Магловские игры. Сопротивление.

Серая набережная вся в потеках от придорожной пыли. Дожди не способны смыть с асфальта всю грязь, накопленную в течение нескольких лет. Под управлением Повелителя город выживает, как может. Сейчас улицы пустынны, в Букингемском дворце — резиденция, парламент отдан под центр управления магглами, на Трафальгарской площади каждый месяц проводятся показательные казни. В последнее время я побывал чуть ли не везде, поэтому успел оценить степень разрухи. Волан-де-Морта не слишком интересует благополучие своих подданных, чистота улиц, образование. Пожиратели смерти хватают хорошеньких девушек прямо из их домов, старики доживают свой век в подворотнях. Тут и там валяются тела несчастных, пытавшихся оказать сопротивление. Их оставляют для запугивания. Словно нагрянул мор или война. Ужасно. Даже краски будто вытянуло из Лондона. Небо серое, река серая, асфальт и деревья, покрытые странным налетом — тоже серые, словно природа забыла другие цвета. Пустынные парки, парковки с брошенными машинами, обветшалые дома, которые покинули в спешке… Три года назад Повелитель обратился к магглам с речью. Он говорил, что не хочет править пеплом и пустотой, поэтому тем, кто примет с покорностью свою судьбу, ничего не угрожает. Я бы на их месте лучше сразу принял смерть. Всё производство в стране разом остановилось. Отключилось электричество, перестала подаваться вода. Те, кто жил собственным хозяйством за пределами города, оказались в лучшем положении, но и их грабили и убивали. Опьянённые свободой и вседозволенностью Высшие, делали все, на что была способна их извращённая фантазия. У магглов стремительно заканчивались медикаменты, то и дело вспыхивали эпидемии. Два года назад полгорода покосила какая-то болезнь. Запах горящих тел, целыми грузовиками свозившихся за пределы Лондона в организованный крематорий, до сих пор является мне в кошмарах. Поняв, наконец, что магглов нельзя резко лишать всего, повелитель ввел налог на жизнь. Люди вернулись на электростанции, ткацкие фабрики, производственные цеха, химические лаборатории, чтобы обеспечивать народ самым необходимым, но каждая семья должна была выбрать: отдать родственника в рабство, или на Игры… Не то чтобы меня сильно волновала судьба магглов. Пока весь этот кошмар не коснулся лично меня, мне не было никакого дела до безумных идей Повелителя. — Сэр, не подадите ли монету? То, что я принял за кучу грязного тряпья, брошенного на нижнем ярусе набережной возле вонючей воды, оказалось человеком. Возраст измождённого худого мужчины не угадывался из-за густо разросшейся бороды и свалянных волос. Глаза его раскрываются в испуге, когда он видит в моей руке волшебную палочку. Он резко поднимается на ноги, отчего меня обдаёт волной отвратительного запаха немытого тела, и отходит на несколько шагов назад. — Простите, я не заметил, что вы… я больше вас не побеспокою, сэр. Простите меня! Он улепетывает так быстро, что я не успеваю даже удивиться. Еще раз окидываю взглядом набережную и трансгрессирую. Оказываюсь на самой окраине города, разворачиваю карту и внимательно её изучаю. Мне нужно пройти еще один квартал, наблюдательных пунктов осталось не так много. Я убил почти полмесяца на то, чтобы просто сидеть и смотреть часами на пролет по сторонам. Хорошо хоть Повелитель не вызывает и пока не интересуется успехами в продвижении возложенной на меня миссии. Вокруг одноэтажные частные дома, с небольшими, некогда зелеными лужайками и засохшими клумбами. Возле одного из них валяется детский велосипед, неподалеку виднеется заросшая сорняками песочница и ржавая горка. Медленно иду мимо домов, замечаю, что некоторые из них обитаемы, в окнах мелькают лица. Но, завидев человека в мантии, перепуганные магглы