Рок Вестероса

Элия сидела одна у пруда в дворцовом саду. Ее пока не искали, но скоро обязательно кто-нибудь придет. Никакой свободы. Нельзя поступать, как ей хочется. Последние месяцы она не участвовала в официальных мероприятиях, но, по какому-то стечению обстоятельств, находилась в постоянном окружении слуг. Каждая минута была на счету, словно ее время отмерял на своих весах востроглазый торговец. Даже когда молилась в септе или занималась рукоделием, она ловила на себе пристальные взгляды фрейлин. Это был единственный способ вынырнуть из темноты, грозившей ее поглотить. Не смела ни на секунду расслабиться, все время была в маске, за которой прятала невыносимую боль, а ночью ей снились одни кошмары. Она познала мир, и мир обратил ее в фантом без чувств и желаний. Временами ей казалось, что опустился ледяной туман, и город высился бледной костяной короной, намертво застрявшей в липкой мгле, представлялось, что она тоже исчезает, становится призраком. Что весь замок вот-вот растает, и она вместе с ним, погребенная под двумя рядами стен, и только другие про́клятые души будут знать, что с нею стало. Рыба продолжала плескаться, ветер едва шелестел травой. Поежилась и пожалела, что не взяла кофту, но ей не хотелось за ним возвращаться. Пришлось бы разговаривать с людьми, а сейчас это было невыносимо. Тактичная Эшара Дейн ничего не сказала бы, но других иных мало беспокоило душевное спокойствие, и шепотки уже просочились в жилы двора, по которым бежала кровь сплетен. Да, она утратила чувство реальности. Словно играла в игру, в которой время от времени приходится расплачиваться, а наградой за уступчивость служили драгоценности, отблеск власти и.. любовь, любовь принца-Дракона. Локоны, что хочется часами перебирать, пропуская сквозь пальцы, и сухие губы, что едва-едва касаются, пальцы, переплетающиеся с ее, и редких рассказов, чаще всего о детстве. Ей действительно не хватает касаний, печали и странной, невыносимой ,первое время, улыбки. Без них, как без воздуха, хотя порой Элия все равно задыхается, вроде бы дыша. Рейгар смотрит слишком устало, и очи — очи старца на лице юноши, полные необъяснимой мудрости и вселенской грусти, что не дано понять, наверное, никому, лишь арфе, поющей в его руках, ах, эти очи жгут ее бедный мозг! Она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Пробуждение не принесло радости, оно словно вынуждало ее предать память. Что значила ее страдающая душа перед слепой силой плоти ? Нет, не настоящая дорнийка, те подливают изысканные яды и готовы ударить копьем в каждую секунду, а она рыдает. Теперь игра окончена, попалась и должна поплатиться. Горячие слезы бежали вниз и стыли в лунном сиянии, она хлюпала носом и вытирала щеки тыльной стороной кисти. Протянулись бессчетные стежки по льняной ткани, потекли, как прежде, дни добровольного заточения в четырех стенах. Она приручила белую голубку и кормила ее крошками на подоконнике. Воркование и пируэты птицы были единственным ее удовольствием, но однажды пажи из замковых конюшен напустили на голубку ловчего сокола. С тех пор не прикармливала голубей. Ее аккуратно приподнимают за талию — Оберин! — она поднимает голову, порывисто сжимает своими ладонями его мозолистые и едва шершавые от постоянных тренировок с оружием. Слабо пискает, пытаясь возразить, но через мгновение уже обнимает в ответ. — Всегда можешь полагаться на меня. Помни об этом и никогда не забывай. Как коршун налетает на мышь. Расположился на подлокотниках ее кресла, дыхание с отзвуком гвоздики и перца опалило лицо. Длительное отсутствие Мартелла ничуть не было подозрительным. Сидеть в собственном кабинете за грамотами – дорнииц просто умер бы со скуки! Но сама давно поняла, что брат — это природная сила, которая сметает все на своем пути. Люди должны были во всем ему уступать, а он им — ни в чем, держал слово, только если ему это было выгодно. Тайно ездил на Север договариваться с рыцарями и лордами. Молодые и горячие головы поддержали его, и хотя подавили мятежи, как солдат затаптывает вспыхнувший огонь, в воздухе еще чувствовался запах дыма. А там, где вспыхнул один пожар, может загореться и другой, и третий. Наследников Рейгара там явно не любили, но десницу, десницу ненавидели. Восстание не затронуло ни его баснословного кошелька, ни столь же богатой родни, глупо отрицать ловкость замысла, когда многотысячное войско простояло в Бобровом Утесе до того мига, как пал Баратеон. Это вопрос «а что потом?» — задавал