Mommy Issues

***

«Наверное, это как-то неправильно», — твердит про себя Николина Васильевна, не смея и взглянуть на роскошное платье, висящее на дверце шкафа, и считая ошибкой присутствие в комнате этого предмета гардероба. И если бы не Яна Петровна, что вместо личного разговора (не стала тревожить чутко спящую девушку своим визитом в спальню) оставила лаконичную записку, что задержится сегодня, но просит явиться к вечеру в данном наряде в ресторацию «Палкинъ», чтобы отпраздновать успех очередного дела, Гоголь бы просто приказала Ядвиге отнести это платье туда, откуда взяли. Но это же Яна Петровна, поперёк её слова не пойдёшь. Если наряд — то, как минимум, как на приём к императрице, а в случае с персоной протеже, это обязательное условие для встречи. Николина вздохнула, решившись всё же взглянуть ещё разок на дивное излишество. Тонкое кружево, что, вне сомнения, обрамит тонкие девичьи плечи молочного цвета, переливающееся в дневном свете серебряное шитье и драгоценные каменья на лифе платья, воздушная лёгкая юбка, что будет порхать в воздухе при движении или особенно в танце — платье выглядит непотребно дорогим, так что даже в лучшие времена Гоголей-Яновских маменька и папенька такое бы с трудом приобрели для любимой и единственной на тот момент дочурки. А для Яны Петровны всё будто копейки: и платье это для особого случая, и атласные ленты разных цветов и мастей, что вплетаются каждый день Николине Васильевне в волосы, и халат из настоящего китайского шёлка, чтобы накрыться после купания, и наряды на вкус и цвет от повседневного до бального, и все, как от лучших европейских дизайнеров, и изящные чулки, и гольфы из самой Италии. Если взять все вещи и продать, то вполне на захудалый особнячок в селе можно рассчитывать. И личный патрон Николины Васильевны не собирается на этом останавливаться. И, кажется, всех вокруг устраивает факт, что Гуро рядит свою протеже, как куклу. Даже Ядвига ходит довольная, не ворчит, а только лучится, завязывая на голове своей хозяйки светло-голубой бант: — Вот связались Вы, панни, с барыней, и совсем хорошо стало. В порядке голова и всё вокруг, сами ухоженная, в свет выходите, в людях Вас почитают. Совсем как при матушке дома ходите. Гоголь лишь задумчиво кивает в ответ и смеётся про себя. Неужели она одна видит материнскую опеку напополам с жгучим желанием владеть в карих глазах своей наставницы? Гуро не просит благодарности, отмахивается: «Полноте, яхонтовая моя, просто подарок, Вас порадовать», - а Николина Васильевна не тот человек, что спокойно, без ответного подарка, примет в ответ такие дорогие презенты. Только что подарить в качестве признательности, если у знаменитой следовательницы Санкт-Петербурга всё есть? Николина Васильевна не спит ночами, вяжет тёплый шарф из красной пряжи, так хорошо сочетающийся с чёрным зимним пальто Яны Петровны, и следовательница его исправно носит, благодарит за теплую вещь крупной вязки, созданную «прелестными ручками» Никки, но этого не достаточно, один взгляд карих глаз намекает, что их обладательнице не хватает чего-то ещё. Точнее кого-то. Целиком и полностью в её распоряжении. Гоголь сдаётся, увидев новёхонький писчий набор из черного мрамора на своём столе. «Дару русской изящной словесности», — дразнит записка. Николина Васильевна падает в ноги Яне Петровне в этот же вечер, плачется в колени, терзаемая своими мыслями, и получает ясный ответ. «Подарите себя», — Гуро ни разу не шутит, давно ждала этого момента, знает ведь, что Никки попала в сети нехитрой манипуляции, не сдержится, придёт и отдастся сама, позволит себя любить. В конце концов, достаточно чуть-чуть разбираться в психологии, чтобы понять, как очаровать девушку, не привыкшую принимать от поклонников любовь и ласку. Яна Петровна обещает научить, и Николина Васильевна слепо верит. Гоголь нервно прохаживается по комнате, волнуется весь день, будто не на свидание в ресторацию идёт, а на эшафот. Перо дрожит в изящной руке, страницы пестрят кляксами, мысли копошатся, как рой