Рок Вестероса

За первые несколько дней Серсея поняла, насколько ее сковывает эта новая жизнь, и совсем было приуныла. Она никогда не рассматривала брак сам по себе как положение, в котором исполняются все желания женщины. Ей всегда нужно было получить всего больше – и скоро, если следовать планам, в руках у нее окажется больше, чем она могла мечтать. Это же своего рода бессмертие! Она посмотрела на родителя перед вхождением в септу, и на нее снизошло откровение: любовь – это не самая важная вещь на свете. Власть для нее была ценнее удовольствий. Эта смесь животного страха и постоянно возрастающей жажды повелевать, заставляя трепетать и благоговеть всех прочих. Для достижения своих честолюбивых целей она готова была использовать любую, даже самую гнусную возможность. Это было чисто женским ответом на созданный мужчинами мир наслаждений и абсолютности власти. Особе ее круга отводилась слишком жалкая роль: ублажать прихоти господ, которые огнем и мечом возвеличили свой род, и еще растить детей, которые также оставались в полной власти отца. Ее природная стойкость, направленная в четкое русло достижений, ломала бы любые преграды. Гнев всех вместе взятых богов будет ничем по сравнению с притязаниями на трон. В случаях, не терпящих отлагательств, действует молниеносно, оглушительно и с неистовой ошеломляющей силой. Она могла свести с ума кого угодно: всегда в роскошных одеждах, ароматная, как изысканный цветок, с обольстительной улыбкой, застывшей на устах, холодной головой и железным характером, неизменно производила неизгладимое впечатление на лучших мужчин, при этом не позволяя, кроме того, чего сама хотела. Ей чужды слезивость, болтливость или любые другие проявления эмоций, рассматривающиеся порой как недостатки пола. Но при всем том, в положении королевы таилась невероятная скука, ее предшественница была мила и привязчива, игнорировала сплетни и конфликты, едва могла скрыть печаль, менестрели превозносили её добротель, без сомнения, передавшуюся ее детям по наследству, простой люд говорил, что это славная и мудрая госпожа, того же ожидали и от юной красавицы. Мстительная, обещала уничтожить детей и внуков Рейлы, что принцы и принцессы будут лишены в затруднительном положении самого необходимого, не ведая, что одеть и чем накормиться, горечью станет судьба их! Слышны тихие шепотки стоящих у дверей стражников, но ведь нет ничего подозрительного в том, что мачеха заботится о бедном пасынке. Визерис свернулся калачиком, спрятав руки под подушкой и прижав ее к себе поближе. Он сопит совсем тихо, видимо, неокончательно вылечился от насморка, убогий заморыш, тощее, болезненное существо. Перебарывая отвращение, наклоняется, желание расцарапать это личико почти непреодолимо, вот, чью голову с серебряной косичкой приподнесут ей первой. — Мама… Матушка, Вы пришли ко мне ? Не видит ее полностью из-за балдахина, темно-бордового цвета, но ждет, ищет, явно другую. — Я буду слушаться мейстеров…Его Величество… Не уходите! Пожалуйста… — хрустальные слезы лились кривоватой дорожкой вниз, оставляя за собой влажный след, катясь по щекам. Получала вести из дома : по случаю происшествия на свадьбе, невозмутимый батюшка даже ранение наследника Утеса Кастерли использовал в своих целях, родные обложили налогом все окрест лежащие села и деревни, а также владельцев замков и жителей Севера и Запада, таким образом, собрав казну. Престарелые дворянки и рыцари, боялись физического труда, откупились от лордов, что касается молодых людей, то им ничего не оставалось, как предложить свои мечи, дабы в святом деле быть подле их сеньора. Время от времени ей высказывали сожаления, как же, сир Джейме отходит, такой молодой и прелестный, над шуршанием одежд и жужжанием возвышался чей-то голос, затем возобновлялся общий разговор. Но то Серсея : она выслушивала с рассчитанным хладнокровием истинного политика. Горечи не добавлялось, которою ее сердце уже было полно, оно молчаливо копило обиды, скрывая их, ожидая лишь подходящего момента, чтобы выплеснуть все разом, как вулкан, который в один прекрасный день извергается и выбрасывает наружу содержимое и то, что в разное время бросала в него рука человека. Когда вошла к себе, не могла сесть, ибо была слишком взволнована, но не могла и стоять — так ее била дрожь, тогда она конвульсивным движением ухватилась за одну из колонн у постели. В груди у нее горело, дыхание перехватывало. С братом две ветви одного ствола, порознь они хрупки, вместе — могли бы противостоять любой буре. Если алхимик, колдун