мгновенно задергивают шторы, гасят свет, убегают в дом. Я не обращаю на них никакого внимания. Иду по направлению центральной улицы, упирающейся в небольшой парк, а потом ненадолго останавливаюсь. На карте ясно видна отметка о входе в метро, но я ничего не вижу. Встаю спиной к большому зданию — должно быть, это была школа — и смотрю вперед. На карте вход в подземку именно здесь, но я вижу только большую кучу вывернутых из земли бетонных плит с торчащими зубьями арматуры, выкорчеванные обугленные бордюры и кирпичи. Вытаскиваю палочку, с намерением разгрести завал, и убедиться, что это бывший вход в метро, а не остатки чьего-то дома, но меня отвлекает пронзительный крик. Из маленького магазинчика на той стороне парка, пара Высших левитируют в воздухе пожилого мужчину. На вид ему лет семьдесят. Он беспомощно барахтается в воздухе, мешковатая старая одежда свисает с него вниз, открывая в широком вырезе ворота дряхлое худое морщинистое тело. За стариком выбегает молодая женщина, должно быть его дочь, один из Высших ставит ей подножку, и она падает с бетонного крыльца лицом вниз. Слышится взрыв глумливого смеха. Волшебников я не узнаю, делаю несколько шагов назад, отхожу за высокую живую изгородь, обрамляющую парк. — Пожалуйста… — в полной тишине пустой улицы пронзительный голос женщины слышится раздражающе громко, — этот магазин — все, что есть у нашего пригорода! У нас есть разрешение на торговлю… Звук хлесткой пощечины, вскрик, и новый взрыв смеха. — А девка ничего, во вкусе Сивого. Роули. Узнаю его глубокий бас и характерную манеру тянуть слова. — — Слышь, отец, мы забираем твою дочурку. Она хоть и не первой свежести, но все еще ничего. Сгодится недели на две. А взамен мы не спалим твою забегаловку. Визгливый подвывающий голос Розье. До шестого курса даже палочку держать не мог нормально, она у него выскакивала из рук при любом заклинании. Остановившимся взглядом смотрю в противоположную стену на той стороне дороги и жду, пока стенания прекратятся. Когда улицу оглашает характерный хлопок трансгрессии, выжидаю еще секунду и выхожу. Старик лежит на крыльце, но грудная клетка его поднимается. На правом окне магазина значится надпись: «Бесплатный хлеб. По одной буханке в руки. Выдача в 7.00 каждое воскресение». Когда я вновь приближаюсь к своей цели, старик меня замечает. Он тяжело поднимается на ноги, пятится назад и замирает на пороге. Я смотрю ему в глаза мгновение, читаю в них такую жгучую ненависть, что хватило бы на сотню Авад. Прохожу мимо и извлекаю палочку из рукава. — Зайдите в помещение. Старик медлит, потом, сгорбившись, скрывается внутри магазина. На то, чтобы разобрать плиты и кирпичи, уходит ровно пятнадцать минут, а потом я убеждаюсь, что это действительно вход в метро. Из заваленной мусором ямы торчат уходящие вниз ступеньки и облупленные поручни. Я сажусь на лавку в парке и смотрю. Время медленно тянется, солнце надо мной изредка показывается в просвете между серостью городского неба. В окне магазинчика я несколько раз вижу старика. Он выглядывает из-за выцветшей занавески. Ближе к полудню появляется костлявый подросток лет шестнадцати. Он идет через парк, то и дело оглядываясь по сторонам, слегка пригибаясь к земле. Прищуриваюсь. Забавно, люди от страха все больше уподобляются животным. Например, собаки, когда боятся, тоже ходят как можно ниже, на полусогнутых лапах. Мальчишка замечает меня. В первое мгновение он просто застывает, оглядывая мою черную мантию. Я поворачиваю голову и в упор смотрю на него, пока он не начинает медленно отходить назад, мелкими шажками. Проходит ровно минута, подросток разворачивается и что есть духу бежит подальше от парка и Высшего, сидящего на скамейке. Я возвращаю свой взгляд на заваленный проход в