Где твоё истинное Я?

Адам, завернувшись в одеяло, лежал на боку и наблюдал за сборами Леона на работу. Как мужчина подбирал костюм, потом неспешно и аккуратно — чертов педант — надевал каждый его элемент: застегивал манжеты рубашки с дорогими запонками, потом жилет и галстук, а сверху пиджак. Всё было идеально выглажено, даже стрелки на брюках имелись, а обувь чуть ли не блестела; и всё это так же идеально ему подходило, подчеркивая статную фигуру. Не мудрено, наследнику неплохого состояния и крупного бизнеса, полагалось выглядеть хорошо и опасно. Эванс был именно из тех людей, одного взгляда которых хватало, чтобы понять — ты на крючке и деваться тебе особо некуда, но если будешь себя хорошо вести, этот хищник, возможно, позволит тебе умереть не сразу. И менее болезненно. А еще Леон был красив. Уже не смазливый мальчишка, но еще не старик, он был на пике своих лучших лет. Адаму было стыдно от таких мыслей, но глаза предательски не желали отводить взгляда от брата. Почему им выпало быть родственниками? Почему они застряли в порочном круге «любви и ненависти друг к другу»? И почему к этому всегда примешивалось еще и сексуальное желание?.. — …до вечера, веди себя хорошо, — слышит он сквозь шум собственных мыслей и «оживает», когда дверь спальни захлопывается. Один. Он опять остался один, и будет маяться целый день, не зная, куда себя деть. Прошло уже больше недели с тех пор, как он сюда попал, и каждый день из этого срока был похож один на другой. Разнообразие появлялось только вместе с Леоном, но тот работал до поздней ночи и видел его Адам только перед сном. Когда мужчина начинал приставать к нему, реализуя свои похотливые желания, и таким образом отдыхая после трудового дня. Младший Эванс мог бы жаловаться на такое, шутка ли, секс был у них практически каждую ночь, но любовник был с ним нежен. Не было больше наказаний, грубых движений, правда, и Адам вел себя тихо, не берясь за старое… В глубине души это пугало его даже сильнее, потому что он не понимал, что против него задумали, и почему главный враг в его жизни вдруг стал относиться к нему гораздо добрее. Что сподвигло его на такие перемены? Или он просто играется, усыпляя внимание, а когда парень достаточно размякнет, ударит с новой силой? Ответа не было, доводя его до безумия. Однако, было и хорошее в таком режиме. За время без драк и конфликтов синяки почти сошли, а раны затянулись… Ему больше не нужно было носить повязки, хотя вот мазь он продолжал использовать, тихо ненавидя качественные ремни из натуральной кожи, которых у Леона было в каком-то безумном количестве. Адама исправно кормили, принесли новую одежду и книги, чтоб уж совсем не зачах в одиночестве, но по-прежнему никуда не выпускали за пределы спальни. Единственным кусочком внешнего мира оставался сад за окном, и он проводил долгие часы, разглядывая его. Даже пытался считать листочки на ближайшем кусте розы, но быстро сбился и, злясь, бросил это дело. Оставалось только дожидаться темноты, затем прислушиваться к приближающимся к комнате шагам, и готовиться встречать брата. Когда улыбчивого, когда слегка угрюмого… Но рядом с ним неизменно приобретающего хорошее настроение. Эвансу не были понятны подобные метаморфозы мужчины, впрочем, он старался это принимать, зная, что если будет злить его, получит очень скоро и очень больно. — Зачем ты меня тут держишь? — наконец, не выдержав как-то, спросил брюнет. — Или все еще боишься, что я тебя придушу ночью? Знаешь, это не самый плохой вариант, учитывая, что потом твои головорезы положат меня вместе с тобой — не большая цена за месть. — Если такова цена, то моя жизнь и правда многого не стоит, — серьезно, но устало ответил мужчина, раздеваясь после тяжелого рабочего дня. Он и сам не мог ответить, почему держит брата