Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Фил еще долго расстраивалась из-за переезда Габбе. Она даже обиделась на Снумумрика: неужто он и впрямь заподозрил ее в чем-то таком?! И не просто заподозрил, а поделился с Ингрид! Ну то есть скорее с Колином, а уже он — с Ингрид… И не поделился, а наверняка пошутил! Неудачно пошутил, и они его не так поняли!       Снурре, ну что же ты спишь! Объясни им! Поднимайся и разберись с ними со всеми! Фил даже толкнула его в бок, но потом сразу же устыдилась, снова уложила ровно и погладила, успокаивая. «Спи, спи. Я сама».       — Я еду в гости к фру Касперссон, — одним прекрасным утром объявила Фелис, выходя из своей спальни с небольшим саквояжем и одетой по-городскому. — А потом, может быть, заеду к Нэлли. Пройдусь по магазинам, схожу в театр… В общем, меня не ждите, я позвоню, когда соберусь домой. — Ничего себе! Вот так вот, посреди недели, ни с того, ни с сего?! Ну ладно… Отдохни хорошенько! — Ингрид отложила нож, вытерла руки о полотенце и пошла за ней следом в коридор. — И ты что же, на машине?! — Ну а как? — поинтересовалась Фил, поправляя недавно приобретенную каракулевую шляпку у зеркала, и подкрашивая губы. — И не боишься? — скептически вопросила Ингрид. — Я уже ездила по зимней дороге. Ничего страшного. Поеду помедленней. А если пойдет снег, просто пережду, и вернусь, когда расчистят. — Вот так-то вот, Линда, — наставительно сказала Ингрид, возвращаясь на кухню. — Муж спит, а она в город. Одна. И, видишь ли, ничего не боится.       Линда лишь молча кивнула. Ингрид вздохнула. Нет, без Габбе и впрямь как-то скучно стало.       Фил, конечно, храбрилась, но на самом деле путь до Умео дался ей нелегко, а уж когда пришлось парковаться на узкой, засыпанной снегом улочке у дома фру Касперссон! Она же почти была готова ждать до вечера и просить помощи у Снорка, но все-таки стиснула зубы, одолела сугробы на обочине сама, и почувствовала себя победительницей. Фил вылезла из машины, вытащила багаж и подарки, и решительно поднялась по лестнице.       Фру Касперссон была ей искренне рада — зимой она грустила без преподавания в лётной школе, — и Фил вскоре убедилась, что приняла правильное решение. Они отлично провели время, сходили в кино и наконец-то посмотрели «Как украсть миллион», Нэлли сделала им контрамарку на ультрасовременный спектакль, и сначала им было ничего не понятно, скучно и даже немного противно, но потом филифьонки выпили шампанского в буфете, всё второе действие хихикали и отпускали едкие замечания, а потом завалились к Нэлли за кулисы, и уже втроем попали на актерскую вечеринку.       Но самое главное, конечно, были их ночные разговоры на кухне. Фил еще никогда не чувствовала себя настолько кем-то увлеченной. Ну кроме Снурре, конечно. Только его она была так же готова слушать часами, изумляясь тому, какой же разной может быть жизнь! Но фру Касперссон, к тому же, была филифьонкой, а значит, несмотря на всю разницу между ними — конечно, Фил и не мечтала стать хотя бы близко похожей на такую героиню! — но всё же, всё же, можно же что-то у нее перенять?!..       Под конец Фелис даже решилась поделиться с фру Касперссон своими тревогами. — …и меня это правда пугает. Эта мерзкая книга, ужасные вещи, которые там описаны, и этот Хенрик… Вам, наверное, всё это кажется какой-то ерундой. После того, что вы видели на войне! — О нет, дорогая. Совсем даже не ерундой. Как раз таки на войне я видела, до чего могут дойти такие хенрики, дай им только волю. Сейчас, конечно, совсем поздно, — фру Касперссон зевнула, — точнее, уже очень рано, но… Пожалуй, завтра мы совершим небольшую прогулку в парк, как только проснемся и позавтракаем.       Следующий день выдался солнечным и морозным, и снежок весело похрустывал под каблуками филифьонок, когда они забрались в самый дальний угол парка. — Аж птицы на лету мерзнут, — сказала фру Касперссон удовлетворенно, отпила из термоса с глинтвейном, утерла повисшую на носу каплю и стряхнула с усиков иней. — Вот и отлично, даже хемулям не придет в голову гулять по такой погоде.       Она вытащила из внутреннего кармана чехольчик с маленьким дамским браунингом, изящно инкрустированным перламутром. — Будем учиться стрелять, — заявила она решительно.       Ну что ж. Снайпера из Фил явно бы не вышло, но к концу она смогла правильно держать оружие в руках и перестала жмуриться, нажимая на курок. — Сейчас зайдем, купим подходящие патроны. Дома будешь тренироваться не реже двух раз в неделю, — велела фру Касперссон. — Да-да. Я дарю его тебе, и никаких возражений. В конце концов, я давно хотела что-то посолиднее. Перламутр подходит только юным девушкам.       Фил вернулась домой вдохновленной, и на следующий же день впервые отвезла Габбе в амбулаторию обед, надменно проигнорировав все выпады сестры Ларссон. У нее в сумочке лежал пистолет, и это почему-то порождало в ней чувство собственной значительности.       