метрополитен. Когда Повелитель захватил Хогвартс, он по умолчанию захватил и Лондон, и всю страну. И первое, что он сделал — разрушил мосты, дороги и взорвал метро, чтобы ограничить магглов в передвижении. В каждом из городов провелись зачистки маглорожденных, на неверных полукровок и чистокровок надели подавители. Магглов же или просто убили, или запугали. В каждом городе Британии сидел наместник — Высший, и творил все, что ему было угодно. Темный Лорд ввел рабский режим, комендантский час и, конечно, Игры — особо извращенное средство для запугивания. На Играх и сгинул весь цвет Сопротивления. Я видел смерть каждого из Ордена Феникса в красках, с повторами и смакованиями ведущих. Первые Игры начались на следующий же день после казни Дамблдора. Потираю затекшую шею. Солнце перекатилось за зенит на другую сторону неба, хотелось есть, но что я по-настоящему умел — это упрямо ждать. Сейчас только это и требовалось. Ждать и наблюдать. Я усаживаюсь поудобнее на жесткой скамейке, по крайней мере, здесь можно посидеть. Вчера я весь день подпирал аптеку на Даунинг-стрит и чуть не заснул стоя. День не обещает никаких особенных событий. Пустой парк шумит листвой, медленно течет время, пока… Внезапно в куче пыли и обломков бетона мне кажется какое-то слабое шевеление. То ли это закатное солнце вытянуло заостренные тени, то ли действительно в середине кучи образовалось небольшое углубление. Я медленно подаюсь вперед и внимательно смотрю на постепенно разрастающуюся воронку. Теперь она отчетливо заметна. Еще через несколько минут воронка расширяется настолько, что внутри неё виден черный зев. Я вытаскиваю палочку из рукава, оглядываюсь. В магазинчике старик даже не включил свет, хотя вечерние сумерки стремительно сгущались, вокруг по-прежнему ни души, не считая сизых голубей, прохаживающихся по кривым дорожкам. Опасливо приблизившись к самому лазу, я заглядываю внутрь. Грязная полуразрушенная лестница уходит прямо вниз, в бездну тьмы. Пахнет сыростью и подвальной вонью. От краев достаточно широкого лаза, в который я бы поместился без труда, веет нехилыми защитными заклинаниями. Волосы мгновенно наэлектризовываются, а края мантии, которыми я задеваю раскрывшийся лаз, начинают тлеть. Я еще раз оглядываюсь назад, на улицу. В окно магазинчика за мной с удивлением наблюдает старик. Но упускать единственную возможность попасть в заброшенный метрополитен, тем более, что меня так радушно приглашают, я не намерен. Переступив через высокий край лаза, сразу оказываюсь в кромешной тьме. Магическая дыра закрывается за мной так резко, сверкнув красной искрой напоследок, что глаза на мгновение ослеплены перепадом освещения. — Люмос. Слабый огонёк высвечивает хрустящее стекло под ногами, какое-то гнилое тряпье в углу прохода. Впереди угадываются искореженные двойные двери — вход в метро, за ними — погнутые обшарпанные турникеты и старые автоматы для проверки билетов. Меня посещает странное чувство, которое шевелит волосы у меня на затылке — за мной кто-то наблюдает, бесшумно и пристально. Я резко разворачиваюсь, вкладываю чуть больше силы в огонёк Люмоса, чтобы видеть на несколько шагов вперед, но в темных углах и за поворотом на лестнице остановившегося эскалатора никого нет. Тьма жуткая. Я стою на самом верху эскалатора, который уходит резко вниз, сверкая лишь первыми двумя ступеньками. Делаю один пробный шаг вперед — лестница не начинает двигаться, хотя я был готов к чему угодно. По-прежнему тишина и тьма. Больше идти некуда, только вниз, и я осторожно спускаюсь. Кое-где металлические ступени отколоты до половины, это существенно затрудняет движение, я боюсь оступиться. Серые стены метро давят в тишине настолько, что мои нервы на пределе. Вдруг я отчетливо слышу шепот прямо над своим ухом, разворачиваюсь, и с моей палочки слетает несколько шипящих искр. Позади меня никого нет. Я разворачиваюсь с намерением продолжить спуск, но резкая боль в шее заставляет меня вскрикнуть. Сгибаюсь пополам в надежде закрыть голову, но уже понимаю, что в меня выстрелили транквилизатором или сонным зельем. Движения с каждой секундой становятся все более неконтролируемыми, в голове всё плывет, непослушные пальцы больше не в силах сжимать палочку. Последнее, что я помню — это чей-то силуэт на фоне угасающего Люмоса…