рядом с собой. Дело в сексе? Или в теле рядом, что ночью, хоть Адам и не признает этого никогда, жмётся под боком? Он наслаждался каждой минутой в этой комнате, что теперь дарила не только отдых и хороший сон, но и плотские наслаждения. Или всё дело было в брате? В его изумрудных глазах, притягивающих внимание? Или губах, мягких и алых, к которым всегда хотелось прикоснуться? Или в голосе, когда парень кончал, сжимая мышцами член Леона, и тихо стонал? Адам всегда был таким. Милым, невинным, красивым. Ослепительно красивым. Ещё в детстве его все называли ангелочком. Сменить черные волосы на белоснежные кудри — и вылитый ангел. И это не было глупой лестью. Зато глупым был он. Конечно, он был и младшим, но, когда Леон, будучи подростком, получал все шишки мира из-за «невинной шалости» брата, это выбешивало. Эванс-младший редко отвечал за свои поступки, чаще это делал Леон. Даже если подростка не было дома, виноват был он. Не уследил, не предотвратил, не провел воспитательную беседу заранее. Отец всегда относился к старшему сыну, как к равному. В чем-то это давало свои выгоды, заставляло гордиться собой, быть увереннее, но и спрос с него всегда был больше. Подростки — народ неуравновешенный и психически неустойчивый. Такое давление со стороны всего мира не прошло для Леона бесследно, особенно после смерти матери. Вся ответственность за брата легла на него, и ситуация усугублялась с каждым днём, месяцем, годом. Да, Леон не был образцовым воспитателем. Если мелкий паршивец, привыкший получать от матери всё и даже больше, начинал перегибать палку, парень его успокаивал. Как мог. Как мог подросток, у которого самого бушевали гормоны. Он бил Адама за каждое непослушание, наказывал, ставил в угол. Помогало? Нет. На следующий день брат шкодил с новыми силами, а порой и специально. Чего стоили тогда испорченные отцовские документы, за которые Леон отвечал с полной ответственностью? Да, отец понимал, что кто-то, явно не старший и сознательный, пробрался в кабинет, залил чернилами документы, что лежали в столе и быстро покинул дом до самого позднего вечера, но это не изменило того факта, что Леон отвлекся. Вместо того, чтобы следить за братом, он играл с другом. Месяц домашнего ареста, никаких игр, никаких контактов со сверстниками и никаких летних каникул — это была самая «мягкая» часть наказания. Адаму ничего не было. От отца. Но, возможно, именно то время младший-Эванс так хорошо помнил. Постоянные, без причины, оскорбления, болезненные тычки и всё, что могло позволить ненависти и ярости выплеснуться на младшего брата. Леон был в гневе. Он не упоминал причину своего ареста каждый день, но вот бил мальчишку за это — с постоянной заветностью. А тем летом он должен был уехать с друзьями за границу, чтобы впервые отдохнуть без родителей. Отдохнул. Три месяца дома. Без друзей и игр. Тогда и начались вещи, которые уже не были нормой для братьев. Но всё же, он любил Адама. «Любовь принимает разные формы, — прочитал мужчина когда-то давно, — а само проявление любви еще более многообразно.» Спустя годы это напоминало какой-то порочный круг. Адам косячил, старший брат разбирался, не редко получал вместо него, а после вымещал свой гнев на младшем. И всё повторялось вновь. Но он любил его. Любил и скучал, надеясь, что за годы нахождения брата в Априлл, его собственные чувства остынут, исчезнут. Но чуда не случилось. Он хотел Адама с каждым разом всё сильнее. Он заполнял его своим семенем и хотел это повторить снова и снова. Он видел с какой ненавистью на него устремлены зеленые глаза, но продолжал брать это юное тело с большей остервенелостью, не в силах остановиться. Почему бы Леону не отпустить брата? Потому что скоро наступит долгожданный отпуск, и мужчина будет трахать его до тех пор, пока