Рок Вестероса

Все с большим опозданием отвечала на реплики Джейме, и наконец он тоже притих рядом с ней. Сидели очень близко друг к другу, так что их рукава соприкасались, его дыхание было мирным и покойным. Девушка понимала, что волнуется сильнее него. Голова у нее временами кружилась, пузырьки будто щекотали нутро, тягуче разливались по жилам. И пускай взгляд стал мутным, а зрачки расширились так, что ей страшно было глядеть в очи, все еще… прекрасен, всегда будет для нее! Все оружие составлял меч вороненой стали, настолько легкий, что казался простым украшением, на нем была свободная куртка золотого бархата, а под нею, подчеркивая гибкую талию, сверкал вышивкой обтягивающий камзол, стянутый в талии шнуром. Костюм, который мог бы принадлежать самому богатому и элегантному придворному, дополняли облегающие панталоны цвета, туфли с острыми и так сильно загнутыми носами, что они с трудом пролезали в стремена. Прибавьте к этому белокурые мягкие локоны и получите точный портрет юного Ланнистера, брата королевы. При встрече сгреб в охапку и, целуя, придавил собою к стене у лестницы. Раздался приглушенный звук удара — затылка о стену. Чуть дернулась в его объятиях, но тут же обвила еще крепче, пальцами зарываясь ему в волосы. Принялся целовать ее шею и плечи — да, да, невероятно мягкие, мягче платья под его ладонями. Наклонившись — лоб его уткнулся в ложбинку грудей, быстро налившуюся жизненными соками, расцветавшую, сияла ярче всех бриллиантов, не хотел никакой другой женщины, думал только о ней, жил только для нее — он потянулся восковой бледности рукой к подолу из чистого шелка и, вдруг, отскочил: — Нет, мы не можем…Понимаешь, что будет, если король узнает ?! До этой минуты он оставлял себе пути к отступлению, пусть полуосознанно, но всё же — да, проигрывая битву за битвой, тем не менее еще пытался укрепить фланги, обезопасить тылы, занять позицию повыгоднее, страшась, сомневаясь, избегая однозначных ответов на собственные вопросы. Нет, гвардеец, рыцарь, не был трусом. Ах, как скучал по телу, по нежным устам, сейчас строго сомкнутым, — но он-то знал, какими они могут быть под поцелуями! Если бы не деньги, не корона, не тайна, до сих пор заставляющая его временами вздрагивать от стыда! Если бы ничто не стояло между ними! Он бы вошел к ней на правах мужа, и любил бы ее со всей страстью, на какую способен. Но вместо этого крадется мимо двери, точно ночной воришка. Мог ли рассуждать о том, что верно, а что нет, если все границы размылись, и один здесь, во тьме, бредущий наугад, если его любовь к этой прелестнице, сидящей рядом, и есть, возможно, главное зло… Нет! Что угодно, но его любовь не может быть злом! Такое счастье, такая близость выпадают лишь… и далеко не всем. Он счастливчик, что познал такое. Серсея, с ее мягкими молочными плечами, сладким ароматом и профилем, от которого замирал в восхищении, краше звезд, всех, что он видел, — а он так мало видел, в сущности, так мало путешествовал!, запах цветущих лимонов из залитого луной сада, луна, тоже крупная, круглая, но не бледно-серебристой, как в Гавани, а теплая и золотая, стрекота неведомых насекомых, порханин ночных бабочек возле горящих факелов. Испытал ли он облегчение, проговорив это? Не больше чем преступник после оглашения приговора. Но в некотором роде ему стало легче, пути назад теперь не будет. Теперь они самые что ни на есть сообщники, полностью на равных, будут обманывать других, а прежде себя. Всю жизнь, навеки неразлучные. Если бы их расскрыли, готов вытерпеть самую лютую пытку, после своего неосторожного геройства почитал себя в сонме усопших, не мог пошевельнуться, чтобы тут же не застонать от боли, бальзамы и эликсиры мейстеров жгли его огнем, и когда ему ощупывали грудину и поясницу, он едва не терял сознание, ведь у него все потроха наружу вывалились, но нельзя, нельзя, чтобы пострадала Она! У Таргариенов короток разговор с женами, взять хотя бы печальную судьбу Алис Харровей. Всеми силами отрицал