Теперь Хенрик перед сном рассматривал план, который ему подогнал юксаре, и пытался себе представить, как оно всё будет. И что именно он станет делать, шаг за шагом. Обычно он засыпал где-то на середине коридора после кухни, и всё никак не мог дотерпеть до мирно спящего в своей кроватке Юханссона, а ведь это было почти что самым волнующим… Иногда для разнообразия он, правда, начинал с главного входа, представлял, как молотит кулаком в дверь, потом выносит с ноги замок, в коридоре — испуганная филифьонка, он пинком опрокидывает ее на пол и за волосы волочет, сминая половичок (на схеме был нарисован квадратик и корявым почерком юксаре так и было подписано — "половичок"), в гостиную, она визжит… — Любовное письмо, я надеюсь? Хенрик и не заметил, как отец вошел в комнату. Он быстро опустил бумагу. — Почти. — Ну что ж, влюбленность очень бодрит. Но только после экзаменов, Хенрик. У тебя впереди целое лето. — Пока легко обойдусь без влюбленностей. А вот любви мне ощутимо не хватает. Тебе не кажется, что пора? Что я уже заработал небольшой бонус? Матушка ведет себя паинькой последний месяц, ведь так? — Боюсь, что не заслужил. И твоя мать тут не при чем. Я сегодня имел очень неприятный разговор в штабе партии, Хенрик. Увы, в связи с твоим поведением. Туда явились «сапожники». Взяли за яйца этого труса Тобиаса и запугали до усрачки, он вызвал меня… Выставили тебя каким-то форменным чудовищем. — По какому поводу? — Те твои ноябрьские гонки. Хомсота оказалась и впрямь непростой, профессор Халльстрём накатал кляузу особистам, и те явились с упреками. — И что же теперь, ты решил извиняться?! — Не смей равнять меня со Съегерном. Извинения — это всегда признание вины. Но нам придется поработать над твоим имиджем. Они еще подняли все эти дела давно минувших дней, трясли твоими проказами на пару с Блумквистом и потасовками с работягами… — О-о, даже так?! — Да. В маленькую комнатку набилось как сельдей в бочку потных от возмущения хомс с горящими глазами, и все набросились на меня, как стая шавок. Дескать, ты и расист, и хулиган, и… — И не чищу зубы на ночь, — хмыкнул Хенрик. — Именно. Исчадие ада и отродье сатаны. Я заткнул их, возразив, что у нас глубоко религиозная семья с крепкими устоями… — Матушкины закидоны тут пришлись очень кстати. — …и я вообще не знаю, о чем идет речь, но обязательно разберусь. Ваши проделки с Блумквистом я объяснил провокациями со стороны распоясавшихся леваков, благо тому же Даниэлссону есть что припомнить. — И что же теперь? — Теперь ты будешь паинькой, и все рождественские каникулы станешь посещать болящих, утирать слезы вдовам и качать на коленях сироток, раздавать конфетки и все такое. — Ну не-ееет… Меня же вывернет наизнанку… — Не «нет», а «да». Потерпишь. Я уже договорился с одной журнашлюшкой, и у нас выйдет прелестный рождественский репортажик. А что касаемо этих обкуренных хомс, которых вы там столкнули с дороги, то им тоже есть что предъявить. Эта Альва Халльстрём далеко не паинька, разбитная девица, путается не пойми с кем, и всё тому подобное. А Хольм один из этих модных режиссеров-новаторов, что заставляет актеров кривляться голыми в грязи. Пускай за это где-то и дают награды, здесь этот разврат не пройдет! — Все каникулы?! — Тебе осталось учиться не так уж и долго. Летом… Летом получишь приз. — Какой? — Возможно, поездку в жаркие страны… и отнюдь не в кругу семьи. Альфред Блумквист может взять тебя с собой в своё… традиционное релаксационное путешествие. — Я бы предпочел одиночество. — В следующий раз. Для первого раза тебе понадобится наставник. — А куда мы поедем? — Пока не имею ни малейшего представления. Отец ушел, и Хенрик снова вытащил нацарапанный юксаре чертежик. Если ему предстоят самые унылые рождественские каникулы в жизни, то перед этим надо бы подзарядиться. Чем-то себя порадовать. Например, зрелищем Габбе, ползающим на брюхе и умоляющим простить и больше не трогать. О да. Всего лишь реализация невинных детских мечтаний.       Габбе же в очередной раз ждал конца смены, пребывая в сомнамбулическом состоянии, и подремывал, опираясь на швабру у входа в амбулаторию. — Габриэль, здравствуй!       Габбе вздрогнул и чуть не упал. Кто это с ним заговорил?! Но это была всего навсего фру Оливия Нюберг, и Габбе принял у нее пальто, протер грязь и проводил к стойке регистрации.       За Оливией тащилась какая-то престарелая сниффка. Габбе с трудом подавил брезгливость, вешая и ее пальто тоже. Он давно уже привык к скромным и даже ветхим одеяниям, но это было всё какое-то… затертое аж до сального блеска. Но при этом с меховым воротником. Из какой-то крысы. То есть, скорее всего, нутрии. Габбе даже показалось, что в воротнике кто-то копошится, и он непроизвольно отшвырнул пальто от себя. К счастью, сниффка была занята оформлением, и не заметила, и Оливия Нюберг тоже. Она помогала сниффке с документами. Габбе, кривясь, поднял и на вытянутых руках повесил подозрительное пальто подальше от остальных и поближе к входу, куда задувал холодный ветер от двери, и пошел мыть руки. За чем его и застала сестра Ларссон. — Наконец-то я вижу в тебе зачатки похвального стремления к чистоте. Надевай перчатки, Блумквист, бери большой лоток и марш в процедурную. Ты нужен доктору… хотя я с трудом могу себе представить, зачем, учитывая твою феноменальную ловкость и исполнительность.       