не смертельно устанет, а там пусть пацан делает что хочет. Мужчина лег в кровать и потушил свет. Комната погрузилась во мрак, но у Адама было слишком много энергии, чтобы он уснул сразу, придется его занять делом. И лучше начать с ротика, чтобы меньше болтал. Рука безошибочно нашла чужой затылок и властно наклонила юношу вниз, пока его нос не уткнулся в пах брата. Ответить что-нибудь, обязательно язвительное, Адам не успевает, ощущая лицом жар, исходящий от тела Эванса. Господи, он что, всегда мог завестись с пол-оборота? И ведь не подросток уже, человек взрослый, а парень уже чувствует, как чужая плоть твердеет. Вздыхая, он отдается процессу без лишних размышлений, позволяя себе не думать. За прошедшие ночи он уже уяснил, что так гораздо проще и… приятнее. Можно врать себе сколько угодно, но ему тоже бывало хорошо, он стонал и извивался, а, главное, кончал под мужчиной, стыдясь даже думать, что охрана за дверью все это слышит. Они, правда, относятся к этому спокойно? Или просто не в курсе, что их босс сношается с собственным братом? Он гладит член Леона пальцами, сжимая иногда у основания, чтобы не дать быстро излиться; облизывает по всей длине и там, где есть особенно чувствительные места — он хорошо знает это тело и его реакции. Знает, как удовлетворить этого мужчину, довести его, и в глубине души (там, куда даже сам Адам старается не заглядывать) ему было приятно, что он имеет такую «власть». Ласки оканчиваются довольно скоро, юноша и сам, намаявшись в одиночестве, сегодня взвинчен. Леон удобно устроился на подушках, пока любовник буквально запрыгивает на него сверху, седлая. Ритм Адам держит быстрый, резкий, бешенный. Он громко стонет и до боли хватается за плечи брата, откидывая голову назад в экстазе. Его бедра дергаются, спина напряжена, а по виску течет пот. Что-то меняется, и в этом исступлении он полностью отпускает себя и «чувствует» весь спектр удовольствия, на самом пике вдруг вспоминая кое-что, такое далекое и затертое, как старое фото. Там призывная улыбка, взгляд из-под темных кудрей и ошарашенное лицо Леона… Адам последний раз вскидывается и с криком кончает, пачкая живот Эванса, который кончает следом. После чего, обессиленный и тяжело дышащий, опускается прямо в объятия старшего. Несколько минут проходят в умиротворении и тишине. Воспоминание ускользает, и чем больше он силится воспроизвести его, тем больше деталей путается и теряется. Адам прекращает попытки и слезает с Леона, ложась на свою сторону кровати. В голове у него бьется только одно: «Блять, я не могу любить его, не могу, но…» Тяжело дыша, мужчина лежит какое-то время не шевелясь, пока собственное дыхание не приходит в норму, а семя парня не остывает, начиная неприятно холодить и тянуть кожу, стягиваясь само. Дотянувшись до тумбочки, в которой появились не только смазка, но и влажные полотенца, Леон достал новую упаковку и принялся вытирать себя. Это было удобнее, чем бежать в ванную. Особенно, когда проваливаешься в сон через пару минут после восстановления дыхания. Так было и в этот раз. Мужчина пахал, как вол, убивая на работе не просто своё время, но и силы, а остатки уходили на секс с парнем. Всегда. Пока он был здесь и не пытался убить Леона, Эванс-старший не мог позволить себе такую роскошь, как простой сон без секса. Благо наступил долгожданный отпуск. В то утро, не предупредив конечно Адама, мужчина не спешил вставать, хотя и проснулся благодаря своим биологическим часам почти как по будильнику. Брат спал крепко, словно не под боком того, кого хотел так отчаянно убить. И Леон воспользовался моментом, чтобы просто понаблюдать за лицом Адама. Прислушиваясь к мирному сопению, он вглядывался в черты лица и проваливался в воспоминания, от которых, казалось бы, так успешно убегал. Не