешь возможности» и «не имеешь права». Может быть, я и не имею права, но имею возможность. Но в данном случае, я имею и право, и возможность. Ты несовершеннолетний, а я твой законный представитель, так что я подпишу все бумаги, не сомневайся… — За что?! — За то разочарование, что ты мне причинил, Габриэль! А теперь иди, и продумай хорошенько, что ты будешь говорить психиатру. Учти, что молчание будет трактовано не в твою пользу. — Ты не посмеешь… — О-о. Еще как посмею. Даже не сомневайся. И не смей мне тыкать!       Габбе спустился к себе и рухнул на койку. Кошмар какой-то. Он вспомнил пустые глаза Эмиля после его последнего возвращения из клиники. Как тот первое время неуверенно, дрожащей рукой брал нож за столом, подолгу рассматривал приборы, прежде чем начать есть. Там, в клинике, не дают вилок и ножей. Только ложки. Стать таким недочеловеком?! Дрожащей, навечно испуганной тварью?! Они сломают волю, уничтожат разум, выбьют из меня — меня, сделают послушной марионеткой, тупым бюргером, не желающим знать ничего, кроме кормушки… Зачем тогда жить?! Как вообще можно позволить себе жить таким — неполноценным, безвольным, лишенным достоинства? — Коммандер Форсберг. Это Габриэль Блумквист. — Да, Габриэль? — Мне нужна ваша помощь. Срочно. Кажется, он даже не удивился. Хм. Ну что ж, старый, опытный полицейский… Чем его можно удивить, и впрямь? — Так. Есть возможность коротко объяснить, что случилось? — Отец завтра сдаст меня в психушку. А я не псих! Я дурак, наверное, но не псих, и я не знаю, к кому еще… Они там из меня сделают овоща, такого же, как Эмиль! Из дома мне не выбраться, отец охрану поставил, из заводских… Это телефон на кухне, меня выпустили поесть… В общем, неважно, коммандер Форсберг… Я не знаю, вы можете меня вытащить?!.. А я вам признание напишу. — Хорошо. Жди. Форсберг решил съездить за Габриэлем сам. К счастью, Блумквист-отец отправился в контору, и толком возразить Форсбергу, когда он категорично заявил, что Габриэль ему срочно необходим для повторного допроса, никто в доме не решился. — Ну что, Габбе. Попал ты в переплет, так? — они сидели в участке, в той же комнате, что и утром. — Да, коммандер Форсберг. Кажется, я попался. Я сдаюсь вам. — Давай, рассказывай все честно, с самого начала, а я подумаю, как тебя откосить от карательной психиатрии. — Только… Коммандер Форсберг… друзей я сдавать не буду. — Этого я от тебя и не требую. Но изволь быть честным. — …так кто, в итоге, заказал юксаре? Не под протокол, Габриэль. — Я не могу сказать. Правда. Закон позволяет мне не свидетельствовать в данном случае. — Вот как. Хорошо. Почему ты вдруг решил предупредить Юханссона? — Ну… вроде как я его подставил. Сказал, что дрался с ним, не хотел признаваться, что подрался с ребятами. Из-за этого… его и решили устранить. — Вот как. Я таки предполагаю, что ты у Юханссона травку брал, Габбе, и поэтому отец твой решил его убрать… — Кто сказал, что это мой отец был?! Да что-то папаша и не очень чесался, что я покуриваю! И потом, что мне, без юксаре не было у кого травы взять?! Вообще, я ее сам и не покупал обычно. Я бухло ребятам приносил, брал у матери. У нее до полна бухла хорошего припрятано всегда, а ей и так много! А травку… другие приносили. И не у сраного юксаре они ее брали, а в хороших местах, в городе… — То есть кто-то из тех твоих приятелей, у кого есть машина, мотался за травой в город… Можно подумать, у нас тут травы негде взять. — Да у нас говно всякое, а не трава! У кого брать?! Там же, где работяги затариваются? Наполовину с сеном перемешанную? Да