Габбе молча кивнул, и подумал, что коммандер Форсберг, наверное, приедет примерно через полчаса. Максимум минут через сорок. Потерпеть осталось совсем недолго. — Что вас беспокоит? — меж тем тщетно вопрошал доктор Эклунд сидевшую на вращающемся табурете сниффку. Оливия Нюберг и сестра Ларссон меж тем послойно освобождали ее от разных кофт, платков, жилетов и поддевок. — Вынеси это всё в холодную, Блумквист, — сестра швырнула ему ворох одёжек. Габбе молча подчинился, и его почти не затошнило. Благодаря дополнительной таблетке, которую он теперь повадился принимать днем. После нее он, конечно, двигался как ненароком отрывшийся мертвец, но зато и чувствовал не больше, чем тот. Благо коммандер Форсберг и доктор Эклунд, независимо друг от друга, снабдили его каждый месячным запасом лекарств, так что Габбе теперь экспериментировал вовсю. — Так вот эта Ларссон-то… — Сестра Ларссон, фру Бъёрк. Не забывайтесь, — рявкнула та. — Ида, — попробовала зайти с другой стороны Оливия, — доктор спрашивает, не колотится ли у вас сердце? — Слабость такая, доктор, стоит наклониться, как голова-то кружится, а эта, Блумквистша, только что и горазда орать, орет, орет что-то, а я и не слушаю, делаю свое дело, значит, потихоньку, только вот не наклоняюсь, потому как голова-то кружится так… — Сестра Ларссон, снимите кардиограмму, — устало выдохнул доктор Эклунд. Габбе всё так же сомнамбулически застелил кушетку чистой простыней, выкатил тележку с аппаратом ЭКГ, налил в кюветку воду — окунать присоски электродов, и раздвинул ширму. — Прекрасно, прекрасно. Как у двадцатилетней. Доктор Эклунд вернулся за стол, разложил перед собой ленту, достал специальную линейку, что-то проверил. — Чисто, абсолютно чистая кардиограмма…       Фру Ида Бъёрк вернулась из-за ширмы, застегивая многочисленные пуговички, потряхивая головой и продолжая свой монолог абсолютно без связи с высказываниями окружающих. Доктор Эклунд подпер голову рукой и некоторое время за ней наблюдал. — Неужто такая деменция? — пробормотал он сам себе под нос, а потом подобрался, сверкнул очами и вдруг воскликнул: — Сестра Ларссон! Снимите с нее это немедленно! — Что именно, доктор? — не шелохнувшись вопросила стоящая монументом, сложив руки на животе, Ларссон. — Эту тряпку! — Которую именно, доктор? — Снимите с её головы эту чертову тряпку! Так называемый платок! Это недоразумение!       Дело в том, что уши у фру Иды, как и у многих сниффок, были подвязаны платком — большинство из них так делало, стоило с возрастом ушам начать обвисать. Платок Иды Бъёрк, некогда бывший шелковым и весьма кричащей расцветки, с возрастом приобрел сдержанный и благородный антикварный вид. — Блумквист, кювет мне подай, — велела сестра Ларссон, с треском натягивая перчатку и направляясь к фру Бъёрк. Та явно проигнорировала слова доктора, была яро возмущена и не хотела отдавать платок без боя, но силы были явно неравны, и в подставленный Габбе лоток скоро упала омерзительная тряпка. — Сюда, под лампу! — Эклунд споро выбрался из-за стола, и вот он уже светил фру Иде прямо в ухо. — Чудесно, чудесно… Чудеснейшее клещевое поражение. Давно такого не видывал. Пудру, вату, и ушную укладку. Блумквист, перчатки мне!       Габбе подал доктору перчатку, мимоходом глянув на вывернутое ухо, набитое седой шерстью, гнойными корками, сукровицей и чем-то черным, и, кажется, даже шевелящимся, и ему поплохело. А уж когда доктор велел Оливии и сестре Ларссон держать пациентку, и принялся сначала, окуная пальцы в специальный порошок, чтобы не скользили, выщипывать ушной волос, а потом специальной ложечкой вычерпывать клещей, выбрасывая всю эту неприглядную массу в поданный Габбе чистый лоток… — Видимо, инфекция дошла до среднего уха, отсюда и глухота, и головокружения, — пояснил Эклунд скорее Оливии Нюберг, чем самой болящей, — вестибулярный аппарат может быть поражен… Милочка, это полное безобразие, так запускать себя! Вставлю турунды с акарицидом на сутки, и назначу антибиотик, потом будете закапывать капли, а потом придете снова на глубокую чистку!       Доктору Эклунду удалось подцепить какой-то особо смачный кусок, он с азартом его вытянул и шлепнул в лоток. Габбе, позеленев и закатив глаза, осел на пол. Оливия бросилась его поднимать, Ида Бъёрк отвлеклась от своих страданий, перестала возмущаться и наблюдала с жадным интересом, а сестра Ларссон закатила к потолку глаза. — Держите нашатырь, милочка, — тяжко вздохнула она, доставая пузырек из кармана халата и протягивая Оливии. — Вата на столике. А я-то уж думала, неужто мы хоть сегодня обойдемся без этого представления…       Уже после, придя в себя, Габбе во время уборки спросил дописывающего что-то в истории болезни доктора Эклунда: — Как же так? Как же она этого не чувствовала? — с содроганием сказал он. — Это же, наверное, так больно… — Вовсе нет. Только зуд. Клещи выделяют особое вещество, снижающее чувствительность… У сниффов часто бывает, ближе к старости… Им надо блюсти ушную гигиену, удалять шерсть, промывать… — А у нас такое бывает? — У хемулей? Очень, очень редко. При крайней санитарной запущенности. Анатомия уха другая, клещам у нас жить холодно и неуютно… Но старость ни для кого не радость. У хемулей чаще бывает гипертония, проблемы с суставами и позвоночником, чем у всех хвостатых. Природа вообще не рассчитывала на то, что разумные существа так далеко перейдут биологические границы своего существования… С возрастом начинают болеть все. — Какие разборчивые эти клещи, — выдохнул Габбе с некоторым облегчением. — Даже юксаре болеют? — Если доживают, то и юксаре. На всякий случай протри всё акарицидным раствором. В желтой бутыли. — Да, доктор, — вздохнул Габбе. — И им же залей лоток, перед тем как выбросить. — Уже. — Молодец, — кивнул Эклунд, продолжая писать.       