удержавшись, спустя время, брюнет коснулся пальцами щеки брата, ласково поглаживая её, а когда глаза приоткрылись, пытаясь сфокусироваться, Эванс-старший прошептал: — Хотел бы я всё изменить… Ты был ужасным ребенком, а я глупым… Хотел бы я, чтобы мама осталась жива. Ты хоть помнишь её? Сколько бы денег у тебя ни было, но против смерти ты бессилен. Их мать умерла неожиданно. Вышла утром из дома, оставляя сыновьям завтрак и записку о домашних делах, и не вернулась. Вместо неё пришли полицейские и попросили «старших». Отец тогда был в командировке, и принимать «очередной» удар жизни пришлось пятнадцатилетнему Леону. Он до сих пор помнил то чувство. Тебе не просто сообщают о плохих новостях и соболезнуют. У тебя отнимают твой мир, разбивая его вдребезги. А потом ты месяцами склеиваешь его, понимая, что каких-то осколков больше не вернуть. Вместо них навсегда останутся дыры: черные, глубокие, болезненные. Понимает ли Адам, каково это? С отцом они были не так близки, только с братом, а теперь он хочет смерти Леона. Неужели и правда его жизнь ничего не стоит? Адам молчит пару минут, и затем тихо, чуть осипшим голосом отвечает: «помню». Он не понимает до конца, о чем ему говорят, может, просто не проснулся еще. Но… ужасным ребенком? Он был ужасным ребенком? Почему? Возможно, он бы и хотел узнать версию событий Леона, но спрашивать пока не решается, сам-то помнит только худшие проявления «братской любви». С тех самых пор, как, мама умерла, а отец от них отстранился, с головой погружаясь в работу, их отношения начали портиться. Старший был жесток, часто наказывал, ругался, а потом еще и привлек к своим забавам Тома. Разве можно такое простить или хотя бы забыть? Даже когда с тобой добры и относительно ласковы две недели. Ему казалось, что прошлое это перекрыть не способно. Но отрицать тепло от Леона и его странные, порой печальные взгляды было нельзя. Эванс уже начинал путаться, в том, что чувствует к мужчине, хотя еще напоминал себе, зачем он здесь и какая его главная цель. Избавиться от проблемы, перечеркнуть жуткие воспоминания, а никак не восстанавливать взаимопонимание между ними, словно они какая-то парочка. Нет уж. Собственные эмоции и обиды так раздражают, что он все-таки интересуется: — И чем же я был так плох, а? — от руки на щеке ему неловко, парень чудом не краснеет от такого жеста, но смотрит твердо, ждет честного ответа. — С твоей глупостью спорить не стану, это и мне очевидно, — ну не может не поддеть, — а вот насчет себя хотелось бы уточнить. Тон высокомерный, преувеличено деловой, он едва не нарывается и запоздало думает о том, что Леон подозрительно долго валяется в постели. Судя по положению солнца, которое уже норовило пролить свой свет в это холодное обиталище одного чудовища, время подходило к девяти. Мужчина давно уже должен был находится на работе, но чего-то разлегся тут, размышляя о былом. — Заболел, что ли? Почему не уехал еще? Или хочешь добавки, чертов секс-террорист? Адам резко приближается к Леону, хватаясь рукой за его пах, не больно, нет, но ощутимо. Будто бы подтверждая его слова, член под теплой ладонью отвечает жаркой пульсацией, наливаясь кровью. Брюнет усмехается. И как только брату хватало сил и не надоедало спать с ним? Столько лет, столько поз и вариантов, а стояк, как у подростка. Леон не стал ничего отвечать, лишь подозрительно улыбнулся, словно случилось что-то очень хорошее и навис над парнем, пока его рука держала пульсирующую плоть. Губы прошлись по шее, останавливаясь на губах Адама и вовлекая его в долгий поцелуй. В нём не было страсти, лишь неспешная нежность с нотками власти. Долго, очень долго язык мужчины хозяйничал во рту парня, щекоча небо, поглаживая чужой язык, пока руки вовсю наслаждались прикосновениями. Они сжимали упругие