эту ответственность, но так и не мог. Быть рядом — вот самое простое, самое естественное, что испытал с раннего детства. Но чудовищем себя не чувствовал. И неразрешимый парадокс между глубинными порывами собственной натуры и преступностью этих порывов повергал его в оцепенение, какое испытываешь, когда не в силах ни постичь что-то, довлеющее над тобой, ни смириться с ним. Из его уст это увещевание, вероятно, воспринималось странно. Благоразумие было для него неизведанной областью, находил себя слишком беспечным для такого серьезного понятия и, если уж по правде, то и слишком молодым. Но из них двоих кому-то придется проявлять осмотрительность. Cестра годилась меньше. Она всегда принимала быстрые решения, всегда была сторонницей крайностей. Пришлось набрать побольше воздуха, чтобы успокоить нервы, затем глубоко выдохнул, всем видом демонстрируя свое исключительное долготерпение. Однако, ей-то казалось, что опять незаслуженно обделили, что — единственная, кто лишена удовольствия быть обольщенной им, кто вечно вынуждена лишь сражаться и завоевывать и никогда — быть слабой… и желанной. Ее глодало любопытство — того особого свойства, от которого нет спасения, что разъедает душу предчувствием непоправимого и самоубийственным стремлением к этому непоправимому, к краху. Окатывало волной ярости и какой-то звериной обиды от мучительного подозрения, что не так уж и желал ее. По здравом размышлении подозрение это выглядело беспочвенным, и, конечно, предоставил множество доказательств обратного. — Предаешь.. меня ? — гнев затопил Серсею в одно мгновение, как лавина. — Оставляешь ? Сие речи кинжалом вонзились. Сейчас начнет поворачивать этот кинжал, бередя его раненое самолюбие. Стиснув зубы, приготовился вытерпеть и это. Тогда, в темно-красной спальне, она просто отвернулась от брата, скрывая слезы, и молчала до тех пор, пока он не сказал ей — почти равнодушно!.. откуда в нем взялось это равнодушие, когда решалась их судьба! — Ты сошел с ума, если предлагаешь такое! Она резко отбросила его руку со своего плеча и попыталась встать, однако заскользила по паркету, потеряв равновесие, упала на кровать и враз затихла, прислонившись к ее спинке. Не глядя на сестру, не говоря ей ни слова, приподнял за плечи и неуверенно тянул к себе, чувствовал непреодолимую потребность развеять ее сомнения, может быть, заодно и свои. — Никогда тебя не оставлю, — убеждал, касаясь губами волос. — Клянусь тебе. Что бы ни было, я тебя не оставлю. Ездила вместе с ним на охоту, вместе пели и танцевали. В его компании она тренировалась в тонком искусстве флирта, понимая, что ей ничего не грозит —никогда не сделает ей ничего дурного. Все это теперь в прошлом, но воспоминания и тяга остались. И ей хотелось использовать их, чтобы выстроить мост через пропасть, но ради них обоих этого нельзя было делать. Пока смотрели друг на друг вдруг вернулось то, о чем они почти забыли, нечто, делавшее их единым целым. У него вырвался крик отчаяния, и сжал еще крепче. Конечно, будут осторожничать, чинно держаться на расстоянии, как полагается вассалу и госпоже, но сейчас подземный поток словно вырвался на поверхность, захлестнул их и унес туда, где существовал лишь этот миг и они сами. За те несколько мгновений они прожили целую жизнь, твердо осознавая, что другого такого случая, возможно, у них не будет никогда. Рядом королевой постоянно находилось не меньше трех придворных дам, выбранных из самых благородных семейств королевства, и они выполняли любое ее желание, предупреждали любое ее движение, подавали, вдергивали нитку в иголку, держали перед ней зеркало, причесывали ее, набрасывали ей на плечи накидку, как только становилось прохладнее... Десяток гонцов несли лишь одну службу: они скакали из столицы и отвозили ее письма к прочим родственникам. В своем распоряжении она имела четверку белых иноходцев, ходивших в серебряной упряжи, вожжи были шелковые с вплетенными в них золотыми нитями. Искусно исполняя свою роль, удачно