Перекати поле

Если бы у Рабастана спросили, что было самым сложным в тот самый, самый первый день его жизни, он без раздумий бы ответил: учиться. И при этом речь шла совершенно не о заумных книгах или, скажем, этикете. Нет, он словно пытался учиться заново жить. Здесь никто не ждал от него, что сейчас он решит все проблемы, разберётся с хозяйством или, скажем, тут же ответит на все вопросы. Здесь его просто любили. Любили за то, что он пришёл в себя, за то, что выжил. За то, что он просто есть. После ухода брата Рабастан почти тут же познакомился со своим домовиком. Оскар оказался более приятной наружности, чем ожидал его хозяин: серьёзный, с редкими волосами, зачёсанными назад, в сюртуке и золотом пенсне на носу. — Оскар рад, что господин Рабастан очнулся, — достаточно чопорно оповестило его существо, едва заметно улыбаясь. — Господин хотел бы принять ванну? — Не думаю, что успею, — тонко улыбнулся он и слегка качнул головой. — Матушка уже спешит сюда? Оскар кивнул и безшумно исчез в тот самый момент, как дверь его спальни распахнулась, являя запыхавшуюся женщину лет тридцати на вид; на щеках её горел болезненный румянец, а глаза — опухшие от слёз — лихорадочно блестели. — Басти! В мгновение ока она оказалась перед ним — маленькая, хрупкая, тонкая — с неожиданной силой сгребая его в охапку, повисая на нём и рыдая. Рабастан неуверенно обнял женщину, прикрывая глаза и вдыхая знакомый запах магнолии и душицы, идущий от её платья. — Мама. Женщина замерла на его груди, оборвав рыдание на полувсхлипе. Подняв своё заплаканное лицо, она выпрямилась, отчего тут же растеряла любое сходство с маленьким, потерянным ребёнком. — Рудольфус сказал, что ты совершенно ничего не помнишь, — мягко сказала она. Рабастан качнул головой и улыбнулся. — Всё лучше, чем могло быть. Брови женщины слегка приподнялись, но она быстро справилась с удивлением, вновь растянув губы в доброжелательной улыбке. — Оскар! — неожиданно позвала она, а когда домовик появился перед ней, то зачастила, крутанувшись на низких каблучках к существу. — Приготовь Басти ванную. И распорядись о том, чтобы Кэтти доставила ужин в его покои. Оскар — всё такой же собранный и даже можно сказать величественный — едва заметно кивнул и исчез, судя по всему, отдавать приказания. — Тебе нужно отдыхать, — вновь обратила на себя внимание женщина, невесомо коснувшись пальцами его щеки. — Набирайся сил, а о произошедшем мы поговорим, как только ты будешь готов. В любом случае, лето! Отдыхай, веселись, но главное — отдыхай, — ещё раз повторила она, улыбаясь. Он кивнул, отчего-то напрягаясь, и ещё долго смотрел на закрывшуюся за матерью дверь. Путь до ванной — неприметной двери, располагающейся прямо в его покоях — прошёл в раздумьях. Быстро срывая с себя одежду, Рабастан с разочарованием смотрел на выпирающие кости, синеватые прожилки вен и тонкие запястья. — Слабак, — самодовольно сорвалось с его губ, когда тело опустилось в ванну; по комнате распространялся едва заметный запах каких-то цветов. — Но везучий, засранец. И богатый. Пережив войну, став её неизменным участником, начинаешь смотреть на очень многие вещи совершенно по-другому. Перебирая сейчас в памяти мысли и чувства прошлого хозяина тела, он приходил к выводу, что сукой тот был редкостной. Почему-то взрослого парня обижало, что с ним не носится maman — и ему было абсолютно всё равно, что на плечах женщины лежал целый ковен — обижало, что с ним «как-то не так» разговаривает отец, обижали требования вроде занятий фехтованием или боевой магией. С