ягодицы, поглаживали бедра, талию, иногда сжимали соски. Леон любил хороший и качественный секс. Он умел довести партнера только ласками рта и рук до оргазма, хотя Адам ощутил не все умения на себе, что появились у брюнета за последние пять лет. К слову, мужчина сильно изменился за это время. Стал сдержаннее, что главное. Ушло время подростковых гормонов, бурления крови и юношеского максимализма. Но Адам прав — возбуждался мужчина по-прежнему, как подросток. Правда, такой реакции всегда был удостоен он сам. Другим любовникам и любовницам Эванса-старшего порой приходилось очень хорошо постараться, особенно после рабочих часов, чтобы член встал хотя бы на половину. Поэтому, пользуясь моментом, мужчина выдавил немного смазки на руку, смазывая член и промежность парня, проникая медленно внутрь и вырывая недовольный, болезненный стон. За которым вскоре последовало тяжелое, возбужденное дыхание. — Чтобы ты не говорил, но ты кончаешь от моего члена в заднице, — прошептал на ушко брату Леон и ускорил темп движений, не позволяя тому внятно ответить, вновь уколоть, огрызнуться. А для пущего эффекта, через минуту мужчина накрыл мягкие губы страстным поцелуем, вынуждая стонать в рот. Это было более интимно, чем просто секс, более близко, более откровенно. Выпрямившись, Леон сжал талию парня и ускорился, оставляя красные отметины от собственных пальцев на гладкой коже. А стоило ему потянуться рукой к собственному члену, как тут же по ней получил. —Ты кончишь так, или не кончишь вообще, братец… Леон окончательно проснулся, сбрасывая наваждение ото сна и воспоминаний. — Скот… агхх, скотина! — юноша крупно вздрагивал, ощущая как его зад ритмично втрахивают в кровать, и совершенно не мог сопротивляться. Наслаждение подкатывало к нему все настойчивее, унося сознание в какие-то неведомые дали, но, чтобы кончить не хватало еще чего-то, чего-то… Вот как раз-таки пары движений по твердой плоти и не доставало! А мужчина, как назло, запретил ему даже прикасаться. Это обижало, злило, и ужасно заводило Адама. Но себе он ни за что в этом не признается, нет, ни себе, ни, тем более, брату. Хватит и того, что старший вел себя с ним так ласково в это утро, смотрел прямо в глаза, и целовал так, что коленки тряслись. О, да, вот оно. — Леон! — брюнет громко стонет и тянет любовника на себя, хватается за плечи, царапается и почти рычит. Он был уже на грани, слезы застилали глаза, внизу живота стягивался тугой клубок, когда он потребовал: — Целуй… поцелуй меня! Мне надо… я хочу… Больше говорить Адам не мог — Эванс заткнул его жарким поцелуем, и осознание окончательно покинуло парня. Остались только чувства, яркие и острые, и всепоглощающее удовольствие. Оба кончили в считанные минуты, а после, не в силах отлипнуть друг от друга, валялись на смятых простынях. В голове было пусто, и от этого становилось еще лучше. Никаких сомнений, никаких темных желаний и сомнительных отголосков памяти. Кра-со-та. — И все-таки, почему ты дома? — переведя дыхание, спросил младший. Он был полностью расслаблен и наименее агрессивен. Что сказать? Качественный секс творит чудеса. И сейчас юноша, отдавшись послеоргазменной неге, с любопытством поглядывал на брата, ожидая, что тот скажет. Не задумывал ли этот засранец себе внеочередной выходной, чтобы получить чуть больше, чем его «стандартная» порция по вечерам? Да уж, у мужчины были необъемные аппетиты в постели. А удовлетворять выпало только ему одному. — Я думал, без твоего надзора и твердой руки папочкин бизнес развалится за пару часов… — Придержи язык, мелкий, — Леон всё же, несмотря ни на что, любил и очень уважал отца, а потому не терпел подобного тона в его адрес. — Без его бизнеса и моего, как ты выразился, «надзора», ты бы не позволил себе разъезжать на импале и снимать квартиру в