Сандал

      Лань Чжаню десять лет. Он все такой же прекрасный брат и племянник, но теперь к этому добавляется звание достойного наследника главы дома, о чем он так долго мечтал. По словам отца, Лань Чжань должен был быть «хорошим сыном, которым он мог гордиться». Однако что-то подсказывало подростку (он более не считал себя ребенком), что он плохой человек.              Разве хороший человек стал бы убивать и радоваться, что это закончилось? Разве хороший человек стал бы стрелять в лоб беззащитных омег и женщин, что умоляли его на коленях пощадить их? Разве смог бы хороший человек сразу после этого идти ужинать, забывая о своих зверствах сразу же, как покинул подвал отца?              Лань Чжань не уверен в своих размышлениях, но пока отец доволен и хвалит его, гладя по голове, ему этого достаточно. Эта иллюзия отцовской любви была ему нужна как воздух, хотя вспоминая обо всем в будущем, его передергивало от собственной глупости. Отец, может, и чувствовал гордость за Лань Чжаня, но он совершенно точно не умел любить, поэтому привязанность Ван Цзи к этому сумасшедшему ублюдку в будущем сыграла свою роль, когда он понял бессмысленность всего, что он делал. Когда он понял, что нужно делать, чтобы освободиться.              Лань Чжань однажды спросил дядю о правильности своих поступков. Тот лишь дернул плечом и грустно проговорил:              — Над некоторыми вещами у нас нет власти.              Лань Чжань тогда не смог до конца понять смысл слов самого любимого родственника, но запомнил их, собираясь в будущем во всем разобраться. Однако судьба дала ответ подростку гораздо раньше.       

***

      Ван Цзи воспринимал этот сон как начало его изменений, как начало переосмысления себя и своего места в этом мире.              Лань Чжань был маленьким, навскидку — лет шесть-семь. Он одет в дорогие традиционные китайские одежды, они были белого цвета с небесно-голубыми вставками. На лбу — лента с вышитыми облаками.              Ребенок почему-то стоял на коленях перед домом, почему-то он знал, что этот дом его матери, и просто ждал. Сам дом был окружен полем горечавок, но казался очень одиноким и отдаленным.              Лань Чжань не уверен, сколько прошло времени, но в какой-то момент ему стало ясно, что никто ему не откроет, никто к нему не выйдет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда.              Неважно, сколько времени он простоит на этом холоде. Эта деревянная дверь никогда не откроется для ребенка.              В тот момент Лань Чжаня захлестнуло ощущение полнейшего отчаяния. Одиночество, горе, боль от потери, холод — вот что чувствовал он, ожидая любимую маму, такую нежную и добрую. Лань Чжань отчего-то помнил ее солнечную улыбку и ласковый голос, а еще — ее теплые руки.              Лань Чжань проснулся. Откинув одеяло, он встал с постели и решил во что бы то ни стало проведать папу — этот сон произвел на него неизгладимое впечатление. И пусть его папа совсем не был похож на ту женщину, подростку хотелось просто увидеть его.              Да, по правилам он обязан спать в это время, но ему слишком хотелось избавиться от этого иррационального страха. Подойдя к полуоткрытой двери, он заглядывает в комнату. Оттуда лился слабый желтый свет от двух горящих по бокам кровати торшеров. Звуки тихие, в основном слышно тяжелое дыхание.              Зрачки Лань Чжаня становятся с точку, когда он видит, как отец удерживает папу за волосы и талию, совершая резкие, глубокие толчки. Папа вдруг болезенно стонет, и Цзе Мин затыкает рот мужа, вжимая его голову в подушку.              — Ха-а… Ха-а… Ты родишь мне еще одного ребенка? Я хочу еще одного милого омежку, о, или даже девочку… Надеюсь, наш ребенок будет также похожим на тебя, как и А-Хуань… — альфа чуть запрокидывает голову назад и зачесывает волосы. Лань Чжань мог поклясться, что его отец широко и безумно улыбался.              — Ннх… — Лань Чжань слышит очередной стон папы, на этот раз особенно громкий — даже подушка не могла заглушить его. — Нет! Прошу… Умоляю… Нет, я не выдержу еще одного! — на последних словах омега и вовсе срывается на отчаянный крик — он ненавидел своих детей за то, что те были от Лань Цзе Мина.              — Выдержишь, еще как выдержишь. И не говори со мной в таком тоне, ты же знаешь, как это не люблю, — альфа говорит угрожающе тихо, но Лань Чжань слышит. Его всего колотит, но он просто стоит, смотрит, и не дышит.              Вдруг отец поворачивает супруга, укладывая на спину, и входит снова. Лань Чжаню становится лучше видно происходящее, а еще он видит заплаканное лицо папы. Цзе Мин вдруг резко сжимает щеки мужа и сильно давит, вызывая очередной болезненный стон. Он делает это не просто так: ему нравится слышать, когда его омега стонет. К самому принудительному сексу тот за много лет привык, вот и приходится иногда причинять боль, чтобы услышать красивый голос любимого.              Но то, что происходит дальше, заставляет Лань Чжаня ощутить приступ тошноты. Отец опускает руку с красных щек папы (и красные они вовсе не от смущения), и вдруг сильно сжимает его шею. Омега хватается слабыми руками за запястье главы клана и закатывает глаза, когда чувствует, что воздуха совсем не хватает. Он обессиленно царапает его руку от запястья до локтя, кряхтит, дергается и вдруг обмякает. В тот же момент альфа убирает руку от его шеи и, сжав его талию до синяков, заканчивает. Однако когда в мозг папы снова начинает поступать кровь, потому что сонная артерия более не пережата, все фрикции продолжаются. Омега дергается и тяжело дышит, пытается сопротивляться, потому что ненавидит, когда внутри него так липко — он точно, совершенно точно понесет. За сопротивление Цзе Мин избивает его, но омеге уже все равно.              Подросток отворачивается и прижимается спиной к стене. Он все также слышал тяжелое дыхание отца, тихие подвывания папы, шлепки бедер о ягодицы и тихий скрип кровати. Лань Чжань прикасается к груди, где трепыхалось сердце, да так сильно, что он слышал его биение в висках. Перед глазами потемнело, но подросток быстро привел себя в чувство, понимая, что ему нужно уйти.              Одно в голове не укладывалось: разве альфа может так издеваться над своим омегой? Разве не должен он защищать его? Почему отец делает это с папой? За что он так с ним?              По щекам Лань Чжаня текут слезы, он находит свою комнату практически наощупь. В этот самый момент Лань Чжань вдруг понимает, что он — плохой человек. Лань Чжань спас бы папу, если бы он был хорошим, как минимум, позвал бы дядю. Однако он не стал помогать папе, вместо этого он лег обратно в свою постель и уставился в потолок. Лань Чжань — плохой человек и плохой сын.              Действительно. Дядя был прав. Есть вещи, которые мы не можем изменить.