щас. — Угу, угу… Хорошо. А теперь назови мне координаты клиники, в которую тебя собрался везти отец. Попробуем позвонить им и обсудить ситуацию. Дабы они знали, что полиция в курсе, пусть думают, что отец пытается откосить тебя по дурке. Тогда они побоятся тебя на ровном месте класть. Ну и закажем свою психиатрическую экспертизу по делу, благо у тебя в анализах там что-то высеяться должно… — Травка, что еще… — буркнул Габриэль. — Он другую клинику найдет. Не из пугливых. — Это все требует времени, Габбе. А времени у него нет, теперь, когда у нас есть признание, мы материалы в суд отправим быстро. В любом случае, у психиатра веди себя спокойно, напирай на то, что возраст согласия на мед.помощь — четырнадцать лет, настаивай на том, что лечение они могут начать только после оформления всех документов на недобровольное, и после решения суда. А главное, веди себя очень, очень спокойно, разговаривай дружелюбно и крайне вежливо, не огрызайся, сдерживай себя, даже когда будут провоцировать, особенно, когда станут провоцировать, подкалывать, издевки всякие начнутся. Шутить не пытайся лучше. — Коммандер Форсберг! — Даниэль Блумквист появился в участке гораздо быстрее, чем утром. — Я заинтригован. Что происходит? — Ничего особенного, господин Блумквист. Просто решил не откладывать дела на выходные… А тут кстати и Габриэль решил, что ему следует чистосердечно признаться. Так что мы ему оформим явку с повинной по эпизоду с незаконным проникновением… — Каким еще эпизодом?! — Ну когда он с неустановленными лицами залез в сад к Викстрём. Там и его след как раз остался, на целине, хороший такой, мы уже подошву сапога сняли, сравнили. И, вот еще, господин Блумквист… Не торопитесь к психиатру. Я связался с клиникой. Предупредил их. Что мы затребуем судебную экспертизу. Если в анализах получим положительный результат. И вообще, откосить по дурке… Плохой вариант, знаете ли, лучше закрытая судимость, чем репутация сумасшедшего… Блумквист-старший выдохнул сквозь зубы. — Удивительно, как вы ему доверяете, коммандер Форсберг! — Ну что ж, молодой человек оступился… хотя и не в первый раз… но одумался, решил исправиться… Надо доверять людям, господин Блумквист. — Да. Да. Точно. Доверять. Доверие — это очень важно. — Да, кстати. Тут вот еще один момент, господин Блумквист. Очень неприятный момент, знаете ли… Насчет этого юксаре, Юханссона. Хотел просто предупредить. Какие-то, видите ли, абсолютно нелепые слухи. Якобы вы с ним расправиться решили. Чужими руками. Нелепые, конечно, слухи, но вы же знаете наш народ, лишь бы языком молоть. Постараемся пресечь, конечно. Постараемся. Но обещать не могу. — Спасибо, коммандер Форсберг. Спасибо за предупреждение, не забуду. Не останусь в долгу за вашу неоценимую помощь. — Ну что вы. Не утруждайтесь, это всего лишь мои служебные обязанности.       Дома Даниэль Блумквист с Габбе даже разговаривать не стал. Вся эта история может стоить дорого. Неоправданно дорого. Значит, на этом этапе надо просто зафиксировать потери. — Хоканссон. Это Блумквист. Обстоятельства изменились. Свяжитесь с инструктором, все отмените, но деньги передайте, с извинениями. Скоро у меня для него будет другое задание. А с юксаре… с юксаре разберемся, но позже, пока надо притормозить. Отменять поездку в клинику Даниэль Блумквист все же не стал из принципа. Вез их шофер, отвлекаться было не на что, но отец с сыном мрачно молчали всю дорогу, не обменявшись и парой слов. Психиатрическая клиника, на удивление, не выглядела мрачным местом. Более того, сад был вообще даже каким-то