Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      

Меж тем, Форсберг с Колином вовсе не собирались нарушать закон. Ну разве что самую малость. Заехав за Руне Съёгерном и его отцом, они отправились к профессору Халльстрёму.       Руне воспринимал всю эту мутотень как досадную, но необходимую процедуру, не более того. Ясное дело, из них вытрясут деньги, и, наверняка, немалые. Но что уж тут поделать. Лучше пустой кошелек (отцовский), чем переломанные кости (мои). Так что он смирился со своей участью, тщательно оделся, приготовился быть вежливым и демонстрировать раскаяние. Унижаться перед какими-то хомсами, которым удалось выбиться в люди, ну надо же! Но вообще, если их даже Габбе боится — а он ведь совсем не трус, — то очевидно, что залупаться не стоит. Так что в машине Руне вел себя скромно, и по большей части молчал. Но, правда, припрятал в карман косячок — расслабиться на обратном пути. Уж наверняка удастся уломать папика заехать по дороге в какую-нибудь закусочную, смыться там в сортир и быстренько сделать пару-тройку затяжечек. Благо мать с ними не поехала. С ней-то не забалуешь. В машине Руне с неудовольствием узнал, что неприятную процедуру придется повторить ещё раз: папик договаривался с копами, когда идти извиняться к Юханссонам. Перед поганым юксаре и его анемичной женушкой. Ну, юксаре, наверное, тоже стоит опасаться, мало ли, на что он способен, так что… Ничего, переживу как-нибудь. Руне не был склонен подолгу унывать. По крайней мере, если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. По-настоящему поджал хвост Руне только в самом конце, когда машина уже ехала по подъездной дорожке к дому. Ну ничего себе особняк! Покруче, чем у Блумквистов! На чём же это хомса сумел так подняться?! Дверь им открыла горничная, приняла пальто и скрылась в глубине дома. Руне оставили сидеть в прихожей под присмотром Колина, а Форсберг и старший Съёгерн пошли в кабинет к профессору. — Ну что, чуешь, чем дело пахнет? — усмехнулся Колин. — Керосином… — буркнул Руне. Ему стало как-то неуютненько, пока он разглядывал широкую лестницу, ведущую на второй этаж, огромную люстру, свисающую с потолка, и здоровенную картину на стене. Кажется, она была даже из каких-то известных. Копия, наверное. А вдруг нет?! — …как видите, в деньгах мы не нуждаемся. Да и машина не моя. Съёгерн-старший заерзал. — Конечно, конечно, профессор, я не хотел вас задеть… Но Руне действительно раскаивается и искренне хочет попросить прощения, он осознал, насколько недопустимым, грубым, да и что там, опасным было его поведение! — Тем не менее, преступление не должно оставаться без наказания. — Я его обязательно накажу! --…и, хотя я категорически не приемлю насилия… Съёгерн горячо уверил профессора, что и он тоже. Халльстрём тяжело вздохнул. Была у него одна слабость, весьма обременительная для того, кто преподает, — он терпеть не мог идиотов. А Съёгерны, прямо скажем, были из них. — Моя дочь согласилась выслушать вас. Решение будет зависеть от нее. Съёгерн рассыпался в благодарностях. Они перешли в парадную гостиную, и тут притих даже папаша Съёгерн. Он-то сразу оценил, во сколько примерно встанет подобная обстановочка, и то, что на стенах — подлинники. Да, такому нанять парочку профессиональных головорезов — как нечего делать, так, строка в ежемесячном бюджете. Придется серьезно поговорить с отцом Хенрика. Мужчины расселись, под конвоем Колина зашел Руне, встал посреди, как на лобном месте, поймал взгляд отца и скромно потупился. Наконец, вошла и Альва в сопровождении матери. Видно было, что и сцену своего появления, и костюм она продумала весьма тщательно. И, надо сказать, на Руне они произвели впечатление: бедняга аж рот открыл и на некоторое время впал в ступор. Медленно, но верно в его голову начало пробиваться осознание, что же он натворил. И то, что таких денег, чтобы откупиться, еще, пожалуй, и не