Габбе щедро залил гадкий лоток раствором из желтой бутыли, закидал салфетками и засыпал хлорным порошком, и, сдерживая рвотные позывы, понес на задний двор в специальный бак для биологических отходов.       Задний двор освещал один фонарь, под которым красиво блестели пышные шапки снега на мусорных баках и, словно слюда, поблескивали падающие снежинки. А еще пахло табачным дымом. Габбе насторожился, и не зря: из тени вышел Хенрик. — Чего надо, Даль? — опередил его Габбе. — Кой-чего сказать тебе хочу. — Ну? — Габбе открыл крышку бака и вывалил туда содержимое лотка. Пахнуло оттуда недобро. — Раз уж ты столько поджидал меня среди говн, то сказать хочешь, наверное, что-то важное? — Что поделать, раз найти тебя теперь можно только среди отбросов? — пожал плечами Хенрик. — Так сказать, в естественной среде обитания… — Чего хотел? — насупясь, снова спросил Габбе, прикидывая, удастся ли использовать опустошенный лоток для защиты, если что. — Хотел тебя предупредить, чтобы ты языком почем зря не трепал. Спрашивать тебя будут про наши дела, лучше помолчи. Целее будешь. — А что такое стряслось? Неужели золотому мальчику Хенрику кто-то решился напомнить о его грехах? Разве ты чего-то боишься? Разве тебе не всё позволено? Неужто те самые жалкие хомсы, о которых я тебя предупреждал, а? — Габбе начал медленно отступать обратно к крыльцу. — Слушай, ты, петушила обоссаный, хлебало завали, я сказал! — Фу, как грубо. Герр Хенрик Даль заговорил на языке подонков общества. Какой афронт! Какая неожиданность… А может, это потому, что ты и есть подонок?! Не суди по себе, Хенрик, я-то не из таких. И доносить не стану. Даже на тебя. — Вот и молодчинка. Веди себя правильно, сладенький, и будешь в порядке. Что, привык уже к ласковым мужикам? Добрый доктор ведь дает тебе мазь, чтобы попка не болела? Или тот здоровый хрен, что ошивается у вас на Еловой, так тебя разохотил, что ты… — Блумквист, мне долго ждать, пока ты нагуляешься?! — на крыльце нарисовалась сестра Ларссон, и это был первый раз, когда Габбе был ей искренне рад. — Немедленно закончи уборку. — О-о, Габбе, а вот и твоя доминатрикс пожаловала! — расхохотался Хенрик. — Здорово тебя дисциплинировали! — А вы, молодой человек, покиньте частную территорию и зайдите через вход для пациентов. Однако учтите, лицам в состоянии наркотического и прочего опьянения мы помощь не оказываем. — Спасибо, в помощи коновалов не нуждаюсь. — Да такой редкой скотине и не каждый ветеринар поможет, — хмыкнула Ларссон, — ибо побрезгует. Думаю, тут справится только тюремный врач. Вон, или я вызываю полицию!       Хенрик попытался на прощание пинком опрокинуть бак с биологическими отходами, но, к счастью, тот примерз днищем к покрытой льдом земле, так что Хенрик только ушиб ногу, и, шипя и матерясь, удалился.        А тут кстати и коммандер Форсберг подоспел, и зашел поздороваться с доктором, так что Габбе быстренько домыл пол, и наконец-то оказался в безопасности во всех смыслах.       Меж тем, неумолимо приближающееся Рождество чувствовалось во всем. В том числе и в усилении школьных требований, так что у Габбе появился законный повод проводить субботы на Еловой практически с утра до вечера: они занимались втроем с Линдой и Валтером. Приходил Якоб Берг (кстати, Маркус Сёдерберг оплатил его уроки), натаскивал их по естественнонаучным дисциплинам, а потом они все вместе шли к Сёдербергам: Габбе и Берг играли с оркестром, а Линда трудилась подавальщицей при Валтере, который теперь был за старшего официанта. Конечно, отвоевать право так поздно приходить домой для Габбе было нелегко, фру Магда полагала, что в девять он уже должен быть дома как штык, чтобы в десять лежать в кровати, но коммандер Форсберг вступился за него, Йосеф взялся довозить до дома на машине, и Магда дрогнула. По воскресеньям была репетиция и обед на Еловой, и это тоже было очень здорово, и Габбе засиживался снова до вечера под благовидным предлогом учёбы. Впрочем, это был теперь не такой уж предлог: как ни странно, но моменты, когда башка вдруг начинала соображать, случались всё чаще и чаще, особенно когда они были втроем, и порой он подсказывал и даже что-то объяснял и Валтеру, и Линде (Валтер тоже, не будь дураком, оставался «позаниматься». А так как Линда не терпела вранья и халтуры, то они и впрямь садились за учебники). Габбе даже стал потихоньку выправлять оценки в школе, а по литературе так уже вообще считался лучшим.       Мысль о предстоящих выходных помогала пережить хтонический ужас будней, под властью Ларссон в амбулатории и фру Магды посреди ее мертвецки-стерильного логова.       Впрочем, далеко не все считали дом Магды Форсберг таким уж отвратительным. Днем по будням у нее собиралось свое общество — дамы поселка Иварсбод приходили к ней порукодельничать, выпить кофе и, конечно же, посплетничать. — Слышали, Оливия Нюберг водила к врачу Иду Бъёрк. — Как мило с ее стороны. — Говорят, Ида оглохла из-за клеща, вот почему она такая растеряха. — Да она и раньше была не лучше. Но с чего бы фру Нюберг так о ней беспокоится? — Надо полагать, по доброте душевной… Ну и теперь обо всём, что происходит в доме Блумквистов, она будет знать из первых уст. — О боже, а что там еще может происходить? Стелла потихоньку сходит с ума, как и ее сын, только и всего…       К счастью, Фелис, решившись на визит к Магде Берглунд, в девичестве Форсберг, интуитивно выбрала день, свободный от таких посиделок, но это, конечно же, не помешало им обсудить её во всех подробностях позже.       