по-летнему радостным, Эмиль, которого они застали за прополкой клумбы, был на удивление мирным и даже как-то поживее, чем обычно, без своего фирменного напряженного взгляда застывших слегка на выкате глаз, с удовольствием поводил их по саду, показал, где что… Еще чуть-чуть, и просто сам пойдешь сдаваться! Хуже того, Эмиль даже забредшую кошку, пришедшую потереться об ноги, как-то рассеяно погладил, и все. — Ты же ненавидишь кошек, Эмиль! — не выдержал Габби. — Да? А, ну да. Это другие кошки. — Они же птиц душат! — Эти не душат, эти сытые… Наверное. Отец наступил ему на ногу, но Габби не думал сдаваться. — Эмиль, я тут видел фру Викстрём… — А-а. — С мужем… — И как они? — Хорошо! — Ну и замечательно. Надо бы… Надо бы передать им мои извинения. Я что-то как-то слишком резко отреагировал… Сам не понимаю, почему. Габриэль задохнулся от смеси ужаса и восхищения, и хотел уже было задать очередной провокационный вопрос, но тут их позвали к врачу. Габбе сидел в приемной с компании шофера, и обливался потом, пока его отец разговаривал с психиатром. — Мы виделись с Эмилем, в саду. Поразительно! Совсем другой человек! Что с ним, доктор? — На этот раз ему, кажется, удалось подобрать удачную терапию… — Немного изменился, конечно, слегка заторможен, но, с другой стороны… — На мой взгляд так он существенно изменился. — Да. Да. Пожалуй, вы правы. Это электрошоки? — Да, мы сделали повторный курс, пятнадцать сеансов ЭСТ, и новое лекарство. Ну и, конечно, психологическая коррекция… — Удивительно. Итак, я побеспокоил вас по поводу своего младшего сына… Проблемы, знаете ли, сходные с тем, что было у Эмиля… Прошло не меньше получаса, прежде чем Габбе позвали. Психиатр при первом взгляде разочаровывал. Во-первых, это был хомса. Довольно-таки мелкий хомса, не старый, но уже немного лысоватый, с окладистой бородкой, в очках… Какой-то совсем не… не впечатляющий, он даже не носил костюма под халат, был в какой-то невнятной рубахе в клетку… Врач встал из-за стола, протянул ему руку, которую Габбе, помня наставления Форсберга, осторожно пожал. — Давайте сядем сюда, — психиатр предложил ему сесть в кресло у окна. Габби надолго замялся, не зная, какое из двух выбрать, ведь тут нельзя ошибаться! — Выбирайте любое, это не имеет значения, — подсказал психиатр. Габбе вспыхнул, плюхнулся в ближайшее, закинул ногу на ногу. Потом сел прямо, одернул брюки. — Что вас привело к врачу, Габриэль? — Отец. — Как вы думаете, почему он настоял на консультации? — Потому что я себя плохо веду. — И в чем заключается ваше плохое поведение? — Ну… Я плохо учусь, участвую в драках… Курил травку. Меня арестовали за вождение без прав… То есть, сначала у меня отняли права… — Отец говорил, вы водите мотоцикл? — Да, у меня был мотоцикл, но отец его отобрал, из-за моих… хулиганств. — М-м. То есть вы согласны с отцом в оценке своего поведения? — Ну… Да… наверное. — А почему вы так себя ведете? — Мне это нравится. — А в чем тогда проблема? — Отца не устраивает. Ну и проблемы с полицией. — То есть, если бы не проблемы с полицией, и неодобрение отца, вы бы не хотели ничего менять? — Да нет, зачем. Но, конечно, надо бы быть поосторожнее, не нарываться. Отец больше не хочет улаживать дела с полицией… — То есть вам бывает трудно сдержаться от необдуманных поступков, последствия которых причиняют вам вред? — Вроде того. — Как вам кажется, импульсивность может причинять вам неудобства в будущей жизни? — Ну… Да, наверное… Все-таки надо быть сдержанным. — Для чего? — Ну… это хорошее качество. Сдержанность. Мужское, достойное. Потом, наверное, быть