пчёл, и по итогу к рандеву барышня начинает готовится на час раньше положенного. Волосы цвета воронова крыла, кроме двух прядей у лица, убраны в незатейливую прическу и перевязаны широкой лентой в бант, пухлые губы очерчены персиковым цветом помады, парадные туфли начищены до блеска, а платье… Кружево щекочет чувствительную кожу, так что Гоголь ежится, вышивка и каменья под стать васильковым глазам, смотрятся, как должно быть всегда, а юбка действительно развевается, когда Николина Васильевна решает кокетливо покружиться перед зеркалом. Ей нравится та девушка, что смотрит на неё в отражении, но ей всё ещё стеснительно быть такой: принимать легкомысленно подарки, красиво одеваться для взора своей покровительницы и стараться ей понравится. Николина Васильевна всё ещё чувствует себя недостойной Яны Петровны. Плечи девушки в отражении ссутулятся, скромный салоп скрывает роскошь платья. Но стоит девушке пересечь порог ресторации, оставить салоп в гардеробной и пойти следом за метрдотелем, как десятки глаз устремляются вслед одинокой гостье. Гоголь тушуется перед ними, дёргается, пытаясь спрятать по привычке своё лицо в волосах, но сейчас в тонких прядях не отвертишься от липких мужских взглядов и завистливых — женских. Завидев, что её ведут не к столику, а в отдельный кабинет, Николина выдыхает, радуясь, что они с Яной Петровной будут скрыты от лишних глаз, но язвительно брошенный в спину шепоток «soupeuse» заставляет щеки заалеть. В таком виде, смущенная, бесконечно поправляющая платье и со склоненной головой Гоголь является Яне Петровне, уже облюбовавшей диван кабинета. — Вечер добрый, дражайшая Николина Васильевна! — дружелюбно отзывается следовательница, отодвигая все неприятные мысли Николины на задний план. Девушка мгновенно вскидывает голову, как это бывает в моменты, когда опасность миновала и можно расслабиться, и принимается рассматривать обстановку. Гуро, распростав руки на спинку дивана, выражает всем видом властность, особенно импозантно это выглядит на фоне огромного стола, рассчитанного не менее. как на шесть персон, но с накрытием только на двоих и с таким изобилием яств, что и для шестерых было бы много. В центре стола стоят бутылки с вином, одна из которых откупорена. — Что Вы как не родная, яхонтовая моя, присаживайтесь, где угодно, — карие глаза внимательно оглядывают вид барышни, и, чует сердце Никки, облизывается женщина не от вкуса скобелевских битков. Ладонь в перстнях даёт отмашку метрдотелю, и тот исчезает в дверях. Николина присаживается напротив Яны Петровны, которая так и не сводит глаз с персоны барышни. Взор тяжелый, исходящий жаром, Гоголь буквально чувствует его на своём теле, будто блуждающий взгляд хотят заменить на прикосновение рук. Слова следовательницы будто вторят желаниям: — Я буду слыть чёрствым и бессердечным человеком, если не скажу, что Вы сегодня превосходно выглядите, любезнейшая моя. Вам очень идёт наряд. Никки расплывается в улыбке, тихо благодарит, лепеча, что, в общем-то, это заслуга самой следовательницы, и пряча ещё не отошедшие от румянца щёки, а тут ещё и новый повод краснеть. Гоголь не в привычку слушать комплименты в свой адрес, а Гуро всё приучает к похвалам: — Право, Вы заслуживаете быть звездой сегодняшнего вечера. Если не Ваша наблюдательность, голубушка, и так вовремя замеченное Вами несоответствие в бумагах, то упорхнула бы графиня …ская, прибрав к своим ручонкам, по локоть в крови, все сокровища рода N. А так преступница за решёткой, все наследники довольны, а дело закрыто. С Вашими способностями, голубушка моя, даже с Вашими странными, но точными видениями, вполне можно сыскать успеха в деле следователя, а ещё Вы обладаете одним очень ценным качеством, высоко ценящимся в Третьем отделении, - Вы очень послушно себя ведёте. Николине Васильевне кажется, что конец последнего предложения ей слышится, но нет, всё происходит наяву и, судя по насмешливой улыбке, Яну Петровну весьма забавляет реакция, отразившаяся на лице своей протеже. В горле пересыхает, и