Предварив свой визит коротким звонком, Фил попросила разрешения заглянуть ненадолго по пути из норфъярденского ICA, спросила, не надо ли фру Магде чего-нибудь захватить в большом магазине, и вскоре уже была у нее. — Фру Берглунд. — Фру Викстрём. Дамы смерили друг друга взглядом, как герои вестерна перед перестрелкой, Фелис отдала Магде пакет со свежим корнем имбиря, разделась, и Магда пригласила ее выпить кофе в гостиной. — Простите, что отрываю вас от дел, фру Берглунд… — Зовите меня Магдой. — Фелис. Они синхронно отпили кофе. Фил обвела взглядом комнату. Бр-р, я бы назвала такую обстановку угнетающей, эта тяжеловесная мебель темного лакового дерева, и обои какие-то мрачные, и шторы выглядят слишком уж торжественно для деревенской гостиной… Кресла чересчур глубокие, хотя и мягкие. Но они под хемуля, конечно же. И какая же прорва безделушек! Кстати, ни пылинки. Наконец, Фил нашла, что могла бы искренне похвалить: — Салфетки такой тонкой работы! Очень изящные. — Некоторые из них еще работы моей прабабки. — Потрясающе! Фил съела печеньку, отпила еще кофе. Магда держала паузу. — Видите ли, я потревожила вас по поводу Габриэля Блумквиста… — Что с ним не так? — О, надеюсь, всё так. В школе будет рождественский вечер по окончании четверти, и, насколько я слышала, для старшеклассников хотят устроить бал… — И что же, он хочет пойти? Вряд ли с тростью удобно танцевать. — Не знаю, сможет ли он танцевать, но в любом случае, надо подогнать костюм ему по размеру, он сильно похудел. И для выступлений тоже. Габриэль упоминал, что вы запретили его навещать, так что я решила обратиться с просьбой напрямую к вам. Могу ли я как-нибудь вечером заехать на машине, взять его костюмы и еще несколько книг, которые нужны им для занятий с герром Бергом по субботам? Магда поджала губы. Ну и хамка. Можно подумать, я сама не справлюсь. — Конечно. Я запретила Габриэлю водить гостей, чтобы он не вздумал тащить сюда компании малолеток, но вовсе не имела в виду, что его нельзя навещать. Мы можем прямо сейчас подняться и вы возьмете в его комнате всё, что нужно.       Фил чуть кофе не подавилась от такой простоты. — Эм-м… Думаю, мне понадобится его присутствие, я понятия не имею, какие именно книги им нужны, и какую одежду он выберет… Если мы заглянем с фрёкен Бенгтссон вечером, на днях? — Вообще-то, Оскар с удовольствием поможет. Он прекрасно может отвезти вам всё сам, или передать на работе герру Эку. Да Габриэль и сам бы, наверное, донес. — Он упирается, и делает вид, что забывает. А на приличном костюме для выступлений я прямо-таки настаиваю. Скоро начнутся праздничные вечеринки, и музыкант в свитере уже будет не к месту. — А. Понятно. Я призову его к порядку. «Ох, кажется, опять натворила я добра… Как с Фальком», — подумала Фил и отпила еще кофе. Ужасного, кстати. Теперь Габбе спал не только под воркование фру Клаессон, а вообще на любом первом уроке. Даже на физике. И это было опрометчиво, особенно накануне итоговой контрольной… — Бумквист! — герр Фальк подобрался к нему тихонько, но, впрочем, мог бы и не стараться: никакие отчаянные попытки его разбудить, предпринятые сочувствующими одноклассниками, не возымели действия. Да и от оклика Фалька Габбе проснулся не сразу, а только когда тот грохнул линейкой по парте рядом с его головой. — А?! — Габбе вскочил, громыхнув столешницей, и тут же рухнул обратно на скамью, оглядываясь в недоумении. — К доске, Блумквист. По дороге Габбе по крайней мере вспомнил, что он — на физике. Ну-ну, сейчас опять начнется. — Прошу, — Фальк протянул ему кусок заточенного мела, обернутый бумажкой. Габбе тупо уставился на доску. — А-а… А что надо делать? — наконец, обернулся он к Фальку, еще не до конца проснувшись. — Я объяснял. Наше сегодняшнее занятие посвящено повторению материала перед итоговой контрольной. Так что… прошу. Габбе сглотнул. — Может быть, ты сразу нам сообщишь, стоит ли от тебя сегодня ждать великих свершений, или лучше сразу дать другим возможность проявить себя? — Я… — Габбе вздохнул. Параша сейчас — неаттестация за полгода. — Я попробую, герр Фальк, — он, прикусив губу, смотрел на доску.       Валтер принялся отчаянно подсказывать, и срочно рылся в учебнике, ища нужное место. Герр Фальк подошел к его парте, захлопнул книгу, слегка щелкнув Валтера по лбу. — Тихо, Сёдерберг. Не мешай ему сосредоточиться. Будем терпеливы — а нам понадобится всё наше терпение. — Фальк повернулся к классу задом, оперся на парту Валтера и скрестил руки на груди, глядя на доску.       