сдержанным полезно, помогает справляться с разными… обстоятельствами. — Мужское? — Да. Женщины импульсивны, эмоциональны, несдержанны… А мужчины должны быть разумными, сдержанными, держать под контролем эмоции… — Хм. Интересная идея. — Все так считают. — Вы стараетесь быть сдержанным сейчас? — Мне не приходится прикладывать для этого усилий сейчас. Меня ничего не раздражает. — Но разве сама по себе ситуация обследования у психиатра не является тревожащей? Габбе замолк, обдумывая ответ. — Немного, — наконец, ответил он. — Немного да. Я понимаю, почему отец захотел, чтобы я поговорил с вами, но… Сам не считаю это необходимым, потому что… Я веду себя так, как веду, потому что этого хочу, а не потому, что не могу контролировать себя. — Вы показали неожиданно низкие результаты на экзаменах, Габриэль. Это больше всего встревожило вашего отца. — Если честно, это специально. Я мог бы лучше. Но отец хочет, чтобы я поступал на экономический факультет нашего университета, а я — не хочу. Пытался показать ему, что это не мое. — Может быть, просто сказать? — Я говорил ему тысячу раз! Он не хочет слушать! Он считает, что если я ему не подчиняюсь, то со мной что-то не так, потому что он решает все единственно правильным способом! Вот, даже к вам привел! Чтобы вы мне мозги вправили электрошоками, как Эмилю, и я бы стал таким же… послушным. — Возможно, ваши хулиганские поступки это тоже способ не быть послушным? Как и намеренно плохо сданные экзамены? — Да. Возможно, что так. — К тому же, тут отец потерпел неудачу, он не смог заставить вас поступать единственно правильным, известным ему способом… — Точно. Он не смог. И вот, привел сюда, чтобы вы меня заставили… — Вы думаете, это возможно? — Хотелось бы думать, что нет… Но я тут видел Эмиля. Он стал такой… гладенький и добренький! Это Эмиль-то, который с пеной у рта вздергивал кошек! — Вы при этом присутствовали. А вам было не жаль кошек? — Такая уж их судьба. — А Эмиля? — А его-то чего жалеть. Он даже не понимает, какой он жалкий чудик. Действительно считает себя паладином Света, на полном серьезе. И все ему подыгрывают! Ну, только вот с девушками у него никак, даже эта дурочка его бросила, уже после помолвки, хотя, казалось бы, училка, рада должна была быть, что приличный человек нашелся, тем более, смогла бы не работать, и жить нормально… — Вы действительно считаете, что жизнь с вашим кузеном, в том его состоянии, могла бы принести этой девушке удовлетворение? — Ну, смотря с чем сравнивать. Сейчас она вообще за юксаре на УДО замуж вышла. — Девушка не ищет легких путей. — Ага. Он еще хуже. Вообще ничтожество. Бродяга, безработный, отсидевший, даже школу не закончил. Обидно за Эмиля. — Поэтому вы их преследовали? Бывшую невесту Эмиля и ее нынешнего мужа? — Ну… да. Просто хотел их немного проучить. — Вы хотели, чтобы она вернулась к Эмилю? — Да нет, это бесполезно… Да и зачем. Просто хотел отомстить. — За Эмиля? — М-м. Ну да. — То есть, вам все-таки было его жалко, казалось, что он тяжело переживает ситуацию, и хотелось как-то отомстить за его горе? — Да нет, я его не жалел! Презирал! Просто это унизительно для него, а мой брат не должен подвергаться унижениям! Я хотел отомстить этой девице и юксаре за это унижение, для всей нашей семьи, для меня! — То есть вы хотели отомстить им за то, что они унизили вас посредством вашего брата. — Да, они еще и высмеяли его, целую пьесу про него сочинили и разыграли прямо у себя во дворе… — Вы очень дружили с кузеном? — Вообще-то не особо, он сильно старше, и всегда был