себе тогда и дворянин, и трактирщик и последний крестьянин. Разве может страна продолжать нормальное существование, если королевский двор столь непопулярен? Разве может страна жить под управлением монарха, который то и дело погружается в неизлечимую хворь? Разве можем мы чувствовать себя в безопасности, пока власть неуклонно утекает в руки обманщиков и льстецов? Долгое время энергичное выкачивание денег сходило с рук. Смиренные подданные, терпеливо позволяли разорять себя, потому что их устраивала сильная королевская власть, положившая предел своеволию баронов, прекратившая народные волнения и разбойничьи грабежи на дорогах. Но мало-помалу стал слышаться ропот недовольства. Ореол величия и мудрости Таргариенов начал меркнуть, и люди вдруг вспомнили, что значат строгость и целомудрие, щедрость к бездомным и нуждающимся. Эйрис возвел рядом с собой на трон бешеное чудовище, ненастытную фурию, и чем только вызвал новую гражданскую смуту. Но ведьма не только прекрасна, но и хитра. С годами она привыкла к почестям и всеобщему преклонению – и оказалось, что это само по себе стоит того, чтобы мириться с болезнями супруга. Однако, хотя мир с Севером представлялся очень важным для дальнейших политических устремлений, Элия почему-то с большим сомнением относилась к этому подозрительному согласию. Не было ли все это очередной коварной уловкой судьбы? Что-то подсказывало, что всей правды ей не говорят и что задумали какой-то хитроумный маневр. Настоящий государь умеет сплетать нити воедино, следя, чтобы ни одна из них не выбилась из ткани его планов, и при этом приглядывает за теми, кто плетет свои узоры. Никому не передать, не расскрыть ощущение одиночества перед надвигающимися со всех сторон бедами и безысходный страх. Наверное, именно с той поры она так страшится грядущего. Создана ли женщина для того, чтобы изо дня в день вступать в бой с миром, где правят мужчины? В полной растерянности крикнула слугам, чтобы принесли детей поздороваться с дядюшкой. У ног, положив головку ей на колени, замерла девочка, ее маленькие ручки вдоствующая принцесса держала в своей руке, темные, убранные жемчугом крупные локоны ребенка выбивались из-под златотканой шапочки, ее бархатистые глаза в едва бросали такие кроткие взоры, что они казались несовместимыми с их чернотой, это прелестной крошкой была юная Рейнис. Тонкий нос, прямые, как стрелы, брови, алый, как вишня, рот, очарователен и по-женски слабо очерчен. — У нас не будет лучшей королевы, — сказал Змей, потрепав малышку по подбородку. — Прости, сестра, она превзойдет тебя в красоте. Эйгон убежал от няни и бодро поковылял: я тоже хочу играть. Когда ему что-то требовалось, бил в кулачки, держался с такой потешной важностью, сверкая при том бесятами в глазёнках, что многие придворные клянялись. Надежда и опора, герой, что появился на свет после долгого лета, когда звезды пролили свою кровь, обещал с годами превратиться в высокого и статного мужчину, неистового воителя. Мальчик, привлеченный блеском золота и драгоценных камней, схватился за цепочку на шее. Оберин с трудом разжал пальчики и поставил на пол: — Я ужасно люблю этого постреленка, но буду любить его еще больше, когда он подрастет… А вот и еще один храбрый, доблестный рыцарь, готовый с мечом защищать семью. Приветствую Вас, сир Джон! Присел на корточки, чтобы поздороваться с кукушонком. Он рос тихим ребенком, и догадывались, что вырастет проницательным и склонным к раздумьям человеком. При посторонних не могла выразить всю свою боль и обиду. Наверное, уже донесли, что не может забыться, все обращается к покойному своему мужу. Но Красный Змей видит и так насковозь. Каждый позвонок в позвоночнике вдруг кажется лишним и ненужным, лишь садится и смотрит прямо. Что же касается жизненного опыта, то тут он ей не соперник, несчастную вдову можно сравнить с белым листом — пиши что хочешь. Оберин мнет пальцами очередной финик, как звучит музыка. Слуги, до этого сновавшие туда сюда, словно исчезают. Он говорил негромко, уснащая свою речь живописными подробностями, и коснулся всего – начиная от обычных угонов скота до поджогов хижин с запертыми в них людьми и кровавой резни, которую учинили Ланнистеры. — А… бедный Визерис ? Как он там ? — по природе своей южанка была сострадательна, и это чувство было ахиллесовой пятой в броне фамильной гордости. Ее легко мог бы обмануть каждый! Силы небесные, каково бы ей пришлось, если бы денно и нощно не оберегали. — Говорят его мучает