***

Ко мне приходят странные голоса и видения. Словно кто-то настойчиво тянет меня за руку из глубокой ямы, но как только я делаю попытки вылезти, опять срываюсь. Я помню, что куда-то шел, зачем-то, с какой-то целью, но куда и зачем — … Несколько раз открываю глаза, но ничего не вижу. Несколько раз слышу отдаленные голоса. Собираюсь с мыслями настолько, чтобы понять — меня ослепили. Я ничего не вижу, как ни стараюсь. Повязки на глазах тоже нет. Но никакой боли я не чувствую, значит — заклинание. Усилием воли прогоняю последнюю слабость и ощупываю себя. На мне нет мантии, но остальная одежда сохранена. Я лежу на неширокой кушетке с хрустящим бельем, пахнет дезинфекцией. Встаю слишком резко — тут же начинает мутить, но я почти не обращаю на это внимания, мне нужно понять где я. Дохожу до стены, она шершавая и холодная, двигаюсь вдоль неё. Мне хватает пять широких шагов, чтобы достичь противоположной стены, и кроме койки, на которой я лежал Мерлин знает сколько времени, в комнате больше ничего нет. В одной из стен я нахожу неровность — дверь, а в ней — небольшую дверцу, которая заперта. На полу под дверцей стоит стакан. Я поднимаю его, принюхиваюсь и понимаю, что это простая вода. — Есть здесь кто-нибудь? До меня донёсся отдалённый звук захлопнувшейся двери, а потом — ничего. Тишина, тьма и маленькая комната пять на пять с кроватью и стаканом воды. Часа через два меня привлек тихий скрип. Я резко сел на кровати, повернул голову в сторону двери. Под дверцей я нашел тарелку с теплой фасолью и новый стакан воды — гранёный, предыдущий был гладкий. — Долго мне еще здесь сидеть? Видимо, если кормят и поят — долго, но мне так никто и не ответил. Сколько времени я просидел в темной комнате, определить было сложно. Часы тянулись медленно, и совсем нечем было заняться. Еду принесли ещё раз и ещё раз сменили воду. Меня никто не собирался пытать, убивать или допрашивать. Я просто сидел и ждал. Еще через огромное количество времени меня, слегка дремлющего на кровати, разбудил голос: — Добрый вечер, профессор. Я сел, пытаясь понять, приснилось мне или нет. — Как вы себя чувствуете? Не приснилось. — Чем вы меня накачали? — Это довольно слабый транквилизатор, головокружение и дезориентация должны были уже пройти. Голос был мне смутно знаком, хоть и изменен магией. Учитывая, что некто называл меня профессором — это мог быть один из моих бывших учеников. — Где я нахожусь? — Там, куда вы и стремились. Мы уже несколько недель наблюдаем, что вы прохаживаетесь то возле одного входа в метро, то возле другого. — Может, я просто гулял. — Может быть. Хотя нам больше верится в другое. — Во что же? — Вы умный человек, профессор. Сами скажите. Я молчу довольно долго, но потом все же отвечаю: — Я хочу вступить в Сопротивление. Для этого вас и искал. Теперь молчит голос. Проходит прорва времени, пока не раздаётся вопрос: — Нам казалось, что вы спокойно живете при режиме Темного Лорда, что же изменилось теперь? — Вы шпионили за мной? — Отвечайте на вопрос, профессор. Я на мгновение задумываюсь. Мне нужно убедить их в моих искренних намерениях быть в Сопротивлении. Одно неверное слово — и меня вышвырнут. И тогда уж можно не сомневаться: я больше их не