центре города. Не говоря уже про университет. А дома я, потому что наступило время отпуска. Так что можешь начинать бояться. Мужчина встал с постели и направился в душ. Под теплыми каплями воды можно было расслабиться ещё больше, приводя собственные мысли в порядок и «остыть» после неуважительного тона парня. После гигиенических процедур и бритья, адвокат вернулся в спальню, начиная одеваться. Он не смотрел на брата, но казалось, видел каждое его движение и злобный взгляд. Сколько же времени пройдет ещё, прежде чем пацан осознает, что его «ненависть» напускная? Или ошибается сам Леон? Хотя, будь это так, кончал ли Адам? Многое можно сбросить на человеческую физиологию, но только не частые оргазмы и взгляд… Почувствовав, что может возбудиться от воспоминания лица Адама во время оргазма, мужчина поспешил вернуться к делам насущным. — Значит так. Попробуешь испортить мой законный отдых — пущу на лоскутки. Веди себя хорошо, и будешь ходить по дому… Даже без цепей… Хотя, возможно я прицеплю тебе на шею ошейник. Закажу. Знаешь, такие специальные? Если отойдешь от дома, чтоб бил тебя сильным разрядом тока. Улыбнувшись, брюнет повернулся к парню. Он, конечно, шутил и ничем подобным заморачиваться не стал бы, но вот реакция Адама того стоила. — А если серьёзно, то я, правда, думаю тебя отпустить. Но твоя одержимость моей смертью меня напрягает. Так что, заставь меня поверить, что ты достоин доверия. Или оставайся здесь до конца лета, пока не отправишься в университет. Хмыкнув, парень промолчал и отвернулся. Его мысли тоже занимал душ и возможность смыть с себя следы недавней страсти, а заодно избавиться от ощущения того, что его в очередной раз использовали и потом просто оставили. Леон вел себя именно так, и Адам был для него не более, чем «игрушка для секса», вещь, которая исправно удовлетворяла его потребности. Правда, не без дефекта — он все еще хотел отмщения. Но и это, как оказалось, легко пережить, если у тебя есть деньги, власть и кучка верных, натренированных «псов», которые без раздумий пустят Адаму пулю в лоб, если тот ослушается. Именно охранники и нервировали его больше всего. Без оружия и плана с ними было не справиться. Конечно, он храбрился перед мужчиной, что готов и свою жизнь отдать за месть, но это же не до конца правда. Он мстил не ради самой мести, а ради того, чтобы таким вот больным образом отпустить прошлое и освободиться. Да, свобода. Именно её он и жаждал больше всего. Свобода от темных мыслей и эмоций, чтобы не вздрагивать от ночных кошмаров, не вспоминать жестокость брата и не мучиться от неправильных чувств к нему. Дверь за Эвансом закрылась, и юноша позволил себе болезненный стон, какой издал бы раненный зверь. Он до белых костяшек сжал руками простынь, на которой они спали, и почти разорвал её, но вовремя остановился. Прошлая ночь и это утро… ох, он не узнавал самого себя. Откуда такое влечение? Откуда желание целоваться, стонать и подчиняться? Это неправильно! Он должен быть сильнее, должен. В попытке успокоиться, брюнет все-таки покидает постель и тащится в ванную. Цепь тихо позвякивает, напоминая ему о его месте. — Гадство, — так же тихо констатирует он. Сколько прошло времени он не знает. Просто сначала вымылся, запрещая себе думать о постороннем, — о Леоне, — затем, игнорируя свою одежду, одевается в рубашку брата, и укладывается обратно в постель. Когда Леон возвращается вновь, юноша успевает заскучать и оборвать почти все пуговицы с рубашки. Его тяга к разрушению всегда была сильна. Услышав, как открывается дверь, он поднимает глаза на вошедшего, медленно бросает еще одну пуговку на пол, и невинно хлопает глазами. — Не можешь удержаться? Ты получаешь удовольствие от уничтожения моих вещей? — осматривая свою рубашку, мужчина лишь