занимала присутствующих, она разговаривала, смеялась, но лицо являло одновременно настороженность и вожделение — так лев выслеживает добычу, которую нелегко загнать. Ладан ароматными серебристыми струями поднимался от небольших жаровен, и от горячего воздуха, исходившего от очага, пальцы ее покалывало. Она сама как крепость на одиноком, продуваемом всеми ветрами холме. Внутри одна действительность, снаружи — другая. При все этом, ужасный червь копошился в мозгу Серсеи, все крепче, сильнее ненавидела принца Визериса, если бы не напускное притворство, она бы рвала и метала, осыпая его всевозможными ругательствами. Этот наглец твердил, что оттаскает Львов, своих, якобы, слуг, за хвост! До сих пор ей удавалось скрываться за маской вежливости, расставляя ловушки, покладывая дровишки безумству Эйриса. Супруг мог взбелениться, приняв простую дерзость за кинжал, обернутый к нему острием. Даже при крохотном намеке, что сын проявил дерзость, хищно ожесточался, костлявая рука, испещренная бледными полосами шрамов, словно в беспамятстве, цеплялась за длинную бороду. Тогда она взмахивала, позволяла взглянуть на свое запястье, поправляя рукав, как подчеркивала красоту пальчиков, украшенных одним редким красивым кольцом. Искушение было так яростно, так сильно, что качнулась, почти собираясь шагнуть назад. И этого мгновенного колебания было довольно, чтобы хищная, алчная, торжествующая улыбка раздвинула красные губы. То была не улыбка — оскал. Она решила завлечь его, чтобы как-то отреагировал и себя погубил — пусть знает, что с ней нельзя обращаться как с пустым местом. Тем более, что скоро по корридору будет шествовать сам король. Ни ничего не сказала, лишь рассмеялась, потрепав мальчика за щеку. На деле, испуганному и потерянному, лишенному внимания и тепла, нужно было не так много. Его комнаты располагались в отдельной башне, в задней части замка, было холодно и голо, имелся небольшой камин, но в нем не разводили огня, пугаясь любой неострожности. Не было и завесы на окне для защиты от сквозняков, голые каменные стены тускло освещали дымные свечи и чадящие факелы. Только мать утешала его, прижимая к себе, рассказывая о могущественных и благочестивых владыках древности, хорошо помнил нежный голос и волосы, такие длинные, что маленькому почти не приходилось тянуться, чтобы достать до толстых кос. Он забирался на колени и сворачивался калачиком, как котенок, положив ручки под щеку. А потом, потом их разлучили, запрещая видиться, и горько плакал в одиночестве, а еще позже она умерла, рожая отвратительную девчонку! Лились реки крови, рыцари истребляли друг друга ради чужих честолюбивых замыслов. Корысть правила в этой кровавой бойне, и воины, забыв о чести, переходили на сторону той партии, которая брала верх, и тут же оставляли ее ряды, если позиция этой партии ослабевала. И если ему нужны горящие свечи ночью, чтобы уснуть, то это по вине тех, кому следовало заботиться о нем, но они пренебрегли своим долгом. Иногда напускал на себя надменность будущего государя, смотрел на всех свысока, но иной раз становился ребенком, которому придворные шептали, что думать и делать, соперничая между собой за влияние на него. И так же, как дитя, он бывал обидчивым, упрямым и неразумным. Тощий юнец с бледным личиком, наделен воображением, что часто доводило его до беды, становился высоким и поджарым, как хорошая борзая, лишенный ума и обаяния, мечтал о том дне, когда займет по праву Железный трон. Но язык власти состоит не только из слов. Он включает присутствие и мысль, жест и выбор времени. Обида и ярость всколыхнули старую трясину, всю растерянность маленького мальчика, которого забрали из детской, чтобы воспитывать в строгой дисциплине, фактически, в заточении, всю боль из-за вечного неодобрения хворого отца, всю ярость на подлецов и лгунов. Ему снились страшные сны про монстров, хватавших его за ноги и тянувших в пропасть, а он царапал гладкий откос, пытаясь зацепиться. — Подите прочь, скверная