добро пожаловать

Сяо Синчень улыбнулся, отчего по его лицу расползлись кривые линии морщинок. Он прищурил глаза и быстро пробежался взглядом по комнате, успевая отметить даже самые мелкие детали, такие как небольшую дырочку, прожженную сигаретой на обоях цвета ясного неба. Не переставая улыбаться, омега осторожно, стараясь сильно не шуметь, перешагнул две пустые бутылки из-под коньяка, смятую сигаретную пачку с торчащими из нее поломанными сигаретами, разорванный порно журнал и даже чью-то руку, покрытую небольшими красноватыми укусами, которая торчала из-под огромного вороха одежды. Подойдя к одной из кроватей, он нежным, будто бы материнским взглядом пробежался по телу своего спящего соседа, что тихо похрапывал в подушку. Его бледное, подтянутое тело, с едва различимыми кубиками пресса, было расслаблено, отчего пальцы на руках при очень глубоком выдохе мелко подрагивали. Усмехнувшись, Синчень заметил на прикроватном столике растянутый, но не использованный должным образом презерватив, и, подцепив его двумя пальцами, нагнулся к уху соседа, сперва осторожно в него подув. Парень под ним нахмурился, отчего на его лбу появились неглубокие морщинки, и приоткрыл один глаз, расфокусировано смотря прямо перед собой. — Эй, Золушок, я тут твою одноразовую туфельку нашел, — омега потряс перед его лицом презервативом. — Примерять ее будешь или сразу по всем законам сказки согласишься за меня замуж выйти? — Господи! Синчень громко вскрикивает, едва успевая выпрямиться и избежать столкновения лоб в лоб со своим испуганным соседом. — Боже, Сюэ Ян, ты хоть предупреждай, когда собираешься вскочить так резко! — брюнет роняет презерватив на пол и прячет руки за голову. — Эй, — парни синхронно обернулись на стонущий, немного хрипящий голос, и увидели перед собой темноволосого бледного парня, который, как можно было почувствовать, тоже являлся омегой. Тот медленно приподнялся на руках и почесал кулаком глаз, при этом звонко причмокнув и сморщившись. — Во-первых, тише, а во-вторых, — он прищурил глаза и посмотрел на Сюэ Яна, облизывая языком губы и тихо усмехаясь. — Ты мой лучший любовник. Тот неловко улыбается и медленно поворачивается к Синченю, который недовольно кривится в лице и хмурит брови. — Сейчас ты скажешь, что все мне объяснишь? — усмехается омега. — Скажу, — тихо говорит Сюэ Ян и вновь поворачивается, чтобы посмотреть на незнакомого ему парня, что все еще лежит на полу в куче уже и не разобрать чьей одежды. — Скажу, что ничего не помню. *** — Это добром не кончится, — Синчень собирает волосы Сюэ Яна в хвост, чтобы удобнее было расчесать спутавшиеся концы. — Тебе стоит перестать таскать сюда всех без разбора. Ладно клиенты, это ещё куда ни шло, — он прикусывает губу и замолкает на недолго. — Но ты водишь сюда омег. А если босс узнает? — Не узнает, — парень закусывает губу, когда волосы сжимают сильнее. — Сколько лет не знал, так столько ещё и не узнает. — Пойми, — Синчень отпускает чужие волосы и, обойдя того, укладывает свои руки на плечи соседа. — Омега не может спать с омегой. Это ненормально. — Даочжан, — Сюэ Ян склоняет голову в бок и усмехается, слыша тихий вскрик, когда он руками притягивает стоящего напротив омегу к себе, заставляя сесть себе на колени. — Значит ты тоже ненормальный, раз спишь со мной? *** Вэй Усянь навсегда запомнит каким был его приёмный отец. Запомнит, что он был красивым и статным мужчиной. Запомнит, что он был благородным и никогда не горбился, задирая голову высоко, высоко. Запомнит, что тот иногда любил хмуриться и прищуривать глаза, будто бы решая, кто из стоящих рядом будет удостоен его внимания. А ещё лучше Вэй Ин запомнит, что у него были тонкие, но