вздохнул, отмечая, однако, как соблазнительно выглядел брат. Очень и очень сексуально. И снова этот взгляд, словно он ничего и не делал. Невинность, едва ли не порочность, вот только дьявольский хвост и крылья никуда не спрячешь. — А что ты сделаешь с собой, ведь ты тоже принадлежишь мне?.. Леон сел в кресло и показал маленький ключик, что призывно заболтался на цепочке в воздухе. — Итак, ты придумал? — поймав удивленный взгляд, брюнет, снова вздохнул, пряча ключ в карман домашних брюк и сложил руки в замок, — Чем докажешь, что я могу отпустить тебя сейчас с цепи? Или предпочтешь сидеть здесь всё лето? У меня отпуск долгим будет, не думай, что я вернулся к своему любимому братцу всего на месяц. Ну? На лице появилась вновь ехидная улыбка. Мужчина любил играть с Адамом, наслаждаться тем, как парень себя унижает, как переступает через собственную гордыню и чувство ненависти. Вот и сейчас хозяин дома ожидал занятного представления. Адам едва слышно цыкнул от досады. Мужчина его переиграл и теперь ожидал ответного действия, правда, много времени, чтобы обдумать свой ход, парень не имел. Он вообще как-то выпустил из головы эту мысль, что может освободиться… Может, это из-за того, что путь через новые унижения был слишком простым, а он жаждал борьбы? Кто разберет. Но сейчас, под темным, похотливым взглядом брата он не мог найти иного выхода, кроме как показать свою покорность, вновь ломая себя. — Я буду… послушным, — с трудом выдавил он из себя, сползая с кровати на пол. Рубашка, растеряв большую часть пуговиц, болталась на нем сверху, почти ничего не скрывая, а тело у него было стройное и подтянутое, с мягкой кожей. Даже парочка шрамов от старых драк и наказаний не портила вид. Адам на коленях подполз к Леону, усаживаясь между его ног, и легонько потерся щекой о колено. Глаза то и дело бегали от лица мужчины к его паху. Намек был прозрачнее некуда. Все то же самое, что уже у них было, но Эванс-младший словно обещал — я буду хорошим и сделаю все, что ты только пожелаешь добровольно, а не только потому, что ты держишь меня, как птицу в золотой клетке. Леон шумно выдохнул, стоило парню прикоснуться губами к горячей плоти и приступить к делу. Он не просто сделал то, что от него ждали. Он возбудил своего надзирателя за считанные секунды, словно неопытного мальчишку, подползая, соблазнительно изгибаясь, покорно смотря и прикасаясь ласково, словно… Дальше мужчина потерял нить размышлений и ещё раз шумно выдохнул, готовясь излиться во влажный ротик парня, что делал языком необъяснимые, но жутко приятные вещи. Рука легла на черные отросшие локоны, но не стала их больно сжимать, принуждая или контролируя, как обычно, а лишь запустила пальцы к самым корням, поглаживая. Леон ожидал чего угодно, но только не такой покорности. Конечно, он понимал, что это прекрасная игра со стороны милого младшего братика. Стоит выдастся удачному моменту, и Эванса старшего найдут с ножом в спине, вонзенным по самую рукоять. Но всё же, мужчина готовился к тому, что придется шантажом добиваться подобной позы от младшего. Тот явно быстро учился. Взрослеет. Кончил Леон до безобразия быстро, не смотря на хороший секс с утра. Но он ничего не мог с собой поделать. Порой Адам был сильнее любого афродизиака, а Леон перепробовал их не мало, ища что-то новое и необычное в жизни с другими любовниками, пока парень учился далеко отсюда. Заполнив рот теплым семенем, мужчина потребовал заранее не глотать, и теперь приоткрыть его. Большой палец заскользил по нижней губе, слегка отодвигая её в сторону. Язык Адама подрагивал, утопая в вязкой жидкости и её вкусовых качествах. В глаза Леона зажглись удовлетворенные искорки. Он осмотрел рот брата, а затем перевел взгляд на его глаза. — Запомни чьё семя у тебя во рту. Ты уже принадлежишь мне. И даже