напросился лечить, сделает, иначе шкуру с него будут спускать медленно, день за днем! Она поклялась: врагам будет гораздо хуже, чем то, что совершили с Джейме. Встала и подошла к окну. Было ясное утро, цветы на деревьях распускались, и по небу плыли пушистые облака. Сад выглядел прекрасно. Ощущение у Ланнистер было такое, будто ее посадили в тюрьму, замуровали в роскошных, расписных-раззолоченных покоях, здесь было все, что может понадобиться, но это не радовало. Она велела приготовить самые лучшие комнаты, и там, вместо старых, истрепанных, как ей казалось, костюмов, нашили новые, черно-алые, из восточных материй. Все эти сокровища были разложены в комнате, лев на пурпуровом поле, балдахин над кроватью, стеганое парадное одеяло и подушки, на полу ковры. Мало власть получить, надо ею пользоваться и сохранить. Да только очень скоро та принесла свои, весьма горькие плоды. Каждое утро начиналось с чувства физической слабости, недомогания. Тошнота подступала к горлу. Сумрак, разбавленный горящими свечами, дым от многочисленных благовоний и острый взгляд короля. Она не успевает и и губ раскрыть, как покрытый язвами и струпьями, с удивительным проворством для изможденного оказывается рядом и хватает, длинные желтые ногти входят в девичью кожу. В одну из совместных ночей Эйрис измучил : дрожал, волосы его были взъерошены, очи глядели неподвижно, струился холодный пот, то и дело он вскакивал на своем ложе и кричал: «Смерть, смерть предателям!», обессиленный, снова валился, пока новый приступ лихорадки не поднимал его на ноги. Добыча мрачной меланхолии, он проводил эти часы в припадках бешенства или в вялом бездействии — смотря по тому, одолевала или отпускала его горячка, во время приступов казалось, что его снедает огонь, в промежутках между ними он дрожал всем телом, словно нагим был выставлен на жестокий мороз, при этом он не обнаруживал никаких признаков памяти, здравого суждения, иных человеческих чувств. Потрясенный, слепой и дикий, подобно ночной птице, вспугнутой и преследуемой среди бела дня оравой ребят, не понимал более, где он, что с ним, грезит или видит все наяву. Голос, хотя еще твердый, но лишенный всякой выразительности, походил на легкое дуновение, и требовалась сноровка, чтобы разобрать его слова, даже сидя с ним рядом. Что-то шептал невразумительное о поругании титула, о… своем плене в Сумеречном Доле! Девочкой приникала ухом к щели между дверью и деревом косяка и слушала, как кричали друг на друга отец и дядя Киван. Они распоряжались в стране по своему усмотрению, поведение продиктовано расчетом, их послушать — они все сделали, чтобы на своего господина вместо королевской короны одеть шиповый венец, чтобы несчастный, который был сюзереном, зрелым, могущественным, от захода до восхода солнца проживал тридцать лет, его лоб сморщился, как у глубокого старца, от его могущества и следа не осталось, алчность требовала новых жертв, и они ее удовлетворили. Они были в отчаянии от того, привезли вести, под угрозой этой кары собрали семейный совет. — Государь все еще держится, и, похоже, не сдастся...Нас не поймут, если не начнем штурм! — вскинулся дядюшка. — Вот именно, Он все еще держится! — пронзил своей холодностью Тайвин, выпрямился в кресле, слегка помрачнел. Ныне Львица перекидывает вес с одной лапы на другую. Уши дергаются, ноздри принюхиваются к ночному воздуху, а грива мотается из стороны в сторону. Большая, густая, теплая, цветущая столь пышно на шее. Лапы у дикой кошки сильные, грузные. Кисточка на конце хвоста едва подрагивает, то и дело меняет направление. Царица зверей неспешно вышагивает по своей территории. Одной рукой Серсея подняла голову мужа, взгляд его стал так мрачен, щеки покрылись такой мертвенной бледностью, в горле что-то булькало. И чудилось, будто словно бы нарочно так четко вырисованная линия проведена для топора. Волосы взбились на сторону, открыв неожиданно маленькое, аккуратное, мягко закругленное ухо. «Ах, можно было бы погрузить кинжал до самого мозга и никто бы не пожалел…» — представилось ей тогда. Через несколько мгновений, стала бы героиней, освободительницей от тирании и гражданской войны. Но, это не интересно… Чопорные леди Вестероса уже давно бы попадали в обморок лишь только об одной мысли о крови. Истинно, хуже врагов могут быть только друзья! Померещилось, будто она держит в руке концы невидимых и смертоносных нитей. Только надо половчее ими управлять, ибо нельзя быть уверенной в том, что ты, мол, покорила мужчину только потому, что ложилась с ним в постель, равно