самого детства он был слабым, вечно болел, из-за чего среди многовековых боевиков рода Лестрейндж затесалось это. Мальчишка имел хороший голос и чудно пел, выращивал в саду цветы, любил учиться. А ещё любил брата, и вот здесь Рабастан терялся, не зная, какой именно любовью тот к нему пылал. Почему-то стало мерзко. — Безвольная дрянь, — выплюнул он, вставая из воды. Пока люди умирали в окопах, эта скотина жаловалась на то, что его постельное бельё не пахнет свежестью. Пока люди жрали землю, он отказывался от французских пирожных, говоря, что они портят фигуру. — Оскар, — рявкнул Рабастан, всё больше раздражаясь; нужно было одеться, но воспоминания услужливо подкинули ему любовь к рюшам и кружевам прошлого хозяина тела. — Найди чёрные брюки и простого кроя рубашку на меня. Хоть у Мордреда, но найди. Более детальный осмотр спальни заставил взвыть. Помещение больше походило на будуар барышни, чем на комнату боевика. Обильное количество разнообразных подушек и пуфиков, тахта, заваленная альбомами с акварелью, разбросанные то тут, то там вещи, букет цветов на столе у окна, белые муслиновые шторы… Он чувствовал себя героем очень плохой комедии, смотря на место, в котором ему теперь придётся жить. Почему-то очень и очень захотелось выть. Одежда — без домовика, к счастью — уже ждала его на постели, и Басти с удовольствием оглядел добротные брюки из плотной ткани, простое нижнее бельё, простого же кроя рубашку. Ботинки на шнуровке порадовали удобством, а слегка мешковатая одежда была подпоясана широким кожаным ремнём. Взгляд в зеркало заставил вновь почувствовать себя ущербным. Он никогда не понимал девушек, которым нравились такие мужчины… если их в принципе можно было назвать мужчинами. У него почему-то появилась навязчивая мысль о том, что и в прошлой жизни Аполлинария была менее женственной, чем Рабастан в этой. Тяжёлый вдох отразился от стен комнаты. Тренировки. Очень много тренировок. Бег каждое утро, отжимания, тяг. И боёвка. Очень много боёвки. А ещё трата карманных денег, лежащих у прошлого хозяина спальни мёртвым грузом в шкафу, на нормальную одежду. Порыв ветра, тронувший пыль с тахты, заставил чихнуть. И ремонт, твою мать. Иначе он выжжет тут всё нахрен через сутки.

***

Ричард, пожалуй, впервые за несколько десятков лет находился в замешательстве. Каждое утро вот уже двадцать лет он шёл в кабинет, где сначала пил кофе, посматривая в окно, а после принимался за бумаги Рода. Ещё до завтрака мужчина, по своей натуре не особенно любящий компанию, привык наслаждаться одиночеством и пустынным видом небольшого парка, прилегающего к их манору. А сегодня тонкая фигурка его младшего сына, затесавшаяся среди деревьев и парковых дорожек, казалось бы, сводила его с ума. И ладно, если бы ему взбрендило в голову пойти к фонтану, чтобы до завтрака почитать, так нет же. Рабастан бегал. Мужчина не сказал бы, что ему повезло с детьми. Старший — будущая глава, поддержка и опора рода — оказался грубым садистом, не желающим считаться ни с кем и ни с чем. И даже его помолвка со старшей из сестёр Блэк не умалила его гонора. Жаль, ведь он так надеялся на то, что Белла сумеет взять поводья в свои руки. Но, судя по всему, не судьба… Младший, казалось, и вовсе должен был родиться девушкой. Слабый, болезненный, с тонкими чертами лица, любящий живую музыку, цветы и кружева… Ричарду всегда казалось, что он приведёт домой совсем уж не леди. Мужчина прекрасно понимал, что того испортила мать, но разве объяснишь отчаянно боящейся смерти ребёнка женщине, что она только