ужасная лихорадка, не сегодня-завтра призовет Неведомый. В тех землях холодно, солнца практически нет. Только боги знают, что может случиться…Но и к лучшему, он - угроза, в первую очередь для старшей ветви наследников. Твоих, Элия. Хумарился, откинулся назад и подстрижен короче, чем это было принято. Лицо, освещенное лимонным светом свечей, не двигалось, черты резки, но не лишены гармонии, а глаза под густыми бровями сидели глубоко и имели необычный светло-карий, почти желтый цвет. Теперь она недовольно кем? Своим спасителем, жившим для того, чтобы уберечь ее и от потерь, и от стыда, и от клинка, если придется. Хрипло дышала, пусть Оберин и способен на убийство невинного, но она — никогда, тем более, чужими руками. Но особенно тревожило ее то, что отказать в правоте его словам было равносильно самообману. Хрупкая, тихая, спокойная, не перечащая и не возражающая становилась совершенно беспомощной, встретившись с обычным ковартством. Тогда она делалась мягче шелка, и вскоре научился пользоваться и этим рычагом, убеждая ее, обращался к доводам логики, но она оставалась женщиной, и поэтому всегда подкреплял свои речи пылкими уверениями, заставляя сердцем уступить там, где она сумела бы возразить ему рассудком. За крепостной стопой, опоясывавшей подножие широкого холма, находились огороженные в свою очередь сады, лужайки, хлева, конюшни, кузницы, гумна, пекарни, мельницы, водоемы, жилища слуг и помещения для солдат - целое поселение ничуть не меньше деревни, раскинувшейся невдалеке, где маленькие домишки с черепичными крышами тесно жались друг к другу. Казалось, в этих деревенских лачугах ютятся совсем иные люди, иной породы, чем те, что жили внутри замка, стены которого так гордо вздымались навстречу серому зимнему небу. Колыбель дома Старков, Винтерфелл был построен в эпоху магии и сказок, но теперь служил целям изощреннейшей политики. Хранитель замка всегда был одинок, не стремился войти в общество, да и люди его избегали. Слуги беспрекословно выполняли все его распоряжения, а если ему приходилось обращаться к женщинам, те бледнели, принимались невразумительно лепетать в ответ, хотя ничего неприятного во внешности Русе не было, двигался беззвучно и плавно. И тем не менее после его ухода все испуганно вздыхали – пронесло! Этот внушаюший ужас хранитель не получил приказа убить Визериса Таргариена, только было дано повеление поскорее свести его в могилу. Королева выбрала медленную смерть. Всего лишь раз в день отпрыску великой династии подавали отвратительную ржаную похлебку, а стражники его объедались различными яствами. Но он переносил все — и эту мерзкую пищу, и насмешки, и побои, на которые не скупились его стражи. — Ты сдохнешь, Болтон…клянусь всеми богами, сдохнешь… — маленький узник произносил эту фразу уже целый год, смотря в одну точку. И страшно было зажечь свет, чтобы, чего доброго, не увидеть притаившуюся в сумраке коченеющую под истлевшей простыней фигурку с заострившимся носом, костлявыми скулами, как у изваяний на гробницах. Жилы на худенькой шейке, похожей на шею ощипанного цыпленка, напрягались от тяжести всклокоченной головы, руки бессильно свисали, вывернутые наружу. Пленник знал: держится потому, что драконья кровь сказывается в нем, и гордился тем. Единственный, кто достоин своего царственного рода. Ну не глупая же Дени, вечно хныкавшая. У Визериса руки чесались взять и утопить ее за это, просто за то, что она существует и убила их мать. Чудище, дремавшее в груди под звуки ее голоса, поднимало голову, скалясь. Оно рождено ненавистью, и по венам у него струится безумие. То, что всегда висело над принцем, засыпая и вновь пробуждаясь — проклятье, переданное с величием Древней Валирии, и носил его с достоинством. Но есть хотелось потому, что с прошлого вечера в животе плескалось лишь несколько пригоршней воды, а плакать – потому, что очень хотелось есть. Если бы тогда было тепло, он бы, наверное, просто свернулся клубком в уголке и уснул. Кто знает, стал бы этот сон для истощенного мальчишки последним или хватило бы сил проснуться, но выматывающий кашель скрутил, пробудил. Он чуть глянул искоса: среброволосый, с глазами, напоминюшими кровоподтеки, мужчина в цветах королевского дома нервически снимал плащ, и в следующий миг тяжелая алая ткань обрушилась волной с головы до ног. Тепло и спокойно Визерису, и вот уже голод отступил, а злой холод сменился уютной тишиной, и кто-то большой, сильный, странно-знакомый приподнял его. — Рейгар ? Брат…