Сожители.

***

Несмотря на то, что сильно устал, Чуя проснулся очень рано. Это еще слабо сказано — очень рано, так как это было даже не раннее утро, а все ещё тёмная ночь. Посмотрев на время, он понял, что проспал всего около двух часов. Стараясь как можно аккуратнее выбраться из цепких рук Осаму, что обвивали его тело, и при этом не разбудить, Накахара чуть не свалился с кровати, но, чудом удержав равновесие, укрыл любовника пледом, подложив на свое место подушку, которую Дазай сразу прижал ближе к себе, и, наконец, Чуя тихо, стараясь не шуметь лишний раз, пошел в кухню. Очутившись около холодильника, парень засунул туда любопытный нос, но, на удивление, в рефрижераторе ничего не изменилось, лишь сиротливо была запихнута в самый угол банка ненавистных соленых огурцов, незнамо как там оказавшаяся, одинокое куриное яйцо и крыса-суицидник, подарок то ли Дазая, то ли Достоевского, а может и совместный: от бинтованной Скумбрии — петля, а от Доста — замечательная беленькая крыска, теперь с опущенной вниз головой. Захлопнул дверцу и, достав из нычки бутылочку винишка, поленясь поискать бокалы, отхлебнул прямо из горлышка. Голод вроде отступил, а алкоголь быстро развивался по телу, пьяня и делая веселее. Внутренности согрелись, но пальцы на руках и ногах были контрастно ледяными. Парень отпил еще немного, пьянее даже от столь малой дозы. Вдруг ему вспомнились недавние события и все мысли отошли даже не на второй, а на третий план, а его всего новой волной накрыло желание. Он был просто счастлив от того, что это, наконец, случилось. Он очень надеялся на то, что его чувства были взаимны. От чувств вперемешку с вином, его бросало то на потрясающюю сентиментальность, то на дикое желание. Так бы и продолжало рыжее чудо бухать в одиночку, если бы в кухню не впёрся сонный Осаму. Видок, конечно, был еще тот. Нет, ну вы только представьте: заходите вы такие сонные на кухню, потираете кулаком глаз, сладко зевая и… Видите это — маленький рыжий паренек, прислонившись спиной к дверце холодильника, сидит на корточках, держа в руках початую бутылку, и в одну мордочку хлебает винишко. И на вас смотрит. Такими, знаете ли, голубыми-голубыми удивленными глазами (такими же голубыми, как и его ориентация), словно его застукали за чем-то неприличным или незаконным. Хотя, его застукали: как можно сидеть в одной длинной футболке с рукой под нею, вместо того, чтобы позвать своего почти что парня? Да еще и винишко распивать в два часа ночи одному, без любимого. Тут Осаму остановил поток мыслей, широко распахнув глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и, не подумав, ляпнул с весьма серьезным, и озабоченным своим вопросом, видом: — Я тебе нравлюсь? — да, очень актуальный вопрос, учитывая то, что примерно три часа назад спрашивающий извивался и сладко так стонал под Бухающей Шляпкой, но, в любом случае, мало ли что. Рыжик медленно встал и, стараясь не шататься, сделал шаг навстречу, чуть не упал, был подхвачен под руки и прежде чем впиться в губы напротив, прошептал: — Я… Я люблю эту тупую бинтованную Скумбрию… Я люблю тебя. — С этими словами, глубоко вдохнув, приподнялся на цыпочки и впился в столь желанные губы. Он сминал их, легонько покусывая, запустил руки в пушистые и лохматые ото сна волосы, прижимался ближе, мыча что-то в поцелуй, тёрся о чужой пах возбужденным членом, который отчетливо ощущался через тонкую ткань футболки, что задралась вверх, обнажая прекрасный вид на чужой голый зад. Осаму сначала спокойно державший руки на изящной талии, но почти сразу же, почувствовав жар, что исходил от тела напротив, ощутил неимоверное желание и, дабы хоть немного удовлетворить себя и, теперь уж точно, любимого спустил руки ниже, запуская их под одежду и гладя рыжика по спине, а затем спускаясь ниже, сжимая в руках ягодицы и слушая чужие стоны, которые теперь были еще отчетливее. Он уткнулся носом в шейку, усыпанную не таким большим количеством меток, укусов, засосов, если сравнивать с его шеей. Его цель — исправить это. Наклоняется и ведет языком от мочки раскрасневшегося ушка до ключицы, затем поднимает голову и сливается в долгом и влажном поцелуе. Осаму подхватывает содрогающегося от желания парня и усаживает на стул, разводя ноги. Сам же становится перед ним на колени. Ему очень нравится смотреть на покрасневшего от смущения рыжика и на его возбужденное достоинство. Проводит рукой по всей длине ствола, оглаживая головку и пальцем размазывая по ней выступившую смазку. Затем приближает своё лицо, целуя член и слизывая жидкость. С удовлетворением отмечает руку, что зарылась в его волосы и сдавленное «Ах» — подтверждение того, что его действия нравятся любимому. Наконец, приоткрывая рот, вбирает в себя сначала чуть меньше половины, затем половину и, в конце концов, почти весь орган. Посасывая, не больно царапает зубками. Ловко вычерчивает круги, петли, еще какие-то непонятные то ли фигуры, то ли узоры, лишенные какого-либо смысла. Иногда отрывается от члена, тяжело дыша, но вскоре снова насаживается. А порой только облизывает головку, словно дразня, и сразу же резко впускает член в свой рот. Накахара выгибается до хруста в спине, слегка подмахивая бёдрами вперёд, запускает руки в мягкие каштановые волосы, немного оттягивая пряди. Они оба стонут и вскоре Чуя хрипит: — Х-хватит… Я сейчас кончу… Л-лучше не… — он не успевает договорить, потому что шатен, не слушая его, лишь усерднее продолжил и, сделав какое-то странное движение, заставил Накахару дойти до пика и, прижав руки к чужой голове, притягивая ее еще ближе, выгнуться со страшным хрустом и излиться ему в рот. С непривычки Осаму тяжело сглотнул белесую жидкость, со стоном слизывая остатки — так ему понравилось. Они тяжело вдыхали воздух, пытаясь восстановить дыхание. Затем шатен, немного шатаясь, поднялся и Чуя увидел, что тот тоже весь мокрый. После этого у них окончательно иссякли силы, и они, даже не сходив в душ, еле доплелись до кровати, рухнув в нее и почти мгновенно уснув в обнимку.