портит всё своей заботой?.. А теперь Рабастан бегал, неспешно очерчивая круги по мощёным дорожкам, чем вызывал недюжее удивление собственного отца. Ричард поднялся, направляясь к окну, чтобы лучше рассмотреть тонкую фигуру своего ребёнка. Он не знал, что увидело его дитя за гранью, но что-то подсказывало ему, что это едва не сломило его собственного ребёнка. Прошла всего неделя со своеобразного возвращения Рабастана, а его жизнь уже, казалось бы, претерпевала какие-то изменения. Мальчишка перестал носить эту странную одежду, в которую лет с трёх постоянно наряжала его мать, стал более холоден с братом — и, признаться, достаточно вовремя, ведь Ричард уже начал порядком беспокоиться насчёт слишком уж их тесного общения — а теперь ещё и начал бегать! — Что происходит, одному Мерлину ведано, — проворчал мужчина, вновь усаживаясь в кресло. Он был осведомлён от домовиков о переменах и в питании своего ребёнка. Теперь ему почему-то подавалась каша вместо привычных уже домашним лёгких пирожных на завтрак, чай он теперь пил только в строго отведённое время и обязательно на террасе, а не, как бывало раньше, в спальне. Жена поставила его в известность о желании Басти несколько изменить свою комнату, и он почему-то не стал сопротивляться, выделив достаточно неплохую сумму на перепланировку… или что там ему ещё могло прийти в голову? Но каково же было его удивление, когда этот мальчишка вместо очередных пуфов и кресел пришёл к нему в кабинет, чтобы посоветоваться относительно каталога товаров. Тогда он заметил и изменившийся взгляд ребёнка, и его рваные, резкие движения. Создавалось впечатление, будто бы он всегда был настороже. — Я хотел бы спросить, если ты не занят сейчас, отец, — произнесло тогда это дитя совершенно спокойным, а не обиженным или испуганным, как раньше, тоном. — Где лучше заказать мебель. Я хотел бы что-то, по стилю напоминающее нашу библиотеку и западную гостевую. Он, конечно, был удивлён, но всё же нашёл в себе силы этого не показать. А после в его сердце на долгое время эхом тепла отзывались те быстро пролетевшие до завтрака полтора часа, в течение которых он, впервые за долгое время, и правда почувствовал себя отцом. И дико отчего-то было чувствовать стыд, когда они оба, над чем-то иронично смеющиеся, зашли в столовую, наткнувшись на пронизывающий холодом взгляд Рудольфуса. Рабастан тогда лишь понимающе улыбнулся брату, садясь подле него, а настроение Ричарда в те минуты отчего-то испортилось. Тепла в столовую не добавляло и отсутствие жены, уехавшей ещё до завтрака к болеющей тётке. Через пару дней после того, как его младший сын вот так беспардонно ворвался к нему в кабинет, он повторил этот трюк, но теперь уже с другой целью. Теперь его дитя спрашивало у него насчёт боевой секции в библиотеке. И он, конечно же, опять не смог отказать в просьбе подобрать подходящие для него книги, лично пообещав заняться этим вопросом. И занялся ведь, почти сразу же после завтрака, отложив на сорок минут встречу со своим партнёром. А всё ради такого забытого, но тёплого чувства. Ради Отцовства. И теперь, смотря на то, как Рабастан нарезает круги в то время, как его брат всё ещё видит десятый сон, в его душе расцветала давно позабытая надежда. Кто знает, быть может, ему совсем не показалось. Быть может, за гранью этот ребёнок и правда видел что-то, не дающее ему теперь покоя, что-то, затронувшее его душу и сердце настолько глубоко, что он изменился. Кто знает, быть может хотя бы из одного своего сына он всё же сумеет сделать что-то стоящее.