напечатали. Руне бросил еще один взгляд на Альву, и стал заливаться багровой краской. Мысль о том, что это вот ей он жопу показывал, теперь казалась просто невыносимой. Кощунственной. Это примерно как бросаться какашками в ангела. Сразу чувствуешь себя… просто ублюдком недоразвитым каким-то. Напрочь позабыв отрепетированный дома гладкий текст, Руне, заикаясь, краснея и временами переходя на невнятное бормотание, начал извиняться. Ему на самом деле стало вдруг очень, очень стыдно, и чувствовал он себя какой-то грязной вонючей скотиной, вломившейся в собор. Под конец он даже пустил слезу — и это было вполне искренне. Альва, вначале самую малость напряженная, приняла его извинения милостиво. В общем, этот гаденыш явно чувствовал себя приниженным — а это было именно то, что ей нужно. Так что Руне она от всей души простила. В конце концов, обижаться на такого… Пф-ф. Ну кто на таких обижается. Она вздохнула с облегчением. Душевное равновесие, пошатнувшееся было после того происшествия, было восстановлено. Наполовину. Ведь есть же еще и другой. Этот — явно не главарь. Номер два, ведомый. И это не Руне забрался тогда на капот. Жестокая Альва, тем не менее, заставила Руне рассказать, как всё было, шаг за шагом — и Руне честно рассказал. Колин всё записывал в блокнот. Наконец, экзекуция закончилась, Альва с матерью ушли, Руне, размазывая по лицу слезы, рухнул на диванчик рядом с отцом, тот погладил его по голове, приобнял за плечи… — А теперь пойдемте, обсудим компенсацию, господа. — Халльстрём поднялся со своего места. Мужчины, вместе с Колином, вышли. Руне отец сделал знак оставаться на месте. — Понимаю ваше возмущение, теперь, когда и мне видна вся картина, то… — начал было Съёгерн, — возможно, — он сглотнул, — пятьдесят тысяч… — О деньгах речь не идет, — припечатал Халльстрём. Съёгерн испуганно замолчал. — Руне правда раскаялся… — всё же тихо сказал он. — Да. Я вижу, — согласился Халльстрём, — и это следует закрепить. Колин ухмыльнулся. Форсберг слегка нахмурился. Съёгерн открыл было рот, но Халльстрём поднял руку, призывая его к молчанию. — Как я уже говорил, я категорически против насилия. И немного ознакомился с темой осуществления наказаний, изучил нашу пенитенциарную систему, и опыты перевоспитания и ресоциализации преступников. И пришел к выводу, что существующая система в целом несостоятельна в плане исправления преступников.       Колин хотел было возразить, что вот у них на учкомбинате, например, они как мухи перевоспитывались, но вспомнил про Полссона, и примолк. Да и Габбе того же перевоспитали прям по самое немогу. — Так что я не настаиваю и на том, чтобы дать делу законный ход. Простите, коммандер Форсберг. Но, тем не менее, есть преступление — а оно, надо все же подчеркнуть, заключается в систематическом хулиганстве со всё нарастающей жестокостью и социальной опасностью, — должно быть и наказание. К тому же, судя по сумме, что вы предложили, господин Съёгерн, мое решение вас не разорит. Итак. Руне должен будет посещать выбранного мною психоаналитика в Умео не менее года, с определенной после консультации психоаналитиком частотой. А вы, господин Съёгерн, будете оплачивать это недешевое удовольствие, что послужит наказанием вам за упущения в воспитании. — Я согласен, — выдохнул Съёгерн. — Что ж, тогда в понедельник вечером, к девятнадцати часам, вы подъедете с сыном по указанному здесь адресу, — Халльстрём протянул визитку, — и заключите договоренность с профессором Эдлером. Мне пришлось лично попросить его взять Руне в терапию сейчас, потому как лист ожидания у него весьма велик. Оплачивать сессии вы будете вперед за месяц. За пропущенные сессии по любой, даже самой уважительной, причине деньги возвращаться не будут. Таким образом вы, герр Съёгерн, будете лично заинтересованы в том, чтобы Руне действительно посещал занятия и не выбрасывал ваши — и немалые! — деньги на ветер. Иначе… — Халльстрём перевел взгляд на Форсберга, — присутствующие здесь господа из полиции всё слышали, и Альва напишет заявление. — Да-да. Я понял, — мелко закивал Съёгерн, — конечно, конечно! — Я верю, что это принесет вашему сыну, а возможно, и вам, истинную пользу. — Конечно, конечно… — А теперь пойдемте немного перекусим.       