женщина! Все, все здесь, не Ваше, а мое! Я и только я буду править миром! — раздражённо воскликнул беловолосый принц, резким движением смахнув на пол все свои конные фигурки. В комнате воцарилась гробовая тишина. Оскорбление было достаточно сильным и достаточно неожиданным. Нанесенный удар, независимо от последствий, доставил Серсеи явное удовлетворение. Она не сдавалась, но сердце бешено колотилось в ее груди, чувствуя сзади могущественную тень. На высоком лбу вздулась толстая багровая вена, по челюсти ходили желваки. Жилы на костлявой шее натянулись, точно канаты. Терпение Эйериса всегда было сродни горшку, заключавшему в своих хрупких недрах смертоносную зелень дикого огня. Опорожнить его просто, достаточно неосторожного движения, малейшего жеста, — не говоря уже о столь явной провокации, пусть и брошенной в гневе не меньшем. Он — истинный властитель Семи Королевств. Лишь его уста молили о пощаде для своего народа, лишь его гордыня способна усмирить нрав узурпаторов, чье существование не стоит даже его мизинца. Вся полнота власти принадлежит только ему одному! Ни его благородному первенцу, который спал и видел, как бы сбросить отца с престола, ни ,тем более, дохляку, открыто выступающего против своего господина. Казалось, он перестал дышать. Король поднял голову и стал блуждать взглядом по каменным стенам, занавесям, по усыпанным драгоценностями одеяниям, сверкающим граням хрусталя. Все эти предметы были реальными. Так же как измена сына. Его прекрасного сына, Визериса, наконец-то после стольких несчастий подаренного ему богами. От одного только предположения, будто такое могло случиться, утратил способность говорить. — Сир? Недавнее приобретение, евнух Варис, хотел было подступить ближе, но в последний момент передумал. Парчовые складки одеяния всколыхнулись и вновь послушно стекли вдоль пухлой фигуры Паука. Сюзерен только испепелял его взглядом, но не двигался с места. Однако внутреннее напряжение, распиравшее его, наконец, должно было прорваться. С хриплым ревом, ударив кулаком мастера над шептунами, он ринулся к Визерису, ломая и круша предметы обихода на своем пути. Рот искривлен судорогой, пена кипела на губах. — Вон! Уберите… уберите… падаль с глаз моих. Не желаю знать этого ублюдка! Через несколько дней Таргариены успокоились, если бешеную кровь можно было хоть как-то унять. Его Величество сидел в своей опочивальне перед огнем. Голова бессильно упала, сотрясали мучительные конвульсии. С такой глубокой душевной раной не в силах был справиться. Если сломается под тяжестью своего горя, вместе с ним рухнет и его держава. Конечно, мосты были повреждены, но все же, ступая аккуратно, по ним можно перейти реку житейских неурядиц. Серсея, поглядывая на впалую грудь и неестественно худую фигуру, думала, что тут будет чем поживиться. Никто не подходил к ней, ибо кто же рискнет войти в логово львицы? На нее снизошло странное спокойствие и появилась целеустремленность. Она сама справится со всем, что ей выпадет. Она королева, и уже эта игра отличает ее от всех других женщин, что бы там не придумал себе драгоценный батюшка, который после пылких речей о защите семейства, вдруг круто свернул и, оставив ее без поддержки, высказался за милосердие к принцу. Хотя, если у тебя есть собака, зачем лаять самому ? Взглянула на юношу, секретаря десницы. Петир Бейлиш стоял в группе молодых рыцарей, притворяясь, что заинтересован разговором, но находил время, чтобы обвести не знающим праздности взглядом зал, все приметить, все оценить. Он заметил, что рассматривает его, и почтительно снял берет. Из бедной семьи незначительных дворян, показал себя как человек совершенно незаменимый, проворно справлялся с ежедневными задачами и содержал государственные финансы в порядке. К тому же всегда знал, где найти выгоду и кому служить. Опускаясь в приветствии на колено, тихо шептал : — Его заточат в крепость, Миледи, принца заточат до конца дней, в самую северную и жестокую цитадель, Винтерфелл.