найду. Отвечаю честно: — Мне нужен Гарри Поттер. Тишина, которая служит мне ответом, затягивается. Вскоре я понимаю, что со мной больше никто не разговаривает. На ужин приносят овсянку с зеленью и очередной стакан воды. Я стараюсь заговорить с кем-то, кто ставит тарелку через маленькую дверцу в двери, но тщетно. Проходит, наверное, ночь, наступает новый день. Во тьме крайне трудно ориентироваться во времени. — Добрый день, профессор. — Добрый. — Так зачем вам вступать в Сопротивление? — Я ответил вчера: мне нужно увидеть Гарри Поттера. — Зачем? — По личным причинам. За стеной призадумались на секунду. — Вы много лет служили Темному Лорду. — Да. — Вы были его правой рукой. — Да. — И на вас сейчас, насколько нам видно, нет подавителей. — Я вхожу в число Высших. — Возвращаясь к нашему главному вопросу, зачем вам Сопротивление? Вы живете совсем неплохо, в доме в Паучьем Тупике, уже шесть лет. То, что вы — Высший, говорит о полном доверии Темного Лорда. Зачем вам рисковать своим положением? — Если вы настолько хорошо осведомлены, вы должны знать и то, что я не участвую в рейдах против магглов, казнях и налетах. — Это верно. Но это никак не объясняет ваше желание вступить в Сопротивление. — У вас есть лишь моё слово, и больше ничего. Где бы я, по-вашему, был, если бы не умел держать его? Вы всерьез полагаете, что можно выжить на поверхности, не склоняясь перед Повелителем? Вы давно вылезали из своей мышиной норы? Зачем вы позволили найти вход, впустили и теперь держите меня здесь, тратя вашу еду и воду? Ответ прост: я вам нужен. И сильно, смею полагать. А я нуждаюсь в вас. — Почему? — Я хочу быть членом Сопротивления. — Зачем? — Вопреки вашему мнению, меня не устраивает то, что творится в нашем мире. Вспомните, я всегда пользовался доверием Альбуса Дамблдора, и это не случайность и не ошибка старого мага. Я действительно всегда был двойным агентом, шпионил для Ордена Феникса и, фактически, всегда был на вашей стороне. Подумайте, я могу вам помочь. Устанавливается тишина, а потом со мной говорит другой голос, тоже магически изменённый, но другой: — Что вы чувствовали, когда Альбуса Дамблдора, на стороне которого вы, якобы, всегда были, жестоко казнили прямо на площади, на глазах тысяч магглов и волшебников? Что вы чувствовали, Снейп? Я не сомневаюсь, что тьма в комнате создана лишь для меня, а мои собеседники меня прекрасно видят. Поэтому я стараюсь тщательно контролировать своё лицо. Я ничего не отвечаю. — Возвращаемся к нашему вопросу: зачем вам Гарри Поттер, и зачем Сопротивление? — По личным причинам. — Каким? — Я влюблён в него много лет. Слова вылетают сами и порождают мгновенную тишину с оттенком изумления. Иногда требуется сказать нечто абсурдное, чтобы закончить разговор, зашедший в тупик. Мне это удаётся. Некоторое время я сижу в тишине и темноте, а потом вспыхивает свет. Мои глаза, на протяжении двух дней научившиеся определять оттенки черного во тьме, взрываются болью. Я закрываю лицо руками. Как только в голове утихает боль, я открываю слезящиеся глаза. На пороге моей одиночной камеры стоит Гарри Поттер. В нём нет ничего от того мальчишки, которым я видел его в последний раз. Я окидываю глазами худую фигуру, облаченную в светлые брюки и темно-зеленый свитер, оглядываю отросшие до плеч черные волосы — его прическа напоминает мне мою собственную — а потом понимаю, что главное отличие кроется в его взгляде. Поттер смотрит на меня бесстрастно, холодно, оценивающе и совершенно спокойно. Он стоит, прислонившись к дверному косяку плечом, медленно складывает жилистые руки на груди. На каждом запястье надет металлический широкий браслет. Через мгновение взаимного разглядывания, произносит: — Итак, зачем я вам понадобился? Говорите, и убирайтесь.