Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Пока Снусмумрик катался на лыжах до Свенссона и обратно, Фил достала для него теплую одежду и разложила на кровати в спальне. Посомневавшись, она добавила к ней и подшлемник, который она связала. Правда, тогда нечего будет положить с утра Снурре под елку… Но зато он больше не замерзнет.        Надо же было ему так быстро убежать в куртюшке своей! Я даже не успела и глазом моргнуть! Ноги опять будут холодные.       Фил повесила шерстяные носки на батарею, потом наполнила грелку кипятком, и положила в кровать. Так. Дело сделано. Она бродила по комнате, раздумывая, что она сама-то наденет в церковь (новую шляпку из каракуля — всенепременно!) и гадала, что можно будет подарить Снурре. Быстро сбегать в лавку за пачкой трубочного табака? Наверняка уже закрыта. Подарить ему один из папиных ремней? Они ему страшно велики. А галстуки я почти все продала… да и Снурре ни за что не станет носить галстук. Папину бритву? Она в плохом состоянии. Надо было ее тогда почистить заранее, а потом, бриться Снурре не любит.       Фил открывала ящики один за другим, заодно обнаруживая все новые потери: когда Хенрик лупил по мебели ногами, многие вещи пострадали. Странно, это уже не трогало ее так, как день назад… Да что там, как еще нынче же утром. Потому что теперь… Фил почувствовала, что дом все больше отдаляется, становится чужим, и мысль о путешествии, долгом-долгом путешествии, уже не вызывает преждевременную печаль разлуки со всем таким дорогим и любимым. С каждым этапом в ее жизни оставалось все меньше и меньше вещей, которые ей трудно было бы оставить позади.       Тут взгляд Фил упал на мешочек, затерявшийся в самом углу ее тумбочки. Что в нем? Она уже запамятовала. Фил механически его открыла и с удивлением вытащила обручальные кольца. Ах, ну да! Это же я сделала! В мастерской Свенссона! Кажется, это было уже так давно… Вот и отлично, положу их в коробочку и подарю.       Хм. Надо полагать, такому подарку Снурре будет не очень-то рад. Ему обручальное кольцо совершенно без надобности. Ну и что, какой бы то ни было, а все равно подарок. Потому как вязанный подшлемник — это не подарок, а необходимость. Точно. А если по пути окажется, что лавка еще открыта, попрошу на минуточку притормозить, и куплю ему потихоньку пачку табака, вот.       Небо, ох и замерзнет же Снурре сейчас! Почему я всё всегда делаю не вовремя?!       Меж тем, хорошенько разогревшись на ходу, Снусмумрик совсем даже не мерз. Конечно же, добежав на лыжах до мастерской, он обнаружил, что мастер Свенссон уже успел изрядно напраздноваться. Но даже в таком состоянии в помощи не отказал, и явно с охотой засобирался в гости: он мучительно долго искал парадный пиджак, а потом праздничную белую кепку. К счастью, хоть трактор Свенссон завел заранее: в такую ночь кто-нибудь да застрянет обязательно, и прибежит за помощью. И не один раз. — Холодно там, мастер, замерзнете в кепке. — Нишкни, юксарик. Что ты понимаешь, кхе! Замерзну! Незамерзайку на спирту видал? Так вот, во мне спирта столько, что я что твоя незамерзайка! Хошь босиком по снегу ходи! — Так, но пробовать это мы не будем, — Снурре помог Свенссону натянуть пальто и валенки, повязал шарф. — Стоп! Валенки не те. Белые тащи. — Откуда?! — Из кладовки. Всё ж таки на праздник идем, — Свенссон, кряхтя, открыл люк в погреб, и Снурре обреченно туда полез за валенками.             