В это время Альва и Руне раскуривали на двоих принесенный им косяк и страшно хохотали за гаражом. Конечно, Альва не могла удержаться от того, чтобы не оценить произведенное ей впечатление, и, стоило взрослым уйти, ускользнула от матери и сестер и бросилась обратно в гостиную. Руне сидел, свесив голову, хлюпал носом, и вытирал слезы и сопли выданным папой платком. — Ой, ну, можно подумать, ты и впрямь так расстроился, — хихикнула Альва и села рядом. Руне посмотрел на нее с каким-то испугом. Но если полчаса назад у нее над головой разве что только нимб не светился, то теперь Альва выглядела вполне себе по-земному. Хотя и очень, очень симпатичной. — Ну рассказывай, как ты дошел до жизни такой? — смеясь, спросила она. — У тебя что, совсем с девушками плохо, раз ты ловишь на дороге незнакомок, чтобы им письку показать? Руне покраснел и робко улыбнулся. — У нас в гимназии классы раздельные, — пробормотал он, — это Хенрик всё придумал… — А не Габбе? — Не-а, Габбе бы девушку не позволил… Он там всякой дурью увлекался, рыцарями и всем таким… — А-а, так он был Артур, а вы — рыцари Круглого стола? А ты кто, Ланселот или Персиваль? — Нет, он больше всякими Лоэнгрином, Зигфридом, Нибелунгами и все такое… — Понятно. Значит, вы дрочили на нацистов… — посуровела Альва. — Чего сразу нацистов?! Я не нацик! Я вообще снорк наполовину. Ну то есть на четверть. — Ага, не нацист, сразу начал кровь высчитывать и хвосты мерить! — Я ничем таким не увлекался. Это Блумквист! Это они с нацистами сотрудничали! — А твой отец разве не на Блумквистов работает? — Нет, он в порту главный бухгалтер. — А у Хенрика? — У него папка в администрации сидит. — А где вы познакомились тогда все? — Мы одноклассники. Габбе с Хенриком с начальных классов всё дрались, они там были два главных хулигана и соперника, а потом как-то на гимназистов наехали старшие ребята из училища, побили нас всех, но Габбе с Хенриком спина к спине дрались, и подружились… Ну то есть Габбе потом его в очередной раз побил, и тот смирился. Габбе вообще мощный был, он нам даже вдвоем навешать мог, если мы вдруг с Хенриком объединялись. Но я вообще не часто против него выступал-то, он меня от Хенрика всё больше защищал… Тому постоянно надо было до кого-нибудь докопаться. — То есть Габбе был самым сильным, Хенрик — самым злобным, а ты — самым умным? — Нет, ну что ты… Вы… — Да ладно, брось, можно на «ты». Так, ну хорошо, значит, они два бойца, а ты трусишка и не гений. А тебя за что тогда в компанию приняли? — Да я все пытался к ним промылиться, но они меня не очень-то привечали. А потом я им травки как-то подогнал. Габбе курнул, и его проперло, расслабило вообще! Ну он и смилостивился. — Ого. Вы еще и планокуры. — Ну… так, иногда… ты-то не пробовала, конечно, но в чистой травке, на самом деле, ничего плохого-то и нет… Альва рассмеялась. — С чего ты взял, что не пробовала? Ну конечно, ничего плохого, сначала накурятся до одури, а потом бедных-несчастных хомс с дороги сшибают! — Извини, правда… Мы действительно сильно виноваты… Ну и потом, конечно, это вообще свинство было. Напугали, да? — Мне страшно было, когда с дороги летела, думала, всё, сейчас перевернемся, или в дерево! А уж когда вы там выделываться стали, просто противно. Тоже мне, как будто там было, на что смотреть! Две маленькие, сморщенные от холода пиписьки, — фыркнула Альва, и, глянув на вытянувшуюся рожу Руне, засмеялась. — Так что насчет травы? Ты меня хотел просветить, или, может, угостить? Или у меня выпросить косячок? — У меня с собой есть! — снова оскорбился