Пока герр Фальк разбирался с Валтером, Ивонн дернула одну из своих подружек, та что-то написала на бумажке, скомкала ее в шарик и попыталась докинуть до доски, но не преуспела. Габбе изучал написанное на доске. Какая-то муть про… Про… — Удалось хотя бы отгадать тему, Блумквист? — поинтересовался Фальк. — Позволить себе нагло храпеть на занятии может лишь тот, кто всё знает, верно? И кому не грозит неаттестация… — Я… Я работал с утра! — огрызнулся Габбе, и все-таки добавил, — Извините, герр Фальк. — Всякий честный созидательный труд достоин уважения. Но учеба — тоже труд, Блумквист. И надо выбирать. Обучение в старшей школе не является обязательным. Как на работе тебе не будут платить за безделье вне зависимости от его причин, так и здесь тебе не станут ставить оценки, если ты слишком устал и поэтому ничего не соображаешь. Школа — не богадельня. Садись. — Погодите! Я… Электромагнитные волны? — Да. А еще точнее? — Электромагнитные колебания! Это же в начале года было… — Отлично, Блумквист, что ж, это уже не «кол», это уже «два», еще несколько верных догадок, и будет уже троечка, так что… Даю еще одну попытку. — Колебательный контур. — Угадал. В точку. Запомнилось название, правда же, Блумквист? Шуточки, наверное, вспомнил… Габбе действительно вспомнил, как они ржали с Хенриком и Руне еще в гимназии, всячески измываясь над несчастным «колебательным контуром» и физичкой заодно. И Петерссоном, который, потея у доски, решал задачку… Так, а что там было? Но в голову лез только несчастный Петерссон в запотевших очках. Он тогда чуть не плакал. А теперь вот моя очередь. Габбе прошиб пот — «тройка» тоже его погубит. Тройбан перед контрольной, которую я тоже вряд ли вытяну больше чем на «три», — и «двойка» в четверти обеспечена. И зря тогда платили за школу за декабрь… — Не вижу ничего смешного, — буркнул он и повернулся к доске. — Правда? — удивился герр Фальк. — Наверное, это ты тоже проспал. — Тогда я не работал, — обернулся Габбе. — Я не спал! — Надо сказать, что ума тебе твоя высокоинтеллектуальная трудовая деятельность не прибавила. Но и не убавила, — хмыкнул Фальк. — Ну что ж, времени мало, поэтому дать тебе еще часок-другой насладиться воспоминаниями возможности нет, так что постараемся немного оптимизировать процесс: напомни нам всем, что такое электромагнитные колебания? — Электромагнитные колебания — это. Это… — Габбе зажмурился, чтобы не видеть обращенные к нему лица, обернулся к доске, — это периодические… Периодические изменения заряда, силы тока и напряжения, — выдохнул он. — Так. Прекрасно. Забрезжила надежда. Ну а колебательный контур? — Это… это такая связка… в смысле, цепь. В ней конденсатор, катушка и провода. Катушка индекс… индуктивности. — Прекрасно, Блумквист, троечку, снисходя к твоей тяжелой работе и общему состоянию, ты заслужил, так что теперь — садись. — Нет, герр Фальк! Пожалуйста! Я помню эту тему, клянусь, я… — О-о. Ты претендуешь на «хорошо», Блумквист? — Да, иначе четверть… ну вы же сами говорили. Пожалуйста. — Хорошо. Тогда перечисли основные характеристики электромагнитных колебаний. В голове у Габбе навязчиво крутилась издевательская переогласовка названия проклятой темы в исполнении его самого и Хенрика, и как они подзуживали Петерссона, говоря, что он-то спец по этим самым… колебаниям. О да. Идиоты, боже, фирменные идиоты, на что тратили время, два дебила, детские какие-то подколки, дурацкие и… — Итак?.. — Э-э… Амплитуда. — У любых колебаний должна быть амплитуда, догадывался Габбе, и частота. — Прекрасно. — Частота. — Угу. У колебаний маятника тоже есть и частота, и амплитуда, и… — Период? — Великолепно, Блумквист, великолепно, ты уже существенно продвинулся вплотную к именно электромагнитным колебаниям, всего пара шагов перенесут тебя из начальной школы в среднюю… — Это закон Рибо, господин Фальк, — выпрямился Габбе и глянул ему в глаза. — Какой? — удивился Фальк. — Закон сохранения памяти Рибо, мы лучше помним то, что усвоили раньше, и, когда память восстанавливается, сначала приходят более ранние воспоминания… — «Пять» по биологии, Блумквист, но эту оценку тебе пусть ставят в другом месте. По крайней мере, ты хотя бы объяснения врачей слушаешь внимательно, ну так своя рубаха, конечно же, ближе к телу. Итак, возвращаясь к физике, давай все-таки сделаем шажочек из младших классов в старшие и назовем параметры уже именно электромагнитных колебаний, и хотя бы уточним, какая бывает у них частота, ну-ка?       Габбе чуть не застонал. Слова так и вертелись на языке, но не желали приходить на ум, теряясь в мысленном шуме: издевательских «кол-ебаниях», сумме, уплаченной за школу за декабрь, простреливающей боли в колене, на которое он неудачно оперся, запахе хлорки от ладони… — Сёдерберг, хватит ерзать и шипеть, если тебе так не терпится, ну скажи уже это вслух! — обернулся Фальк. — Ну же? — Линейная частота и циклическая частота, линейная — число колебаний за одну секунду, циклическая — за две-пи секунд, — выдохнул Валтер. И тут у Габбе будто страница учебника перед глазами развернулась. — Электромагнитные колебания, герр Фальк, — сказал он, прежде, чем тот успел что-то добавить к ответу Валтера, — так же имеют параметры: «фаза» — величина, характеризующая состояние колебательной системы в данный момент времени, и «нулевая фаза». — Это уже кое-что. Ты упомянул амплитуду колебаний вначале — амплитуду чего? — Силы тока, заряда, напряжения. — Допустим. Возможно, ты и общее уравнение гармонических колебаний электрического заряда сможешь для нас воспроизвести? Габбе повернулся к доске. Повертел в пальцах мел. Оглянулся на класс, заметил скомканную бумажку на полу. — Святые небеса, и зачем нам всё это надо знать?! — довольно-таки громко сказала Ивонн, закатила глаза и откинулась на спинку стула. — Какая скучища. — Вам скучно, фрёкен Хольмгрен? — отвлекся на нее Фальк. Габбе сделал рисковый выпад, наступил на бумажку и подтянул ее к себе.       