За руль Свенссон сел сам, и явно обижался намекам на то, что сидит он за ним с некоторым трудом. — Без сопливых разберусь. Поучи еще батю детей делать! Однако перед съездом на Еловую Снурре понял, что если Свенссона не согнать, их ждет вторая авария. Ибо маневры Свенссон совершал… непредсказуемые. — Пустите меня-то за руль, мастер. — Сиди, учись, подпёсок. Снурре задумался. Доказывать мастеру, что он пьян в дымину, а один набравшийся у нас уже в канаве есть — плохой вариант. Свенссон оскорбится, может уехать и вообще обидится всерьез. Или останется, и будет назло красоваться и лихачить. Тогда и трактору, и тачке Йосефа хана. — Ну что вам, жалко что ли? Все и так знают, что вы лучший. Мне-то дайте себя показать, чтоб друзья видели, что я могу! И Фил. А? Мастер Свенссон? — Что, выпендриться перед Фил своей хочешь? — кхекнул немного протрезвевший по пути Свенссон, ухмыльнулся и закурил. — А помнишь, как давеча срался в ворота заезжать? Ну-ну, дело молодое… — Там не только Фил, там еще мужики, Колин, Йосеф. Вилле. Ну и, — Снусмумрик вздохнул. — Муми-тролль. — Дружок детства? Хочешь показать ему, кто тут папа? — хитро прищурился Свенссон. — Ну а то. — Ладно, — Свенссон великодушно уступил Снусмумрику руль.       Тут Снурре запоздало понял, на что подписался, но отступать было уже некуда. Мелькнула мыслишка, что пьяный Свенссон все равно бы справился лучше — но нет, не справился бы. — Попросите их там фары погасить. Мне так проще ориентироваться будет. Снусмумрик выключил весь свет, и, дав глазам привыкнуть к темноте, начал медленно маневрировать.       Так, под чутким руководством Свенссона, и градом советов от Йосефа, ему удалось вызволить семейный автомобиль Бенгтссонов из снежных оков. — Иди, и больше не греши, — хмыкнул Снурре. — Выедешь на главную, подожди нас. Пойду, соберу всех остальных желающих прокатиться.              Пока все остальные суетились вокруг застрявшей машины, Алекс вначале для проформы тоже немного там потолкался, без особого энтузиазма пытаясь помочь Йосефу выехать, а потом, тихо закинув рюкзак за плечи, пошел в полицейский участок. А куда еще?! И если кто и заметил его уход, то останавливать не стал.       В полицейском участке тоже творилась кутерьма: какая-то пожилая филифьонка, стоя на стремянке, наряжала елку, голосил мелкий хомса, которого оформлял Окессон, время от времени на него порыкивая, рыдала и причитала жена арестанта, прикрывая наливающийся синяк и, видимо, уговаривая не забирать в кутузку кормильца в праздничную ночь, ей что-то втолковывал Форсберг, и всё это перекрывал своим криком примерно годовалый ребенок на руках матери. — Коммандер Форсберг, Блум в ваше распоряжение прибыл, — озираясь, отрапортовал Алекс. — И, по-видимому, вам не помешает небольшое усиление…       Форсберг посмотрел на его рюкзак, вздохнул. Глянул на Фрею Касперссон, и та стала спускаться со стремянки. — Здравствуй, Алекс. Про Габбе тебе уже рассказали? — спросил коммандер, позвенев ключами от дома в кармане. — Пойдем-ка в кабинет, переговорим…       Фру Касперссон спустилась, обняла за плечи фру Ёнссон (ну а кто ж еще это мог быть!) и повела ее пить кофе и успокаивать ребенка, попутно отвесив разошедшемуся Ёнссону подзатыльник, от которого он, в недоумении обернувшись на нее, заткнулся. — Ух ты, шляпка какая! Тебе идет, — сказал Снурре, когда Фил бросилась к нему обниматься после успешного вызволения машины Йосефа. — Считай, что это ты мне подарил её на Рождество. Я ее купила у старьёвщика на оставшиеся от твоих теплых вещей деньги. Пойдем быстрее греться! Нос и руки у тебя ледяные!       