Руне. — То есть ты двух полицейских не испугался. — А что они, меня обыскивать, что ли, полезут? А полезли б, так скинул бы… — Ну ты даешь! Действительно глупый. Ладно, дурачина, пойдем, раскурим, — Альва вскочила и потянула Руне за собой. Таким образом, к ужину молодежь вернулась весьма оживленной, а известие о посещении психолога Руне воспринял с полным благодушием. Ну, подумаешь, испугали. К тому же, законный повод мотаться в город вечерком. Он даже попытался пригласить Альву как-нибудь куда-нибудь, типа в кафе, но та, конечно, только рассмеялась в ответ. — Как с гуся вода, а, — проворчал Колин, когда легкий фуршет у Халльстрёмов закончился, и они стали собираться в обратный путь. — По-моему, он накурился, к тому же. — Ну ничего. Получит своё потом, на приеме у психолога, — пожал плечами Форсберг. — Конечно. По жопе-то оно надежнее было бы. Доходчивее. «Я против насилия», надо же! — Через карман дойдет. У этого мозгоправа ценник атомный. К тому же он, — Форсберг ухмыльнулся, — юксаре. — Хех! Вот так штука! А у этого Халльстрёма с юмором все в порядке. Откуда, кстати, такое богатство у мужика, неужто наследство? У хомсы-то? — Нет, он ученый из первой сотни. Разработал пару штук каких-то для химпромышленности, у него патенты такие компании выкупали, как «Байер», за миллионы. Премии всякие получает. — Да-а… Хорошо умным-то быть. А чего в Столицу не уехал? — Не хочет. Здесь родился, здесь и пригодился. — Мудро, — вздохнул Колин. — Здесь он один такой. Поди на руках носят. — Да по-моему сам Халльстрём ни за деньгами, ни за отличиями не гоняется. Делает свое дело, а они его сами находят. — Всем бы так, — вздохнул Колин. — А то свое дело многие исправно делают, а вот деньги что-то не всех находят. — Ну, кто-то завоевывает кубки, а кто-то гравирует на них имена победителей. И не факт, кто счастливее. — Не факт, не факт… Закуски в доме Халльстрёмов, конечно, были очень изящными, но не сказать чтоб сытными. Поэтому когда Руне заныл в машине, что хочет есть, пить и писать, то даже Форсберг сильно не сопротивлялся. Они завернули на заправку и дружно ринулись в закусочную, съесть чего-нибудь попроще и понажористее. Пока несли заказ — фрикадельки и жареную картошку, Руне смылся в сортир. Но не тут-то было — Колин немедленно поднялся и пошел за ним. — Давай, выбрасывай. — Чего выбрасывать, нет у меня ничего! — То, что ты там в кулачок зажал, торчок сраный. — Ничего я не зажал! — Отцу своему будешь рассказывать, а я тебе сейчас по жопе-то надаю! — Колин приподнял Руне за воротник и тряхнул. Руне со вздохом выкинул окурок, в котором еще оставалось, наверное, на затяжечку, в писсуар. — Обдолбыш. Зря Халлстём отказался, надо было тебя все-таки выдрать, как сидорову козу. — Колин поставил засранца на место. — Давай, делай то, за чем пришел. — Что, прям при вас? — А что, ты ни разу с другим мужиком рядом не ссал?! — Колин расстегнул ширинку и показал ему пример. — Как машину Хольма поливать, так это ты не стеснялся. Руне со вздохом тоже принялся за дело. — Альва сказала, что у меня маленький… — грустно сказал он, опустив глаза. — Это потому что ты всякой дрянью закидываешься. Завязывай с этим делом, а то вообще усохнет. — А этот Хольм… К нему тоже ехать придется? Он с отца деньги за машину слупит? — Он отказался с вами разговаривать. А ремонт машины страховая оплатит. — А Габбе меня насчет него предупреждал, или насчет профессора?.. — Ты хоть спасибо-то Габбе сказал, что он тебя, предателя, предупредил? — Чего сразу предателя? Мне отец запретил… — Ну конечно, а то ты не кладешь с прикладом на отцовские запреты, утырок. — Габбе нас заложил… — Это ты Хенрика своего слил с потрохами сегодня. А Габбе как раз на допросах кровью харкал, а вас не выдал, а ты, сучонок, даже на суд к нему не пришел. Этот Хенрик хоть пару раз явился его прикрыть на комбинат, а ты… — Колин махнул рукой и пошел к раковине. — Руки помыть не забудь, чмо.       