сильные и грубые на ощупь пальцы, которыми он то и дело стучал по столу, отбивая известный лишь ему ритм. Кожа его рук не была нежной или гладкой, а, думалось мальчишке, походила больше на наждачную бумагу. Вэй Усянь запомнит ещё и то, что этими самыми сильными и грубыми руками его приёмный отец любил зарываться ему в волосы, пропуская сквозь пальцы густые чёрные пряди, которые всегда казались жесткими на вид. Вэй Ин жался к этим тёплым ладоням и прикрывал глаза, впитывая и запоминая обычно короткие ласки в своей голове, делая мысленные пометки в памяти и обзывая это все «мое детство». Запомнил он и то, как впервые, за всю его мальчишескую жизнь, его приёмный отец повысил голос на слове: — Идиотка! Мужчина одним резким движением смахнул со стола тарелку с рисом и вдыхал воздух настолько глубоко, что даже через свободную домашнюю одежду Вэй Ин видел, как поднимается и опускается чужая грудная клетка. Женщина, которой предназначалось это, на тот момент маленькой жизни, грубое слово, стояла в дверном проеме и улыбалась. Ее руки, тонкие и бледные, были скрещены на груди. Вэй Усянь запоминает и тот момент, когда кричать начинает его приемная мать. Во время ее истерики он лишь прикрывает глаза и просто хочет дождаться момента, пока она перебесится и покинет комнату, как делала это всегда. Её рот ни на секунду не закрывался и, ко всему прочему, она ещё и добавляла к своим словам ожесточённые махи руками, мол, так можно произвести эффект пострашнее. В процессе семейной ругани ее всегда начинало трясти, и она неизменно пыталась ухватиться за что-либо. В тот раз, помнит Вэй Ин, она схватила стоящую на небольшом столике вазу с цветами, с силой борца WWE бросая её в выбеленную до рези в глазах стену, от которой всех в этом доме уже начинало порядком тошнить. Мальчик хорошо помнил, как мужчина всегда хотел встать и хорошенько встряхнуть обезумевшую женщину, дабы она успокоилась и перестала распускать по всей комнате негативные флюиды, которые, кажется, в ноздри на вздохе забиваются, да заставляют лёгкие скручиваться внутри. — Мама! — в комнату неизменно прибегала Яньли и пыталась всеми силами успокоить разбушевавшуюся женщину. — Мама, успокойся, пожалуйста! — Рот свой закрой! — отвечала та в порыве гнева, но взгляд от мужа не отводила. — Ты должен лечиться. Нет, даже не так. Ты обязан лечиться! — женщина всегда любила расставлять акценты в словах и неизменно покидала комнату, попутно отталкивая бедную дочь к углу, в котором мелким крошевом рассыпались осколки вазы и красные, как кровь в венах людей, лепестки. Девушка медленно вздыхала и покидала комнату вслед за матерью. Мужчина тоже предпочитал покидать место ссоры, думая, наверное, что следы их ругани могут выветриться. Его младший сводный брат же всегда распахивал глаза и с ярость сжимал руки в кулаки. Его костяшки белели от того, что кулаки сжаты до слова «максимум», а глаза застилались серой дымкой. Немного, но он напоминал Вэй Ину его приемную мать, ведь тому тоже хотелось взять и разбить что-нибудь. Может, даже, об кого-нибудь. Когда Усянь хотел его успокоить, Цзян Чэн всё так же продолжал сжимать кулаки и смотреть в одну точку, делая при этом вдох и выдох, вдох и выдох: — Пошёл отсюда вон. — Я не могу, — Вэй Ин отвечал очень тихо. — Мне надо убрать осколки. — Иди вон! — Ваньинь всегда хватал со столика апельсин, или же любой другой фрукт, и кидал в бесившего его брата, попадая тому чётко в спину, отчего Вэй Усянь обычно громко вскрикивал и резко поворачивался к обидчику лицом, округляя глаза до размера «на выкате». — За что? — спрашивал он, и губы в обиде поджимал. — Я же просто помогаю. — Пошёл вон, я сказал! — Цзян Чэн истерил