Снусмумрик аж застонал от удовольствия, влезая в теплые носки, и юркая под одеяло погреться. К выложенному «набору зимовщика» он отнесся вполне благосклонно. — На работе тебе выдали валенки, вот, Вигго занес. Примерь, — сказала Фил, — или, хочешь, надевай унты? — Унты мы еще проверим, не воняют ли они в тепле, когда намокнут. Давай лучше валенки испробую. Снурре неохотно вылез и походил в них по комнате. — Ну, не слишком-то удобно, но зато тепло. И… Спасибо, что новье брать не стала. Мне приятнее, когда вещь уже пожившая. — Есть еще ватник и штаны, на ремдень. Они, правда, новые, в магазине профодежды на хомсу были подходящие. — О! Наверняка среди вещей, которые Тофт у нас оставил, есть зимние ботинки или сапоги. Он же в теплые страны рванул. — И ты будешь их носить?! — А что? Ему от этого никакого ущерба. Ладно, потом поищем. Ну что, поехали? — Сейчас. Держи. Это я тебе связала. Под шапку носить. Он теплый, но не должен кусаться, пряжа совсем мягонькая, такую для детских вещей берут. Дай, застегну! Смотри, вот тут пуговичка, а тут еще одна, чтобы воротник не распахивался, и закрывал шею… — И впрямь, мягкий какой! Удобно, — Снурре повернулся глянуть на себя в зеркало, — вот я полярник! Смешно… Но здорово, — он притянул к себе Фил, чмокнул в нос. — Спасибо. Такого мне даже Муми-мама не вязала.       Пока они одевались, Йосеф уже уехал, прихватив с собой Муми-тролля и мастера Свенссона, и Снурре с Фил остались стоять вдвоем во дворе.       Легкий снежок, посыпавший было где-то с час назад, прекратился, и небо очистилось. Сугробы поблескивали в падавшем из окон свете, а если задрать голову, то было видно, как в обрамлении елей, словно из колодца, мерцают мохнатые звезды. Подмораживало, и снег звонко хрустел под ногами, а в остальном стояла полная тишина… — В детстве я мечтала украсить все-все ели вокруг дома. Чтобы все лесные жители приходили к нам на праздник, а я бы их наконец рассмотрела из окошка. — И не боялась? Зимние лесные твари… далеко не все милые. — Ну из дома-то смотреть не страшно. Они же ведь не полезли бы к огню, — рассудительно сказала Фил. — Я вывешивала несколько игрушек, которые мне давала мама, какие-то сама скручивала из фольги, а потом то и дело забиралась на ларь и высматривала лесных гостей из кухонного окошка, сзади потрескивала плита, в духовке доходил пирог… Было немного жутко, но так захватывающе! Правда, никого я так и не увидела, но поутру на снегу были какие-то следы… — Их надо было на потроха приманивать. Или на кости. — Фу! Гадость! А ты их видел? — Конечно. Они выходят, когда костер догорит, пошуровать насчет объедков. В смысле, в лесу. Но… — Страшные, да? Хищные? — Странные… неприятные порой. Меня не трогали. Общаться не желали. В общем, я-то зиму раньше не любил. Старался уйти заранее. — А теперь? — Теперь… Не знаю даже. Что-то в ней есть. Ну что, поехали? Или может ну его, дома останемся? — Нет. Поехали.             Дом на Еловой притих и опустел. Все уехали, даже Снусмумрик, и только Нэлли осталась: как истинная филифьонка, она убедила всех, включая самое себя, что ей необходимо подобающим образом накрыть стол к праздничному ужину. Фил пожала плечами, для порядка попробовала ее отговорить, но отнюдь не слишком настойчиво, Ингрид была поглощена руководством своими непутевыми мужчинами, и только поприветствовала такое самопожертвование, прочим же вообще никакого дела до нее не было.       И теперь Нэлли впала в меланхолию, перетирая бокалы. Стол, вопреки всем обстоятельствам, она сумела накрыть и украсить как положено, и теперь это была не какая-нибудь «поляна в бомжатнике», как выразились некоторые, а Настоящий Рождественский Стол, — да-да, именно так, все слова с большой буквы! Она спасла праздник. Эта мысль приносила Нэлли немалое моральное удовлетворение, но его всё же было недостаточно, чтобы поднять ей настроение. Она тяжко вздыхала, поникнув, и даже слезинка нет-нет да срывалась на тряпочку. Потому как… никто ведь толком не поблагодарит. По заслугам не оценит. Даже Фил…       Раньше Нэлли тайно утешала мысль, что её жизнь всё-таки интереснее и, главное, осмысленней, чем у сестры. Ведь она не просто зарабатывает себе на жизнь, а служит Искусству — даже если иногда это служение заключается в утирании соплей Хольму. А теперь мало того, что у Фил появился Снурре, так еще и они отправятся путешествовать!       