***

Рабастан лежал, раскинув руки, у мелкой речушки, бегущей куда-то далеко, мимо полей ковенцев, и с удовольствием щурился на июльском солнце. Он чувствовал себя побитым, словно собака, но это не отменяло удовольствия от тренировок и видимого невооружённым глазом результата. Правда, пока что заметного только ему — хвала Мерлину, ни под рубашку, ни в штаны ему никто не лез — но само существование мяса на его костях теперь несказанно радовало. Несколько напрягал тот факт, что он совершенно не скрывался. Вспылил в первый же день с этой чёртовой комнатой, отказался жрать то, что подавали этому снобу раньше, а теперь ещё и трусил каждое утро под окнами собственного манора в свободных штанах и без рубашки. Но не мог, не мог он по-другому! Да, быть может и стоило вести себя посдержанней, но как, как он вообще мог? Да на него родной брат смотрел, словно он был шестнадцатилетней барышней, а не вполне себе мужчиной. Поначалу это напрягало. Он не мог с уверенностью сказать о том, что именно служило причиной томных взглядов со стороны Рудольфуса ровно так же, как и не мог назвать причину того, что каждый вечер наследник Лестрейндж скрёбся в дверь его спальни с вопросом о том, не занят ли он. Память прошлого владельца тела услужливо подсказывала, что раньше такого не наблюдалось. Впрочем, для счастья Рабастану хватало и наличия у Рудольфуса невесты. Да и не мог же будущий наследник Рода оказаться слегка не таким, как все?.. Впрочем, думать об этом не особенно хотелось. Сейчас больше беспокоила неясность с его дальнейшим обучением в школе. Это ведь огромный старый замок, просто до краёв наполненный малолетками, размахивающими палочками! То есть, грубо говоря, почти всесильными малолетками! Тяжело вздохнув, Рабастан потянулся, садясь. Не хотелось бы быть героем школьных сплетен стандартного, избитого годами сценария «N та-а-ак изменился за лето». Внимание к своей персоне ему было не нужно. Пока что. Если откинуть всю мерзость своего положения, включающую в себя тело анорексичного подростка, гипер-заботливую мать, брата с замашками извращенца, судьбу вечного актёра заднего плана, а ещё ворох причин, начиная от тёмного мага, по вине которого умрёт больше половины чистокровных волшебников, и заканчивая светлым, развалившим остатки магической Британии, то всё было не так уж и плохо. Шестидесятые — это не двухтысячные, в которых умерла Аполлинария. Шестидесятые — это время, когда всё везде пока что пребывало в некой стабильности. Люди, отошедшие от войны ровно настолько, чтобы ещё не вернуться к своей бесчеловечности и чёрствости, расцвет культуры, науки и техники, множество открытий и разработок — и всё это ждало впереди, на всём этом можно было бы сколотить вполне себе приличное состояние, подняв его Род намного выше, чем сейчас расположились даже Малфои и Блэки. Но вся загвоздка, весь, можно сказать, камень преткновения был в существовании его брата. Рудольфус Лестрейндж вызывал в нём здравые опасения. Вся та информация, данная в посмертии Марфой, усваивалась очень медленно, и порой посреди ночи в его голове вспыхивали особенно яркие факты, но Рабастану постоянно казалось, что он упускал что-то из виду. Нечто важное, что-то, что может поменять всё. Тяжело вздохнув, он поднялся, смотря куда-то вдаль, пока маленькая ладошка, потянувшая его за рубашку, не отвлекла его от мыслей. — Басти? Он обернулся, встречаясь с ярко-голубыми глазами, расширенными от удивления. — Тебя так давно не было видно, Басти! — с укором и даже каким-то страхом отозвалось маленькое создание; взгляд выцепил хорошенькое серьёзное личико, платье из белого муслина и светлые, почти белые локоны, спускающиеся чуть ниже груди. — Катрин? — Зачем так серьёзно, — надула губы девушка — да почти девочка — старательно скрывая тревогу. — Что-то случилось? Рабастан смотрел на неё с весёлым изумлением. Даже на первый взгляд она была неглупой. Так неужели прошлый владелец этого тела познакомился за свою жизнь хоть с кем-то стоящим? Память услужливо подсказала, что этот ребёнок вполне себе не по-детски разбирался в Гербологии, и отец даже собирался отстроить ей новые теплицы, пока сама девочка активно собиралась замуж за соседствующего с домом её родителей боевика. Правда, Грэгг напора девочки несколько страшился: боялся поспешить и обидеть. — Так, пустяки, — наконец ответил он, подавая теперь уже своей подруге локоть. — Прогуляемся? — Сколько угодно, дурак, — счастливо отозвалась девушка, вцепившись в его руку и утягивая куда-то вниз, в сторону аккуратных ковенских домиков. — Пойдём скорее, мама уже давно переживала оттого, что тебя совсем не видно! Всё это: и солнечный свет, и звонкий девичий голос, и птичьи трели вокруг — почему-то заставило Рабастана, запрокинув голову, рассмеяться, громко, протяжно, открыто. — Пойдём, — согласился он, чувствуя, как его ноги вместе с босыми пятками Китти переходят на резвый бег.