словно дитя малое и пальцем на дверь указывал. — Одно моё слово матери, и ты тут больше не останешься, ясно? Если хочешь сохранить то, где тебя, щенка, кормят, — он делал небольшую паузу и щурил глаза. — Иди вон. — Ты мне угрожаешь? — Вэй Ин усмехался, пряча страх на глубине серых глаз. — Ты, Ваньинь, думаешь, что являешься властелином мира? Я так не считаю, — парень хмыкал и поворачивался к наследнику корпорации Цзян спиной, вызывая на лице последнего удивлённое выражение и бегущую стороку «что?». — Ты, — хрипел он, когда немного отходил от шока. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать? — он вновь сжимал руки в кулаки, но только теперь Цзян Чэн комкал в них накрахмаленную белоснежную ткань скатерти. — Я и не разговариваю с тобой. Ты первый начал это делать. Вэй Усянь навсегда запомнил, что последнее слово неизменно оставалось за ним. — А теперь запомни, — Вэнь Цин аккуратно поправляет ворот на белоснежной рубашке Усяня и смотрит тому прямо в глаза. — Что бы он ни говорил, что бы ни предложил, что бы ни пообещал исполнить, ни в коем случае не открывай рта без надобности. Спросили — ответил. Любое твоё слово может сбить цену и, тогда, жить тебе до скончания дней в дешевом борделе, — она делает шаг назад и склоняет голову в бок. — Ты понял? — Я понял, — Вэй Ин кивает, будто бы сам себе, и делает глубокий вдох, поджимая губы. Женщина не говорит больше ни слова и лишь подходит к двери, да открывает ее. — Второй молодой господин Лань, — Вень Цин кланяется и отходит в сторону, позволяя Вэй Ину встать рядом с собой. Альфа сидит на белом кожаном диване, закинув ногу на ногу и подперев щеку рукой. — Твоё имя? — Вэй Ин, в быту — Вэй Усянь. — Присядь рядом, — сначала он поманил омегу к себе пальцем, а, после, похлопал ладонью по обивке. Вэй Ин взглянул на Вень Цин и, получив от неё утвердительный кивок, сделал так как ему повелели. — Что именно заставило тебя прибыть сюда? — Прибыть? Меня притащили сюда силой! — И? — Мой приёмный отец скончался и мадам Юй. — Короче. — Что значит «короче»? Но это не описать одним словом! — Значит деньги. — Что? Нет. — Идеальная жизнь под боком богатого бизнесмена? — Да нет же! — парень вскакивает с белоснежного кожаного дивана и задевает коленями небольшой стеклянный столик. — Это нельзя описать одним словом, понимаете? Меня просто взяли и продали в чёртово рабство! — Короче. — Короче, короче! Что ты от меня хочешь? — наплевав и на слова Вень Цин, и на вежливость, моментально вскипает Вэй Ин и стискивает руки в кулаки. — Смотри, — альфа, что сидит напротив него берет в руку маленькую чашечку, которая до середины наполнена черным крепким кофе. — Это, — он вытягивает руку и чуть ли не тыкает кухонным предметом Усяню в живот. — Ты, — он улыбается, лишь слегка приподнимая уголки губ, а после, одним резким движением отбрасывает ее в сторону. Дорогая фарфоровая красота летит вниз, разбивается на крупные осколки, и ее содержимое растекается уродливыми пятнами по всему периметру ворсистого ковра. — А это то, что ты из себя представляешь. Усянь теряется и замирает, смотря в холодные и безразличные ко всему глаза. Омерзительно пустые глаза. Он слышит, но будто бы не видит, как отдается эхом по комнате стук каблуков секретаря. Слышит, как она шелестит бумагой, раскрывая папки. Слышит, как ручка скользит по белоснежным листам. Слышит хлопок закрываемой папки и голос женщины в приказном тоне требующий: — Попрощайся с хозяином. Когда омега коротко кивает, все ещё не осознавая, что произошло, Вень Цин хватает его за руку и тащит за собой. Когда до порога остаётся всего лишь шаг, Вэй Ин замирает и вздрагивает, слыша брошенное себе в спину: — Добро пожаловать.