Домой Колин вернулся в двенадцатом часу в сильной задумчивости. — Ты позвонить мог?! — зашипела Ингрид, убедившись, что с ним всё в порядке, — ты хоть понимаешь, как я волновалась?! — Чего такого-то, я по работе ездил, — буркнул Колин. Всё же он чувствовал себя немного виноватым. И правда, что стоило вспомнить и звякнуть от Халльстрёмов? — По работе! А какая у тебя работа, ты не понимаешь! Может, тебя там убивали, по работе! — Да брось. У нас тут ничего такого не бывает. От силы по морде съездят, и то спьяну. — Конечно! Вон Полссона зарезали же! — Так то Полссон. — Но ведь бывает, значит?! — Слушай, отстань, а! Мне завтра на сутки, вообще! — А как же кино? — тут же расстроилась Ингрид. — Может, отпросишься на пару часов?.. — Ага, и вместо меня Форсберг подежурит. А я ему леденцов куплю. Йосефа возьми. — А что такого, все равно он на работу ходит по субботам! Вот ты вообще обо мне не думаешь, а я сижу тут, с ума схожу! — У Фил что ли, научилась? — Не ори, услышат… — И чо? — Через плечо! Ешь давай, и спать. Умывайся и чисти зубы здесь, а то весь дом перебудишь. — Раскомандовалась… — Поговори мне еще! Колин долго не мог заснуть. Сегодняшний визит к профессору все никак не шел у него из головы. Как ни странно, внутри себя он ещё мог смириться с тем, что негодяи порой бывают жутко богатыми, но не с тем, что и честный человек тоже может разбогатеть. Вот это в его картину мира ну никак не укладывалось. Наконец Колин более или менее успокоил себя тем, что Халльстрём, наверное, какой-нибудь уж совсем чертов гений, и вообще редкое, если не единичное, исключение. Так что когда Ингрид в очередной раз лягнула его за то, что он ворочается, вздыхает и мешает ей спать, Колин притих и начал считать овец. Но залить несправедливость хорошеньким стаканчиком водки хотелось мучительно. Вот сейчас бы выпил и отрубился, а тут мучайся. Сволочной мир. Опять же, в доме спиртного нет. Само собой, он знал пару мест в округе, где можно раздобыть выпивку в любое время дня и ночи, но это значит одеваться, выводить машину… Но ведь не может быть, чтобы совсем в доме ничего не было! Уж какая-нибудь чертова валерьянка или боярышник на спирту же есть! Сердечные капли Фил какие-нибудь! Колин не выдержал, встал и спустился на кухню, и принялся методично обшаривать шкафчики. — Ты чего творишь? — поинтересовался у него Снурре, застав за попыткой вскрыть запертый на ключ кухонный шкаф. — Да… я… Выпить мне надо! — зло сказал Колин. — Случилось чего? — вздохнул Снурре. Хотя хотелось уже просто завыть в голос. Когда наконец кончатся проблемы?! Где эта чертова светлая полоса, а?! — Ничего не случилось! Задолбался я! — Понимаю, — кивнул Снурре. — Там ничего такого нет. Сладости от Габбе спрятаны и деньги на хозяйство. — Слушай, ну у тебя же есть, а?! У тебя точно есть! — Нет, Колин. Не моя тема. У меня отец пьяница, я не люблю это дело. Давай как в прошлый раз: выпьешь снотворное и попробуешь уснуть? — А ты чего сам не спишь? — подозрительно спросил Колин. — Ногу сводит. Не могу заснуть. Хотел булавку найти, попробовать поколоть, может, отпустит. — В горячую воду надо сунуть. Давай ведро нагрею. И там где-то у баб соль была морская для ванны. Может помочь. У меня у отца перед смертью ноги опухали страшно и болели, сводило мышцы. Так он сутками так сидел, только что и помогало… — А кто отец был? — Крестьянин. Всю жизнь вкалывал, от зари до зари, ни единого денечка за жизнь не отдохнул. Всё на своем горбу вытянул, нас на ноги поднял. Как радовался, когда трактор смог купить! Как гордился! Вот, говорил, твой будет, теперь не пропадешь… А когда мать умерла, всё. Сдался, спился… Трактор за долги забрали. Ну, он слег. И уже не встал… Сестра за ним ходила. Не в одиночестве умирал, нет. — А ты? — А я в армии был, потом по контракту, послали воевать, денег всё хотел заработать, спасти хозяйство. Без меня