моя смерть не изменит этого. Никогда. Где бы ты ни был. С кем бы ни был. Ты останешься моим. Руки закрыли парню рот, тут же сжимая его личико по обе стороны висков. Эванс не отпустил брата до тех пор, пока тот всё не проглотил, медленно и с явной неохотой. После чего ему выдали ключ. — Вскоре придет прислуга. Я прикупил тебе немного одежды. Нечего пугать моих людей своим голым задом. И не забывай, теперь твоя клетка расширилась до размеров дома, но правила за его пределами те же. Стреляют на поражения во всех, кто похож на Адама Эванса. Леон вышел из комнаты и через минуту туда направилась горничная, принесшая парню небольшую стопку новой одежды. Несколько видов джинс, шорты и брюки, рубашки, майки и даже свитер. Легкий, конечно же, на случай дождливой погоды. В следующий раз девушка принесла обувь — домашние тапочки. Оставшись вновь наедине с собой, юноша не спешил вставать, медленно отходя от подобного акта покорности. Конечно, такое бывало и раньше, ведь Леон не раз заставлял его подчиняться, однако… Этот ублюдок ловко провел его, будто заглянув в саму душу и, зная его страхи, утвердил главный из них — он останется с ним навсегда. У них была одна кровь, и одна позорная тайна, от которой они страдали долгие годы, и которая находила выход только в постели. И даже если Адам убьет его, забыть не сможет никогда. Он отстегнул цепь, массируя щиколотку после неё. Калечить его не собирались, поэтому сильно нога повреждена не была, однако розоватый след остался. Пустяк, скоро пройдет. Эванс поднялся на ноги, не веря в свое счастье, теперь он мог хотя бы исследовать дом и понять, что делать дальше. Хотя, до этого еще долгие недели придется делать вид, что он ничего не задумал. Как будто Леон не понимал обратного, а сам мог сдаться. Горячий душ и сменная, свежая одежда пошли настроению на пользу. Адам даже подобрел, временно не желая причинять чему-то какой-либо вред. Он просто бродил по дому, исследуя комнаты и коридоры больше с праздным любопытством, нежели с какой-то целью. В какой-то момент он набрел на ту же гостиную, где они с мужчиной дрались в первую ночь. Ожидаемо, столик заменили, кровь стерли, а вещи стояли четко на своих местах, ничем не выдавая, что за инцидент здесь недавно случился. Эванс прошелся до каминной полки, где в ряд стояло несколько фото, все семейные, и присмотрелся к ним поближе. Вот на одном снимке Леон с родителями, где мать держит на руках небольшой сверток — новорожденного сына, второго наследника. На другом Адам уже подрос, и они стояли вчетвером, братья даже держались за руки. На третьем фото матери уже не было, а отец выглядел смурным, но таким же суровым. Леон ужасно походил на него, а вот младший выглядел почти запуганно. По крайней мере, так юноша воспринял это, вспоминая, что примерно с того времени и начались все проблемы… На следующем кадре они с братом стояли уже дальше друг от друга и даже через рамку ощущался холод. Он помнит этот день. Накануне Леон сильно избил его, синяки с бледного ребенка-домоседа сходили долго, так что, их пришлось даже замазывать кое-где, чтобы фото не запечатлело. Но он-то все помнит. — Вот как распадалась наша семья, — прошептал брюнет, проводя пальцем по совсем новому снимку. Там старший Эванс стоял один, гордый, красивый, новый управляющий огромной компанией. Адам испытывал смешанные чувства, наблюдая его. Что-то внутри заныло и сжалось, глаза защипали от слез. Пока он был тут на всем готовом, папин любимчик, Адама ссылали подальше от дома, на учебу. А в Априлл, как известно, она не сахар. Ему пришлось потом и кровью отстаивать свою честь, чтобы не оказаться в самом конце пищевой цепи, и у него вышло. Но до того момента он пережил достаточно дерьма от соучеников, и уже за это одно он никак не мог простить отца.