как нельзя стать настоящим владельцем хищника только потому, что ты его купила и смотришь на него сквозь прутья клетки. На утро и не вспомнил о своей слабости, тем паче о роковых признаниях, так заря еще не победив ночного мрака, позволяет различить лишь смутные и зыбкие очертания предметов, когда лучи солнца осветили вершины только самых высоких гор, но долина еще тонет во тьме, а вот она готова была действовать, велела привезти из Сумеречного Дола ту чашу, чашу, в которой Эйрису подавали отраву за неимением воды. О, наверно, это изощреннее самой грубой пытки : знать, что мутный яд не убьет разом, а будет вскрывать живьем, подобно лезвию масника, но как бы ни была тверда воля, бессознательная плоть отыщет любую возможность напиться! Странная игра, похожая на игру в качели. Но истинный Таргариен, увядшая молодость, высохшая красота, ослабевшая сила, без скипетра, без державы, не мог опуститься на колени. Кто слышал когда-нибудь, как борются люди на полном исходе и на краю могилы, — тот знает, до чего это страшен этот рев: тёмный, идущий уже словно бы из-под земли. Ну что тут удивительного, что гнев монарха падает на юнца, особенно если уста рядом у виска шепчут : «Измена!» , если видит перед собой источник своей боли. Пусть с годами воспоминания поблекнут, покроются серой пылью, ощущения не застынут, не уйдут в небытие, он все равно будет чувствовать эти муки и попытки сопротивления им, разъедающие, полные ненависти, неукротимой страсти. — Тебя хорошо воспитали…— оттягивает мякость рта, жалит, жалит и жалит. И что-то чумное пляшет по кромке его глаз. Это была дань по заслугам, ибо наблюдая за казнями, Серсея не шелохнулась, не пряталась только веки ее моргнули быстрее обычного, присутствующие, затаив дыхание, смотрели, кто с почтением, кто с ненавистью, на эту хрупкую, такую юную женщину, прямо восседавшую на своем кресле. Наносимые удары, независимо от последствий, доставляли ей явное удовлетворение. Сышался отвратительный треск, с коим обычно лопается на жаре старая, потёртая кожа, брызнула кровь, запачкавшая кудри мальчишки и рукава дублета. Фигурка мотнулась назад — тяжело и безвольно, точно под пальцами умелого кукольника. Брат говорил всегда, в решающий миг лучше зажмуриваться, дабы не портить себе настроение. До и после – глазей, сколько угодно, ликуя от острейшего ощущения: вот приговоренный, вот его труп, а ты – живая, восхитительно, волнующе живая! А сам момент – пропусти, чтобы не снился потом, не тревожил. Но позволить себе такую роскошь не могла и облачилась в защитный панцирь. Множество придворных, трусы, начали лебезить, ища покровительства, потому что знали: ухо короля в ее распоряжении. Первый опыт реальной власти вскружил ее, появилась новая уверенность в себе, ведь как упоительно, когда перед тобой пресмыкаются, ползают на брюхе, мечтая заслужить милость. Она обводит свое царство : на внутренних стенах заметны часовые, но беззаботность, с какой они несут свою службу, их интерес к играм в первом внутреннем дворе, кишащем солдатами, а отнюдь не к тому, что делается вдали, на равнине, где может появиться враг, их нетерпеливое желание поменять лук и стрелу на стаканчик с игральными костями, - все это не оставляет никаких сомнений насчет их значения. Во втором дворе сокольничие высвистывают соколов да дрессируют собак пажи, иногда пройдет конюший с лошадью, слышны смех, крики, свист, снуют проворные и говорливые девицы, пересмеиваются с сокольничими, дарят улыбку пажам и обещающий взгляд конюшему и, словно привидения, замирают низкой сводчатой дверью, служащей входом в королевские апартаменты. Довольная, гладила края чаши, а потом… целовала, вела по ним кончиком розового языка. Она силилась вообразить, как все было там, за полгода,что крупнейшие вассалы медлили со спасением, упивалась зрелищем вспыхивающих злобой глаз и синеющего чела. Кадык мужчины дергается. Хрип и напряжение въедается в его кожу, стынут на руках, угловатостых, остротых, лишенных плавных линий, мягких изгибов. Ей очень хотелось попробовать эти звуки, ощутить их вкус, ярости и страдания. Он будоражит, лишь как кавалер может пленить даму. Это так глупо, почти слабо, но столь желанно, что у нее иногда дрожат пальцы, от сдерживаемых эмоций и чувств, костяшки белеют, и тревога ест ее сердце. Теперь чувство обретает контуры. Но, что захватило, совсем не похоже на похоть, да и как могут нравиться костлявые плечи, бугристые вены. Скорее, морок. И что-то еще, но восхитительное, от которого позвоночник и грудь обдавало холодом.