чудным, хотя… Я у него книги брал, мы одно время любили читать одно и то же, сейчас я, конечно, уже другие книги читаю… А он все те же… Меня иногда отправляли к ним, к тетке под присмотр… — Когда ваша мать была не в состоянии о вас заботиться? — Да. Когда она много пила. А няню уже рассчитали. — Когда рассчитали няню? — Когда я пошел в школу. — А когда мать стала помногу выпивать? — Да она всегда пила, сколько я себя помню. Просто раньше нянька была, я ее и не особо видел… — Вы скучали по няне? — Почему я должен скучать по чужому человеку?! — Потому что она была вам не чужой. Она вас воспитывала с рождения… — Мне запрещали по ней скучать. Потому что она была чужой. — Но не для вас. Габриэль замолчал. — По вашему, это ненормально? — глухо сказал он. — По-моему, это жестоко, в одночасье отрывать маленького мальчика от той, кто воспитывал его как мать, и даже не позволять скучать по ней. — Все, что нас не убивает, делает нас сильнее. — Далеко не всегда. Иногда то, что нас не убивает, тем не менее, наносит нам серьезный ущерб. — Я не думаю, что это нанесло мне вред! Наоборот, я стал жестче! — Вы не тогда стали бояться темноты, Габриэль? — Нет! — Точно?.. Габбе снова замолчал. — Вас тогда еще отучали ее бояться, запирая в подвале… — И успешно отучили. — Да, темноты вы теперь не боитесь. — Да! — А чего боитесь? — Ничего я не боюсь! — Это не очень здорово. Нормальные люди многого боятся. Страх помогает нам оберегать себя от опасностей. — А я не хочу оберегать себя от опасностей! Я хочу идти им навстречу! Страх убивает разум, я хочу убить страх! — Для этого вы деретесь, причем часто с теми, кто явно сильнее вас, и открыто выступаете против закона… — Они не сильнее меня! — Как в том случае, когда вы заставили своих приятелей драться против целой толпы рабочих с завода, предварительно приведя рабочих в ярость своими речами, вашему другу сломали руку, охране завода пришлось вас спасать, довольно жестко разобравшись с рабочими, а отец потом с трудом смог договориться с лидерами профсоюза о компенсации ущерба, а одного из них даже пришлось запугать и добиться его осуждения, потому что он не шел на примирение? — Ну-у… Все не совсем так было… И мы тогда просто обдолбались перед дракой… И профы, вообще-то, сами на нас наехали… — Но вы заявились к ним на собрание. — Не то чтобы это было собрание, это уже была вечеринка после него… И вообще, мы к девушкам клеились. — В грубой форме. — Ну-у… Я же говорю, мы обдолбались сначала, чтобы не бояться. Так делать нельзя, я уже понял. — Да уж. Но, пожалуй, тут здоровый страх мог бы помочь вам вести себя более рационально? — Не страх, а разум. А я его отключил наркотой. Так делать нельзя. — Наверное, разумным было бы вовсе не провоцировать драку. — Ну, это скучно. Надо же как-то развлекаться. — Но вы подвергли опасности своих друзей, и, кажется, те тоже были не рады таким развлечениям… — Мы потом помирились с Руне, которому руку сломали, потому что это он принес ту гадость, что мы приняли… Сам виноват… — Дружба много значит для вас. — Если это настоящая дружба! — Что значит — настоящая? — Когда это не просто приятно потусить вместе, а разделять опасности… — …и мужественно преодолевать трудности, которые сам создаешь. — Хм. Жизнь без борьбы скучная и тягостная. — Тогда вы должны немного завидовать рабочим с завода, или юксаре, которого вы преследовали, ведь у них трудностей хватает… — Они сами виноваты! Не могут взять свою жизнь в свои руки, они не борцы, они сами выбрали быть жертвами! Юксаре этот вообще терпила… — Терпилой, кажется, называют