Нэлли чувствовала себя очень одинокой, маленькой и несчастной, сидя на краешке стула рядом с роскошно накрытым столом и комкая в руках полотенце. Почему так, у всех кто-то да есть, и только я вечно одна-одинешенька, только для меня не нашлось любящего сердца! Что я делаю не так?! Стараюсь всем помогать, никому не причинять вреда, честно трудиться…       Ну ладно уж. Фелис меня любит. Просто она сейчас действительно очень занята. Столько всего сразу на нее свалилось! Ей просто не до меня. Временно.       Ну да, ну да. И раньше-то дай бог раз в месяц позвонит. А я, между прочим, ради нее бросила театр накануне праздника, можно сказать, в самый ответственный момент!       Нэлли стянула с головы традиционный праздничный колпачок с бубенчиком и утерла слезинку. Вздохнула, поправила еловую ветку в вазе на столе.       Так, ну раз уж взялась за дело, так делай его как следует! Она решительно встала и продолжила работу, подбадривая себя песней.       Собственно, это и разбудило Вилле Линда, решившего немного вздремнуть, пока остальные отправились справлять свои религиозные нужды. Какой-то непонятный шум. Гм. Ну, вряд ли на них снова напали. По крайней мере, разбойники уж точно бы не стали напевать тоненьким голоском «всё пройдет, и печаль, и радость, всё пройдет, так устроен свет!»       Вилле утрированно кряхтел и скрипел ступенями, спускаясь по лестнице, чтобы не испугать эту филифьоночку. Сестру Фелис, вроде как. Да, точно, кузину. Она еще как-то связана с Хольмом… — Добрый вечер. Все ещё на службе? — О-о, герр Линд! Я думала, вы тоже уехали! — Я вас не напугал, фру Нэлли? Простите, не знаю вашего полного имени. — Викстрём. Нэлли Викстрём, то есть Фелина Викстрём. Но совсем не обязательно! Можете звать меня Нэлли, и… — Прекрасно, Нэлли. А вы меня, если вам не сложно, зовите Вилле, хорошо? Обращение «герр Линд» наводит на меня мысли о казенном учреждении. Что вы скажете, если мы с вами чем-нибудь перекусим, пока все остальные где-то застряли? После спячки всегда ужасно хочется есть. — Ах, но я надеюсь, что они благополучно добрались и уже больше не застрянут! Вилле, — добавила Нэлли, и слегка зарделась, расправляя и надевая свою шапочку, а потом спешно ее стаскивая, звякнув бубенчиком. — А это прилично? То есть я, конечно же, погрею вам еды, но… — Это отлично, Нэлли. И я настаиваю, чтобы вы составили мне компанию. Иначе уже мне будет стыдно, что я не дотерпел до общего ужина. К тому же, — добавил он, преодолев минутные сомнения, — у нас осталась еще бутылка шампанского.       Они устроились на кухне, Нэлли разложила по тарелкам остатки салатов и закусок, не уместившиеся в парадную посуду (ну, конечно, очень условно парадную… на праздничном столе чего только не стояло, от тазиков и супниц до хрустальных пепельниц, приспособленных под маринады и изящно задекорированных — поселяне по большей части жертвовали то, что уже не пригодится в хозяйстве). — О-о, я и так жутко напилась сегодня! — еще больше зарделась Нэлли, прикрывая свой бокал (то есть граненый стакан) ладошкой. — Всего капельку. Вы уже спали этой зимой? — Вилле разлил шипучку по стаканам. — Парадоксальным образом спяячка пробуждает такую тягу к жизни… — Нет, я привыкла засыпать в конце зимы, перед праздниками у нас горячая пора, идут детские елки. И еще бывает «капустник». — М-м, неужели Хольм опускается до постановки елочных представлений? На вашем капустнике я как-то бывал, действительно весело, а вот на что похож детский спектакль в редакции Хольма, с трудом могу себе представить… — Между прочим, Рогер ставит очень остроумные елки, их все любят, билеты раскупают заранее! И они получаются интересными и детям, и взрослым! — Да? Надо будет сводить Каспера. Он наверняка еще ни разу не был в театре. А вы, наверное, любили театр с детства?.. Они непринужденно болтали, Вилле потихоньку подливал в бокалы шампанское. — Надо проверить камин, — Нэлли, самую малость пошатнувшись, встала. — Когда все вернутся из церкви, должен пылать камин, гореть свечи, сверкать хрусталь и серебро… — С хрусталем и серебром на этот раз вышло так себе, — хмыкнул Вилле, — а вот как следует зажечь это в наших силах!       