он умер. А спасла-то сестра, замуж вышла, ну, мужик её ферму и поднял. Я-то нихрена так и не заработал. Вернулся из госпиталя, и думаю, что я им мешаться буду. Сил так вкалывать, как зять, больше нет. Уехал в город. Пошел в полицию служить. Что еще делать? Я-то не семи пядей во лбу, в университетах не учился. — Да может, у тебя б и вышло. — Ну да. В школу эту сраную я только зимой ходил, когда делать нечего, а так всё отцу помогал. Чему б я там выучился?! Так что ты, юксаре, давай учись, пока молодой еще. Постареешь и кому ты нафиг нужен будешь? И жена у тебя образованная. Нельзя ниже неё быть, зазорно, да и для семьи плохо.       Колин водрузил на плиту ведро с водой, и пошел за солью. Мешок с ней стоял под ванной. Колин засунул туда руку, и, пыхтя, стал вытягивать всякие бабские штучки, шампуни, лосьоны… Открутил крышечку лосьона — может, на спирту? Хер тебе. Розами воняет. Дотянулся и до пакета с солью, наконец. И тут его рука нащупала что-то стеклянное. Тааак… Неужто… коньяк! Грамм триста! Точно! Вот это я удачно зашел. Он сунул бутылку в карман. Кто это тут у нас балуется, интересно? Кто-то из баб. Фелис, наверное, от Инне я б учуял. Ага. Ну-ну. А от мужа прячется. Значит, и искать не станет. С резко улучшившимся настроением и мешком соли Колин вернулся на кухню. — Ща всё будет, — сказал он. Теперь бы ещё юксаре поскорее в постельку отправить, и ладушки. Триста грамм это кое-что. Надо б потихоньку. Половину. А остальное в заначку. В машину спрятать. Или в сарай? Или к Блумквистам в шкаф куда нибудь… Лучше на работу! В свой шкафчик. А вдруг там Форсберг шарится? Снусмумрик подозрительно поглядывал на Колина. Его бегающий взгляд, и то, как он то и дело облизывает губы, ему не нравились совсем. Да еще и как раз тогда, когда эту девчонку в дом взяли! — Колин. — Снурре встал, и, прихрамывая, ведь ногу сводило не на шутку, добрался до ящика с лекарствами. — Снотворное Фил. Прими. «Знаем мы теперь, какое у нее снотворное», — ухмыльнулся Колин. — Да не надо, Снурре. Так засну. — Выпей, выпей. Для надежности. Сам понимаешь, тяга просто так не отпустит. Завтра на дежурстве ведь не выдержишь, суббота, уйдут все рано, а потом тебя Форсберг засечет. Ингрид свадьбу отложит. — Да хер он меня засечет! — То есть ты уже всё решил. — Снурре сел за стол. — Колин… — Ну что, Колин, Колин! Ну давай, выпью я твою таблетку! Могу даже две! — Две не надо, мы тебя тогда с Вилле еле добудились, помнишь? — Как скажешь… — Колин проглотил снотворное и стащил с огня ведро с водой, поставил вместо него чайник. Он щедро сыпанул в горячую воду соли, помешал рукой. — Ну давай, самое то. Суй ногу. Стопу Снусмумрику и впрямь свело, как птичью лапу, да и мышцы голени проступали жгутами. — Как тебя скрутило-то, — невольно посочувствовал Колин, — левая… Сцепление… Блин, юксаре, какой у тебя размер обуви?! — Сорок… два. Или три, — Снусмумрик стиснул зубы, вода показалась очень горячей, и ногу свело еще хуже. — Как же ты педали-то жмешь, бедолага… — Изо всех, блин, сил… — стоило притерпеться к горячей воде, как понемногу и впрямь стало отпускать. — Вторую тоже суй. Колин принес полотенце, заодно на всякий случай снова пошарив под ванной — но ничего столь же ценного не обнаружил. Только стопку древней плитки, по-видимому, когда-то оставшейся от ремонта. Бутылочка коньяка в кармане грела сердце надеждой на скорое утешение. Снурре, пока он ходил, успел вытащить из кармана губную гармошку, и теперь сидел, потихоньку наигрывая. Так они и коротали ночь с Колином на кухне, тот подливал потихоньку в ведро воду погорячее, пока не прошли судороги, в перерывах понемногу задремывая, опустив голову на стол. — Не пей, Колин. Пожалуйста, — попросил под конец Снурре. — Отдай лучше мне то, что ты нашел. — Что я нашел? — очень искренне удивился Колин, но глаза отвел. И зевнул. Пожалуй, и правда, попустило. Пока можно отложить. На время…