Status praesens subjectivus

Джеймс в соседней комнате вот уже минут десять решал по телефону финансовые вопросы с одним из попечителей больницы, предупредив, что если Хаус ему помешает, то останется без зарплаты на следующий год. Так как такое в планы Хауса не входило, а Уилсон, похоже, не шутил, то Грег ему не мешал, но уже отчаялся развлечься чем-то в сверх аккуратной квартире Виктора. Сам хозяин квартиры, внимательно читавший распечатки текста, не отреагировал даже, когда Хаус проверял, сколько хрустальных рюмок можно построить в пирамиду. — Я, возможно, не такой хороший жонглер, как думаю, — заметил, наконец, диагност. — А это не мой хрусталь, так что на здоровье. Я слышал от Джеймса про того священника – чем дело кончилось? Ему сделали операцию? — Не знаю. Я не интересуюсь судьбами пациентов после того, как ставлю им диагноз. — Тебе даже не любопытно? Поразительно. — У меня есть и другие развлечения в жизни. Не все ищут хобби в Библии. — О, нет-нет, я на это не куплюсь, — поднял ладони Виктор. – Ты можешь дискутировать на схоластические темы столь долго, сколько тебя это забавляет, а мне нужно учить текст. — Как ты прилежен… — язвительно отметил Хаус, ставя на пирамиду еще одну рюмку. — А ты думал, меня берут сниматься только за красивые глаза? – Виктор поднял голову от текста. — Нет, я думал, тебя берут сниматься, потому что ты спишь с режиссерами, — парировал Хаус. Актер все же отложил распечатки в сторону. — Тебе звонили из шестидесятых: просили вернуть их одежду и сказали, что небритость добавляет мужчине минимум десять лет, а ты уже не можешь себе это позволить. Будем продолжать в том же духе? — Почему нет? Слушаю тебя и понимаю, почему актеров запрещали хоронить на кладбищах. — Смешно. За что ты так ненавидишь меня, Хаус? Дело ведь в Джеймсе, да? Проблема в том, что я – мужчина? Или именно я настолько не подхожу ему по твоему мнению? — Ты ему подходишь… Ты вообще всем подошел бы… В этот момент у Виктора зазвонил телефон, и он поднял трубку, сделав извиняющийся жест. — Привет, очень рад тебя слышать! Как дела?.. О, замечательно, я просто счастлив за тебя!.. Ты в Джерси?.. О, я, к сожалению, за рулем сейчас, записать твой номер не смогу… Увидеться? Конечно, я с удовольствием с тобой пообедаю, скажем, в ближайший… Не договорив, он захлопнул крышку мобильного телефона и отключил его. — И я въехал в тоннель, — заключил он, а поймав саркастический взгляд Хауса, пояснил: — Этот мужик – жутко занудный подонок и, кроме того, еще и нацист, судя по всему. Хаус понимающе кивнул, оставляя, наконец, пирамиду в покое. Он вытащил таблетку викодина из пузырька, подбросил ее и поймал ртом, проглотил, и через паузу заговорил снова. — Вот за это я тебя и ненавижу. Ты идеально любезен с тем, кого считаешь подонком, празднуешь Хануку, будучи методистом, и будучи методистом же не пьешь алкоголь, потому что соблюдаешь запрет, но без угрызений совести нарушаешь другие, более важные, ты заказываешь рыбу, потому что ее хочет Джимми, хотя собирался есть мясо. — Да, я не думаю, что из-за каждой мелочи стоит идти на конфликт, что в этом плохого? — Ничего. Люди это любят. Я даже уверен, что и этот подонок-нацист скажет о тебе, что ты приятный человек. О тебе все так говорят. Ты так стараешься, чтобы никто не сказал о тебе ничего дурного, что лжешь уже на автомате, просто из желания говорить ложь. Ты сделал это и профессией, и стилем жизни… — Хаус, я знаю о твоей позиции: вытащить правду, которую пытаются скрыть, и ткнуть ее всем в нос. Да, Уилсон действительно много говорит о тебе, и нет, во время секса он повторяет мое имя. Позиция достойная, что и говорить, но, к сожалению, травмоопасная и, определенно, не располагающая к тебе окружающих. Она хороша всем, кроме одного – ты, в итоге, всегда остаешься в одиночестве. Возможно, живи мы в идеальном обществе, это было бы не так, но… черт, да ни с одним дураком в таком случае разговаривать нельзя! Придется ему в глаза говорить, что он дурак. — А зачем вообще говорить с дураками? – меланхолично поинтересовался Хаус. Виктор несколько секунд внимательно смотрел на него, будто не веря своим ушам, а потом поднял руки, показывая, что сдается. — Почему ты снова ищешь квартиру? – спросил Хаус, глотая пиво в баре, нахально украшенном уродливыми сердечками в честь дня святого Валентина. – Не делай такие глаза, Уилсон, у тебя в машине валяется сегодняшняя газета, а на странице с недвижимостью маркером выделены объявления. Тебя, наконец, достало проживание с мольеровским Филинтом? — Виктор уезжает. Съемки подходят к концу. Он мне это сказал еще на Рождество. — Сочувствую, — без намека на искренность ответил Хаус. – Сколько ты должен ему алиментов? — Это не развод, Хаус. — Как скажешь. Ты – профессионал. Вообще-то это похоже на развод… — Это не развод! Мы изначально знали, что у нас только несколько месяцев. — К чему было все это затевать? — Будь