Когда огонь в камине разгорелся как положено, Нэлли и Вилле рухнули на диван. — Господи, ты весь в саже! — Нэлли послюнила палец и попыталась стереть у Вилле с носа черное пятно, но по большей части просто размазала гарь ему по лицу. — Фелина… Лина… А почему Нэлли, а не Лина? Ты ведь знаешь, что Фелина означает… — О боже, «кошка», конечно же, не надо банальностей, это все говорят, но какая же я кошка, разве я похожа на кошку, совсем не похожа, я не грациозная, и не… — Нэлли стянула свой колпачок с головы и попыталась стереть пятно им. — Прекрати, не надо, не пачкай. У твоего бубенчика такой чистый нежный тон… — Эта шапочка ужасно старомодная, и вся я ужасно старомодная, Хольм вечно попрекает меня этим… — Твой Хольм глупый недоросль, и больше никто. — Рогер — гений! И совсем даже не глупый! — Чересчур самоуверен, а значит, глуп, и хватит о нем, — Вилле слегка приобнял ее и притянул к себе, не встретив никакого протеста.       Так что когда все домашние вернулись из церкви, камин почти догорел, свечи закапали воском импровизированную скатерть, и зелень поникла, а на диване дрыхли Линд и Нэлли, окутанные парами шампанского. Но рождественский ужин, несмотря на всё это, вышел и впрямь отличный. Даже заскучавший было Муми-тролль ожил и проснулся. — А мне понравилось, как пели, и как горят свечи, — Снусмумрик первым одолел содержимое своей тарелки и сыто откинулся на спинку стула. — Очень вкусно, Ингрид. Прям очень. Спасибо. — А ты думал, — отозвалась довольная Ингрид. — Еще положить? — Ага! Мяска еще кусочек, — Снурре протянул ей тарелку. — Нет, правда, красиво, оказывается, особенно снаружи, витражи светятся, слабо доносится пение, все покрыто снегом… Таинственно. — Кстати, видели, во что вырядилась Стелла Блумквист? Положить тебе горчички заодно? — Давай. Да уж, Стелла выделялась. — Вообще такую шляпу в церковь не надевают! — Надо было мне все-таки тоже пойти, — усмехнулся Вилле. — Было еще что-нибудь интересное? Передайте мне соль, пожалуйста…       Застольная беседа журчала извилистым ручьем, перескакивая с темы на тему, уже обсудили и театр, и Стеллу Блумквист (во всех подробностях), и сравнительные характеристики трактора и бульдозера, и университетскую клинику, и госпиталь Красного Креста, морские плавания и женские журналы…       Постепенно все расползлись из-за стола по всей гостиной, само собой, откуда-то появилась гитара, Вилле расслабленно на ней бренчал, Снурре подыгрывал ему на гармошке, Фил и Нэлли, обнявшись, сидели на диване и пытались петь, не всегда попадая в ноты и требуя, чтобы мужчины начали заново, мастер Свенссон ненавязчиво нахваливал Муми-троллю рыболовецкий бот своего брата, капитана Свенссона, собравшегося уходить на покой…       Первым сдался Муми-тролль, и заснул в кресле. Ушел на кухню и не вернулся мастер Свенссон, прикорнув там на ларе. Поднялись к себе Колин и Ингрид.       Снурре забрал гитару у засыпающего Линда. — Всё, последнюю, и спать, — зевнул Вилле. — Пора! — Хорошо, — кивнул Снурре, и задумался, перебирая струны. — «В ночь перед бурею на мачте горят святого Эльма свечки, отогревая наши души за все минувшие года…» — начал он. — «…когда воротимся мы в Портленд, мы будем кротки, как овечки», — подхватила Фил. — «Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда». Всё, — сказал Снусмумрик, прихлопнув струны ладонью. — Она длинная. Хватит. А нам пора.