очень хочется чего-нибудь выпить, но из напитков только вино. — Хотите вина? — предугадывает желания Гуро, и ей отвечают согласным кивком. — Позвольте мне поухаживать за Вами. А вообще угощайтесь, всё для Вас. Особливо прошу уделить внимание фирменным котлетам по-палкински, супу-пюре Сант-Гербер и пломбиру Меттерних. И ни в коем случае не стесняйтесь. Первым делом Николина опустошает любезно налитый Яной Петровной бокал вина. Вести беседы, не важно ли на рабочие темы, или личные, с Яной Петровной было всегда приятно. А если разговор скрашивала бутылка-другая вина, то речь шла бойче, а свойственная юной деве застенчивость уходила и вовсе, и вот Николина Васильевна вовсю смеялась над забавной историей следовательницы. Только пьяна барышня не столько от вина, сколько от внимания собеседницы к себе. Изучающие взгляды, частые улыбки, срывающиеся с губ комплименты и похвалы — Яне Петровне не нужно касаться, чтобы смутить Никки, достаточно сводить с ума на расстоянии, чтобы та потянулась сама. Исчезнуть из поле зрения на мгновение, чтобы васильковые глаза повернулись в сторону женщины, лишь бы не терять из виду её фигуру. — А разве полиция не запрещает запирать на засовы кабинеты ресторанов? — звонкий перелив девичьего хохота, так любимый слуху Гуро, смолк при щелчке замка, сменившись на заинтересованный тон. Даже расслабленная Николина Васильевна не теряет бдительности. — Лучшим следователям Третьего отделения дозволяется многое, — не вдаваясь в подробности, сообщает Гуро, чинно и почти бесшумно расшагивая в сторону барышни. Яна Петровна оказалась близко в тот момент, когда Никки потянулась ещё за вином. Крепкая ладонь предупреждающе ложится на голое узкое плечо, оставляя у обеих от касания ощущение электрического разряда. Гоголь дёргается, широко распахнув васильковые глаза. — Голубушка, Вам сегодня хватит, — настаивает Гуро, бросив веский взгляд сверху вниз. — А учитывая, что Вы не прикоснулись к еде, эти приёмы алкоголя скверно отразятся в Вашем организме. Может, позволите накормить Вас? — Да-да, я помню, правильное питание — основа долголетия, — эту присказку Николина заучила наизусть, но то, что Яна Петровна утянет за собой на диван, несколько неожиданно. Так непозволительно близко, что протяни руку - и дотронешься жёсткой тафты, из которой сделано строгое классическое платье следовательницы. Но Гуро двигается сама, нанизывает на вилку кусочек мяса и подносит её ко рту барышни. — Не бойтесь, милая моя, всего лишь гусятина. Уважьте свою сварливую наставницу, — полушутя говорит Яна Петровна, наблюдая, как раскрываются сахарные уста девушки, прихватывая зубами мясо. Без ложного стеснения, Гуро смотрела бы на это вечность. — Ну что Вы на себя брешите, — Гоголь морщится, пытаясь разжевать мясо, которое так просто не поддаётся зубам. На языке раскрывается вкус кисло-сладкого соуса. — Вы никогда на меня не ругаетесь. И обходительней кавалеров на балу. И заботитесь обо мне, как… Николина Васильевна осекается на последнем слове, замечая, как темнеют глаза напротив. Яна Петровна выжидающе сидит, поверхностно спокойная и расслабленная, но под этой маской прячется настоящий хищник, готовый в любой момент напасть на свою жертву. Никки правда не собиралась провоцировать, просто слово само чуть не вылетело из уст. — Как кто, яхонтовая моя? — непринуждённо уточняет Гуро, промакивая салфеткой уголок губ Николины, будто это не она так испошлила слово, которое обычно первым произносят дети. Самое ужасное и неотвратимое в данной ситуации — Гоголь не против этой игры, увязла в этом болоте блуда и не хочет оттуда выбираться. — Маменька… — дрожащий от волнения голос произнёс слово не как продолжение фразы, а как обращение к женщине рядом. — Экий Вы провокатор, девочка моя, — ухмыляется Гуро, невесомо проводя тыльной стороной ладони по острой скуле Никки. — Но разве не это Вы хотели услышать? — грустнеет на глазах Николина Васильевна, не понимая причин для насмешки, впрочем, Яна Петровна не даёт ей и повода для хандры, заменяя ласкающую