это идеальный мир, мы бы все встречали одного-единственного человека раз и навсегда. К сожалению, это не так. Если не удается получить идеал, то большинство из нас, Грег, удовлетворяются другими вариантами. Это называется компромисс. Глянь в словаре дома. — Даже смотреть не хочу. Но могу глянуть, не найдется ли для тебя место на кушетке, если хочешь. — Спасибо, — тепло поблагодарил Уилсон, — но не стоит. Я себя и так чувствую кочевником – мне пора, наконец, найти себе нормальное жилье. — Чем моя квартира не нормальна? — Под нормальным жильем я подразумеваю то, где мне не будут вырубать горячую воду в душе, не станут воровать завтрак, подпускать крыс в постель и закрывать унитаз прозрачной пленкой. — У тебя слишком большие запросы, Джимми-бой. Как ты уже заметил, это – не идеальный мир. Уилсон неопределенно пожал плечами, и разговор прекратился. Это действительно не идеальный мир, думает Хаус. В идеальном мире можно было бы ходить без трости, жить без боли, там викодин не добивал бы его печень, Уилсон определенно принадлежал бы только ему, а никаких его любовников не существовало бы в природе. Вечером, когда Джеймс, от которого слегка пахло алкоголем, вернулся, наконец, из своего похода с Хаусом в бар, Виктор все же спросил: — Как ты вообще его терпишь? — Вот и ты задался этим вопросом, — улыбнулся Уилсон. – Ну, я не знаю, что тебе ответить… Мне интересно с ним, он умен, он бывает бескорыстен так, как бывают бескорыстны только гении и творцы… Для него быть врачом – это не профессия и не стиль жизни, а устройство мозга. Он готов на все, чтобы разгадать очередную загадку. Когда он полон вдохновения от музыки ли, или очередной загадки, он потрясающий… В нем поразительная энергия, и каждый раз меня захватывает его энтузиазмом. Мне нравится его чувство юмора, хоть оно и довольно ядовитое… Пока он не доведет меня до белого каленья, я обожаю его ребяческие выходки: и когда он спорит просто из желания спорить, и когда сопротивляется рутине – пусть даже своими мятыми футболками, которые надевает на работу вместо халата. Он все время стимулирует меня — своим ли безжалостным юмором на работе или своей ли саморазрушающей нетерпимостью к любым правилам в жизни. И я чувствую, что мне его близость не позволяет погрязнуть в монотонности, заставляет все время искать какие-то новые подходы, решения… Ну, и в конечном итоге, мне просто всегда лучше с ним, чем без него… Хотя иногда я его убить готов. Он – enfant terrible, порой просто невыносим, словно трудный подросток, но я люблю его еще и за то, что остается полон этого мальчишества в сорок с лишним, и я знаю, что он останется таким столько, сколько ему вообще отпущено. Ну, и кроме того… когда с ним очень тяжело, я напоминаю себе, что он испытывает боль… все время… каждую минуту, каждую секунду… Я не считаю, что это индульгенция и что он может творить все, что ему заблагорассудится, прикрываясь этим, но я всегда, всегда сострадаю ему… и мне легко прощать и принимать его… снова… — Да ты по уши влюблен в него, Джеймс… — негромко произнес в ответ Виктор. Уилсон посмотрел на него немного растерянно, как будто вообще успел забыть о его существовании. — Эта реплика сразу сделала беседу очень неловкой. — Мои съемки заканчиваются через пару дней, и я уеду через неделю – мы с тобой уже можем обсудить все, что угодно. Я думаю, что знаю, почему Хаус меня ненавидит… — Ему не нужны причины. Хаус любит ненавидеть людей. — «Мизантроп» Мольера, знаю, читал. Я думаю, тут все банальнее – это ревность. — Ревность? Виктор, ты – потрясающий, но ты не во вкусе Хауса, — заметил осторожно Уилсон. Его собеседник несколько раздраженно вздохнул. — Он, дорогой, ревнует и не меня. Джеймс, ты бы видел его взгляд, когда он смотрит на тебя… И если ты веришь, что я хоть немного разбираюсь в людях, то это не только платоническая ревность. Уилсон долго смотрел в пространство, а потом покачал головой. — Знаю, — коротко отозвался он, наконец. — Ты… ты что? – пораженно спросил Виктор. — Что тебя так удивляет? Я знаком с Хаусом двенадцать лет, да я понял это еще раньше его самого. — И… как давно? — Лет шесть. — Господи… а ты? — Чуть дольше… почти также. Виктор какое-то время молчал, нервным и, на взгляд Уилсона, чересчур драматическим жестом потирая кончиками пальцев лоб. — Почему я чувствую себя таким идиотом? – риторически вопросил он, наконец. – И вы до сих пор не объяснились, ребята? — Хаус никогда не сделает первого шага – в наших отношениях доминанта все равно я, сколько бы он ни наслаждался собственной крутизной, а я этого не хочу. — Почему? — Сначала он был со Стейси… а потом был… Короче, в любви всегда больше опасностей, чем в дружбе, а я не настолько безрассуден. — И все эти годы ты просто молчал? И он тоже? Неудивительно, что между вами искры летят… Да это круче любого сериала… — Да уж, — тихо подтвердил Уилсон, глядя в пустоту, — сериалам до этого далеко…