Фальк шагнул к Ивонн, но тут же понял, что это был отвлекающий маневр. Габбе, тем не менее, уже приободрился, почувствовав поддержку, и смятение его несколько улеглось. — Возможно, вам и впрямь не стоит забивать свою хорошенькую головку такими скучными материями, фрёкен Хольмгрен, — покачал головой явно разозлившийся Фальк. — Зачем они будущей прелестной женушке и мамочке? Говорят, от напряженной умственной деятельности кровь отливает от матки к голове, — по классу пронеслись смешки, — и женщинам это на пользу не идет. На вашем месте я бы не рисковал самым ценным. — Смешки стали отчетливее. Ивонн покраснела. — Господь щедро одарил вас, так не портите себе фигуру, сидя на жесткой школьной скамье. — Ивонн налилась уж совсем багровой краской. — Идите домой, почитайте журнальчик в комфортной обстановке, в кресле, что вы там читаете под партой? Vogue? Собирайте вещи и марш домой! Старшая школа вам ни к чему, так же, как и Блумквисту. — Позвольте нам самим решать! — рявкнул побагровевший Габбе. — Ах да. Вы же совершеннолетние. Ну что ж, Блумквист, таки даю тебе еще один шанс и позволяю самому решать. Решать задачу, — Фальк сделал широкий приглашающий жест, и снова замер, скрестив руки на груди. — Хотя бы задачу, для начала.       Габбе повернулся к доске. Еще раз прочитал условия задачи: «заряд на обкладках конденсатора колебательного контура изменяется по закону q = 3·10–7cos800πt. Индуктивность контура 2 Гн. Пренебрегая активным сопротивлением, найдите электроемкость конденсатора и максимальное значение энергии электрического поля конденсатора и магнитного поля катушки индуктивности». Тарабарщина. Так, ладно, общее уравнение гармонических колебаний электрического заряда… Просто ведь подставить значения в него, и все… Нет, не все, еще же… Сначала вспомнить его… Габбе уронил мел, наклонился за ним и поднял бумажку, быстро проглядел, смял и сжал в кулаке.       Фальк мигом оказался рядом. — Что в руке, Блумквист?! Жульничества не потерплю! Ну-ка?! Он чуть ли не силой разжал Габбе кулак. — Таак. — размахивая своей добычей, Фальк обернулся к классу, — и что тут? «Я не знаю эту тему», — прочитал он вслух с изумлением. Класс грохнул. Ивонн с негодованием обернулась к подруге.       В конце концов не выдержал и расхохотался и Фальк, подошел к красному, покрывшемуся потом Габбе. — Ну что ж, зато честно! Ну что, все карты биты, так, Блумквист? Садись, «три». Понадеемся на итоговую контрольную. Хоть ее не проспи, труженик. — Вы обещали дать мне возможность решить… — еле-еле ворочая языком, но всё же не сдаваясь, выдавил из себя Габбе, — я попробую… — В следующий раз. Цирк закрылся, — Фальк усмехнулся, — клоуны все спят. Валтер вскочил со своего места. — Герр Фальк! Вы не имеете… Вы не должны… Это недостойно учителя — так поступать! Вы специально… Специально поднимаете Блумквиста насмех, оскорбили Хольмгрен, и… Так нельзя! Да, Габриэль Блумквист испытывает проблемы с памятью, и мы все знаем, почему! То есть… вы же должны учитывать! Мы так много занимались! Он не ленится, честно! — Что же это, вы его репетировали, Седерберг, а? Не замечал за вами особых успехов в науках. — Валтер, не надо… — покачал головой Габбе. — А что не надо, Габриэль?! Почему я, герр Фальк, с ним занимается Якоб Берг, физик из рабочей школы… Мы с ним занимаемся все вместе. И Блумквист сдаст экзамен по физике там, если вы его не аттестуете! И потом будете в РОНО оспаривать! «Кол-ебатеьных, кол-ебательных», — меж тем крутилось в голове у Габбе, пока Вальтер так наивно раскрывал все их карты гнойному пидору Фальку, и тут его озарило. Он четко представил себе, как они с Хенриком уссывались буквально над этой чертовой формулой гармонических колебаний (да, они курнули на перемене…), увидел ее, и стал споро писать формулу на доске, спешно подставляя в нее значения. В классе меж тем поднялся шум. — Герр Фальк, Блумквист не ленится и не увиливает, он старается изо всех сил быть аттестованным в этом полугодии, и кроме физики, уже всё исправил! И физику вашу мы тоже исправим! Фальк оглянулся на доску. — Да, и, видимо, прямо сейчас. Отлично, Блумквист, решение верное. Вы все знаете, ребята, — Фальк заложил руки за спину, — что просто так я никому оценок не ставлю. Я заметил, что Блумквист начинает соображать, если его как следует разозлить или довести до полного отчаяния. На сильных эмоциях. К сожалению, на итоговой контрольной у меня таких возможностей не будет, так что пришлось воспользоваться шансом сейчас. Честно заработанная пятерка спасет его, даже если контрольная выйдет на троечку. Так что извините, что отнял время от подготовки у всего класса. Но, надеюсь, хотя бы немного вас развлек… Хольмгрен, готовься! Твою контрольную работу проверю с особым тщанием. За инсинуации про женские мозги прошу прощения. Хотя такое мнение действительно высказывали врачи… но в четвертом веке до нашей эры. Гиппократ. Считали женское образование причиной истерии… Нынче мнение несколько изменилось. Прозвенел звонок. — Все свободны, — кивнул Фальк. — Вы что хотите сказать, что доводили его специально? — уточнил