ладонь на свои губы. — Хотела, девочка моя, и хочу слышать такое ежечасно, ежесекундно, если только была бы на то моя воля, — Гуро интимно шепчет в ухо, игриво подцепляя губами мочку, на что впечатлительная барышня едва не падает на грудь наставницы. Яна Петровна заботливо придерживает её за тонкую талию, подначивает их близость фразой: — Мне кажется, Вам так неймётся оказаться на моих коленях. Гоголь рассеянно кивает. Сцена, преисполненная эротикой, не иначе, как для стыдливых карточек, которые мужья прячут подальше от жён: причудливо изогнутый раскрытый рот со смазанной персиковой помадой, послушно принимающий в себя кушанья, многообразие ложек, вилок, мечущихся от стола к пухлым губам и управляемые твердой рукой следовательницы. Но и кисть дрожит, стоит Яне Петровне взглянуть, как губы её Никки смыкаются на вилке, поглощая нашинкованные листья салата вперемешку с козьим сыром, или как блаженно барышня прикрывает глаза, махом испивая влагу с раковины устрицы, что услужливо приставлена к устам, или как облизывается от сочного шатобриана с кровью. Это кормление с ложечки и так не веет невинностью, как это бывает, когда матери пестуют своих маленьких детей, а Гуро всё мало. В ход идут самаркандские томаты, малосольные огурчики, нарезка болгарского перца, крупные виноградины, дольки цитрусовых— всё то, что можно подать пальцами, отложив столовые приборы. Чувствовать, как горят подушечки пальцев от мокрого захвата рта, как приятна на ощупь внутренняя сторона щёк, как хочется оттянуть кожу, чтобы ланита недвусмысленно топорщилась. Следовательница завороженно смотрит на лицо Николины, будто бы видит впервые. Невинная красота, помноженная на искренность, беспрекословное повиновение и внутренний огонь страсти — идеальная формула любовницы Яны Петровны Гуро. Кто бы знал, что искать ту самую нужно было не среди роковых красоток и кокеток, которым чего-то не хватало, а среди стеснительных и кротких дев. И на тебе, под пятый десяток, проклятие на седины, бес в ребро — припадочная девушка-писарь с удивительными глазами падает в обморок на руки. И стыдится шептать нежное «маменька», хотя не одну следовательницу заводит эта игра. — А почему Вы ничего не вкушаете? Меня, право, закормили, а сами голодаете, — Николине Васильевне очень удивительно: Яна Петровна и не смотрит на еду, да где это видано! А вместо этого пожирает взглядом персону барышни, и это очень смущающе выглядит. — Моё главное блюдо почти наготове, — опасливо щёлкает зубами Гуро, как матёрый волк, поправляя барышню на своих коленях. — А пока позвольте угостить Вас десертом. Шоколадная конфета тает на губах, поэтому Яна Петровна спешит наклониться к лицу Николины, угощая сладостью и вовлекая тем самым в поцелуй. Оболочка тёмного шоколада крошится под чьим-то неосторожным касанием зубов, являя маленький секрет начинки: горьковатый обжигающий ликер и вымоченную в нём вишню. Гоголь целуется с упоением, с отдачей, свойственной молодости, срывая с Гуро все покровы сдержанности, не контролируя свои губы, что позволило тонкой струйке ликера стечь по подбородку, а когда дело доходит до смятой ягоды, к струе присоединяется вишневый сок. Смесь алкоголя и сока скользит по коже, ниже ключиц, маячит в опасной близости с границей ткани роскошного наряда, грозясь испачкать, и только женская ладонь, уместившаяся на верхней части груди, спасает от появления пятна на лифе платья. Зато не спасает от конфуза ситуации: Гуро выглядит как охальница, посягнувшая на прелести юной барышни. Но вместо хлесткой пощечины в кабинете слышится просящее «маменька» и следующий за ним шорох одежды. Едва ли осталось хоть одно живое место на шее и груди Николины Васильевны, не искусанное, не испробованное Яной Петровной. Кожу саднит, предупреждая тем самым, что вскоре на молочной коже расцветут синяки, а где-то уже красуются налившиеся багрянцем засосы и отметины зубов. С таким видом не выйти в приличное общество, но так хочется, хочется, чтобы всем было видно, чтобы все знали, кому здесь