потерпевшего на уголовном жаргоне. — Я другое имел в виду. Что он терпила по жизни, ничего не может, вообще… — Не то, что вы, да? — Ну, я. Я вот тоже, видите, попался. Вы же меня теперь, наверное, захотите вылечить, сломать, да? Чтобы я стал как все. Жил бы просто в свое удовольствие, и не доставлял проблем отцу? — Вы не упоминаете о матери. — А ей все пофиг! Нажрется опять, и все! — Она неоднократно предпринимала попытки вылечится… — Ну да, конечно! Она предпринимала! Это все слабая воля. Если бы она хотела прекратить пить, то давно бы прекратила! А так ее запихивают то в одну лечебницу, то в другую, она выходит, какое-то время держится, а потом все заново! Женский алкоголизм неизлечим. Она тоже… тоже больная, вообще, вся эта тема с сумасшествием по женской линии… Эмиль просто псих, мать алкоголичка… Брат мой тоже не очень, хотя… Я не знаю, так отец говорит, может, они просто поссорились. В смысле, средний брат, Александер. Старший брат, он как отец. — Почему по женской линии? Вы ведь с Эмилем кузены по отцу? — И по матери тоже. Они — братья, и женились на сестрах. Так нельзя, вообще, но они так сделали. Дядя умер от тромбоза, отец — нормальный, а мать… Так что, получается, по женской. Ну что, скажете, что мне надо лечиться? — Проблемы, конечно, у вас есть. Но лекарств от ваших проблем пока не существует, Габриэль. Но вам надо посещать психолога. Ваша картина мира существенно искажена, но не оторвана от реальности, как у Эмиля. А ваше злоупотребление психоактивными веществами, хотя и вызывает тревогу в виду алкоголизма у матери, пока не носит систематического характера, и, по сути, является свидетельством отчаяния и распущенности, а не зависимости. — Отец будет вам недоволен. Он хотел, чтобы вы меня лечили, как Эмиля. Электрошоками. — С его недовольством я как-нибудь справлюсь. — Это коммандер Форсберг вас вчера напугал, да? — Мы имели беседу с коммандером Форсбергом, и он показался мне действительно озабоченным вашими проблемами, Габриэль. И, кажется, он считает вашего отца опасным человеком, способным оказывать серьезное давление на других. Думаю, на самом деле, вам нелегко, Габриэль. И, если вдруг у вас возникнет отчаянная нужда, мы сможем предоставить вам бесплатное место в коммуне, где оказывают поддержку людям в трудной ситуации… — Ну спасибо! Оказаться среди психов и неудачников, которые даже не могут заработать себе на жизнь?! Если что, я справлюсь сам! — Что ж, будем все вместе на это надеяться. Пригласите, пожалуйста, вашего отца, я озвучу ему результаты нашей беседы. — Только про коммуну ему не говорите. Он рассвирепеет. — Это было предложение для вас, Габриэль. Не для вашего отца. Ему, пожалуй, не стоит вообще знать об этом. — Да уж. Блумквист в приюте для бездомных психов — да он с ума сойдет от ярости.       Вся эта история с каждым часом нравилась ему все меньше. Мутный юксаре, дурной малолетка Блумквист, его папаша, старый хищный лис, наркотики, текущие рекой, но самое главное — полицейский, инструктор Полссон, берущий деньги за бандитские разборки… Какая гниль. Здесь, можно сказать, у меня под носом. И ведь чужая территория. Так просто не залезешь. Да и надо знать, в курсе ли Сандберг, и насколько он вовлечен… — Тофт. На пару слов. — Коммандер Форсберг подошел к темному окну. Вот засиделись-то, в пятницу, вечером! — Вот что, Тофт. Пора тебе немного сменить специализацию. Скажи мне, пожалуйста, ты никогда не хотел научиться водить трактор? — Трактор, коммандер Форсберг? — в ужасе спросил Тофт. — Нет! Да зачем мне… — Сейчас объясню.