Валтер, задерживаясь. Фальк пожал плечами, огляделся. — Ты уже не маленький, Сёдерберг. И, наверное, в курсе, что герр Блумквист-старший — председатель попечительского совета школы, а директор Линдберг — тяжко больна. В следующем году будут избирать нового директора. Я претендую на это место. И претендую всерьез, ибо могу многое сделать для школы. Просто натянуть Габриэлю оценку… было бы непредусмотрительно с моей стороны. А так любой скажет, что я страшно его третировал, и ему пришлось выдирать свои оценки зубами — и это понравится Даниэлю Блумквисту, тот решит, что я готов ему угождать, но при этом аттестован Габриэль Блумквист будет. Причем создав видимость, что против моей воли… Габбе подошел к Фальку и Валтеру. — А фрёкен Хольмгрен вы тогда зачем оскорбили? И фру Фелис? — тихо спросил он. — Фрёкен Хольмгрен следует серьезнее относится к учебе, и не нарушать дисциплину. А что касаемо фру Викстём… Я лишь констатировал факт, назвав ее «особой с сомнительной репутацией». Думал, её муж и твой брат после такого немедленно примчатся. С твоим братом мне было необходимо переговорить лично — я был намерен разговаривать именно с тем, кто платит за твое обучение, и ни с кем иным. А что касаемо Юханссона… Хотел увидеть его собственными глазами и понять, что он за человек, и можно ли возвращать в школу учительницу, что имела неосторожность выйти за него замуж. Лично я считаю музыку пустым делом, но ребята скучают по оркестру. — Простите, герр Фальк, — сказал Валтер. Габбе упрямо молчал. — Всего доброго, — сказал он в дверях. — До встречи на контрольной. — Неловко с Фальком вышло… — сказал Валтер в коридоре. Габбе пожал плечами, что-то буркнул. — Видишь, он специально тебя раздразнивал… — По-моему, он переобулся на лету, — возразил Габбе. — Думаешь? Габбе снова дернул плечом. — Не знаю. Но… Знаешь, когда специально… по-другому это как-то чувствуешь, а тут… Не знаю. Может, просто и нашим, и вашим хотел. А может, переобулся. — Почему? -- Ну… Я не знаю, Валтер. Я просто очень устал уже. — Не дрейфь, до Рождества уже всего ничего! Габбе только вздохнул. Рождество меж тем действительно было всё ближе и ближе. — В этом году поставим елку, Магда, — сказал коммандер Форсберг как-то вечером, застав ее наводящей на кухне последний лоск. — Я поручил Окессону срубить две, для участка и для нас, домой. У нас еще остались игрушки или выделить тебе дополнительные средства на покупку? — С чего бы это, Оскар? Дети вряд ли приедут, — ответила Магда. — От елки столько игл! — Я хочу елку. И теперь есть Габбе. — Он уже совершеннолетний и наверняка все праздники проведет на Еловой. Не выдумывай, он тебе не сын. И не племянник. — Он юноша, за которого я взял на себя ответственность. Елку Окессон привезет в четверг. Приготовь всё необходимое.       Вопрос, ставить или нет елку, на Еловой даже не обсуждался. В лес командировали Нильссона, и он выбрал не просто елку, а настоящее древо — Фил аж запищала от восторга, увидев. — Как жаль, что Каспер заснул! — она стиснула руки под грудью, и восхищенно наблюдала, как Нильссон и Колин, пыхтя, ставят ее в бак для белья, наполненный песком, и закрепляют. — Ну ничего, она такая мощная, долго простоит, не будем разбирать, пока Каспер не проснется! И Снурре тоже! — Игрушек-то хватит на такое… бревнище?! — спросил Колин, — Блин, Вигго, падает! Нахера ты такую тяжелую взял?! — Не бзди, я чуть веревку приспустил. сейчас завяжу и натяну… — Ровнее, ровнее! — командовала Ингрид, — нет, этой веткой вперед, я сказала! Линда, отойди, они ее на тебя сейчас уронят! Стойте, дайте я подержу! — она бросилась на помощь. — Отойди, Инне, она колется! — Какая замечательная елка… — вздыхала Фил. — Давно такой не было. Ой, надо же ее полить водичкой с сахаром и аспирином!       И вот, наконец, елка встала прямо, остоялась, расправилась, распушилась, с чердака принесли коробки с игрушками, и все домочадцы погрузились в сладостные хлопоты. Колин держался дольше всех, сидел в кресле у камина, курил и комментировал, — Вигго-то сразу поручили надевать верхушку, развешивать бусы, и наряжать верхние ветки, так что он втянулся в процесс с самого начала, — но потом и Эк крякнул, взял с дивана игрушку и пошел вешать. — Вот тут место пустое, не видишь, что ли? — сказал он Ингрид.       Наконец, осталась только одна, заветная коробка, с игрушками, оставшимися от всего рода Викстрёмов. — Их я буду вешать сама, — заявила Фелис, закрывая крышку и чуть ли не обнимая короб. — Постепенно, тут каждой надо подобрать правильное место… — А свечи что же, все-таки будем ставить настоящие? Вдруг спалим? Может, хватит лампочек все-таки? — сомневалась Ингрид. — Ну только на самое Рождество зажжем, и всё. Ну и когда мальчики проснутся, — сказала Фил. Когда все уснули, она тихонько прокралась в гостиную, и зажгла свечи на камине, и некоторое время сидела на диване, глядя на таинственно мерцающую елку. Тоненько сопел за шкафом Каспер — его уложили в кровать, предназначавшуюся Габбе. Немного шелестели, выправляясь, ветви. Дышал дом, где-то что-то потрескивало, поскрипывало — но совсем не страшно.       Рождество. Вот и Рождество. Неужели Снурре не проснется?! Ну Снусмумрик, ну вставай же уже, проспишь всё самое красивое! Фил вздохнула, стащила с елки конфету, сунула в рот и пошла спать.