принадлежит юная барышня, как бы вульгарно это не выглядело. — Очаровательная прелестница, — мурлычет Яна Петровна, отстраняясь от набухших сосков, покрасневших от терзания зубами, и взглядом оценивает свою работу, начиная с подбора сегодняшнего наряда, что сейчас безбожно смяли в области лифа, чтобы достать упругую грудь для ласк, заканчивая реакцией Никки на происходящее непотребство в виде расфокусированного взгляда с поволокой похоти и охрипшего от стонов голоса. Вид настолько потрясающий, что даже Яне Петровне не мыслилось подобное, когда она задумывала дерзость соблазнить барышню во время ужина. Гуро дразняще ведёт носом по коже тонкой ручки до самого локтя, целуя затем в изгиб. Николина Васильевна всхлипывает, утыкается головой в плечо следовательницы: — Ах, прошу, не мучьте меня боле, разве я плохо себя вела? Я всегда слушаюсь Вас, рада любому Вашему знаку внимания, и я вся Ваша, без остатка. Так почему Вы не соизволите приласкать меня, маменька? Яна Петровна снисходительно смеётся, оставляя горячий поцелуй на виске и руку в перстнях на остром колене, нецеломудренно задирающую подол платья: — Мой нетерпеливый птенчик, есть своё очарование в прелюдии как важной части подготовки к сои… Во время наставительной речи женская рука скользит под юбкой, беспрепятственно достигая эпицентра желания. Пальцы натыкаются на обильную влагу на панталонах, и Гуро замолкает, застыв с немым вопросом на лице. Теперь очередь Гоголь потешаться над наставницей: — Яна Петровна, я готова. Возьмите же меня. Говорят, что безрассудство свойственно исключительно молодости, так почему же срывается Гуро? Скидывает одним резким махом со стола все тарелки с блюдами и бережно укладывает на расписную скатерть свою Никки. В кабинете эхом отдается звук бьющихся тарелок из фирменного дорогого сервиза, упавших приборов из серебра, но это кажется таким мелочным и неважным по сравнению с хрупкой барышней, находящейся под следовательницей. Это с ней надо обходиться, как с драгоценностью, аккуратно раскрывать, как лепестки почти распустившегося цветка, и проникать, даруя наслаждение каждым движением. Яна Петровна завороженно смотрит, как исчезают и вновь появляются на виду пальцы, вторгающиеся в лоно до самых перстней, как извивается Никки, подставляя тело для ласки, как неприлично истекает на скатерть и зовёт, зовёт, мешает спешное, слитное «ЯнаПетровна» с «маменькой» в череде громких бесстыдных стонов; «ну, право, Никоша, мы же здесь не одни». «Эх, и разбаловала девочку», — не без тени самодовольства отмечает про себя Гуро, наслаждаясь метаморфозами барышни с начала их отношений. Да, застенчивость и скромность на публику никуда не делись, но во встречах тет-а-тет они отходят на второй план, давая волю влюблённости и страсти, преображая образ юного дарования изящной словесности в распутницу. И как тут устоять? Гоголь не разумеет, когда только успела её наставница оказаться на коленях, между её ног, но язык женщины, скользящий по промежности — очевидное доказательство, что девушка не бредит. Гуро уверенно ведёт им по половым губам, дразнит специально горошину клитора и вклинивается в лоно вместе с пальцами так, что прочный дубовый стол ходит ходуном. Яне Петровне хочется дотронуться до себя, снять напряжение внизу живота, но та усмиряет желание, решив сохранить его на позднее, до дома, когда уже отошедшая от сегодняшнего инцидента Николина Васильевна любезно поможет своими тонкими ладошками. А пока сосредоточиться и довести девушку до крайней истомы, когда та сожмет голову между ног, содрогаясь и исторгая из себя обильные соки. Яна Петровна слижет их все, как будто это самое вкусное мороженое. Или десерт, ведь сама персона Николины Васильевны, разрумяненная, в этих умильных кружевах, рюшечках с вышивочками выглядит в сто крат аппетитнее, чем изысканные торты из элитных кондитерских. Обсасывая испачканные пальцы, Гуро только поддакнет своим мыслями. У утонченного и придирчивого гурмана есть любимое блюдо, только в «Палкинъ» его подавали единожды.