Сказка о Белом Лотосе

Местным вообще жилось сильно проще: что угодно, выходящее за привычные рамки, называли магией и спокойно жили дальше, не пытаясь найти в самом деле разумное объяснение. Кван в этом плане ничем от своих подданных не отличался: - Сам не знаю, что такое со мной творится! Магия! Этим и оправдывалось то, что жалобы на почти-бессилие совершенно не соответствовали реальности, если дело доходило до Данха. Но воспользоваться этой магией собирался снова и снова, пока не исчезло обратно. И… ну, это было бы терпимо. Если бы Кван не сообразил, что Данх просто собирается терпеть, и потому — не смирился после буйства с получившимся воздержанием и не принялся благодарить ртом и без слов. Приятно, похабно, мокро, и один вопрос - а отчего мы не делали этого раньше, Кван же в ответ бесстыже веселился. Утро из неприятного, с первым в жизни похмельем, и саднящего в самом стыдном, стремительно превратилось во вполне доброе. Наверно, половинка таблетки от головы и душ добавили доброты окончательно, но и так все шло довольно приятно. Наверняка слухи о вечернем императорском загуле были сильно преувеличены, и никто не ожидал Квана таким бодрым и с самого утра. Таким улыбчивым, внимательным и благожелательным — что половина чиновников в Драконьем Дворце наверняка снова заработала в тот день нервную икоту. А кто случайно нет, те наверняка поседели под своими высокими шапками, когда Кван отрезал на очередные просьбы, отмахнувшись, мол, мы думаем нынче отказаться от походов на соседей, взамен этого занявшись укреплением границы, велел Данху: — Бах Лиен, говори! Эти выкладки таскались с Данхом почти неделю, и он никому не собирался демонстрировать, кроме Квана, который больше удивлялся, чем осаживал, что рассуждаешь по-глупому и опять со своими цифрами-закорючками... И тут, пожалуйста, снова не-императорское, в смысле что вполне себе свинское: давай, действуй, говори, выплывай как знаешь. Два года отличной учебы в универе, конечно, приучили «выплывать», но одно дело — перед аудиторией и профессорами, а другое — экспромтом и посреди Драконьего Дворца! - Свинство все-таки это было с твоей стороны! - ответил Данх на все заверения, что все прошло просто прекрасно и что чиновничье болото давно надо было слегка встряхнуть, и вообще: - Ты — императрица Бах Лиен, и чем скорее это запомнят, тем лучше! - А у нас иногда говорят, что из грязи в князи и это поможет только при любом случае припоминать, что я здесь — никто и ниоткуда. - Семья Хан-Цзи нынче в опале, и некому, кроме меня, показать остальным, что новая императрица и без семьи много что стоит. Ты — императрица Бах Лиен, а не красивая кукла на троне рядом. Велю приготовить парадное платье, останешься сегодня со мной для приема. - Я - Данх. Я еще не отошел после утра. Если я не все испортил там, то теперь точно провалюсь. И место мне быстро напомнят — что цвети-ка, лотос, в своем озере, а для верности можно и камень на шею... - Данхду Бах Лиен. Не вздумают они — побоятся, память свеженькая особенно у кого... Знают, что я могу быть похож и на отца, припомнят судьбу бастардов Алого Пиона. Останешься со мной для приема? - уточнил Кван, добавив в голос хрипотцы и приобняв так, будто интересовался даже совсем не про прием, а от такого у Данха, похоже, немного переставали работать и ноги, и мозги. - Я подумаю над этим вопросом! И, разумеется, всего «подумать» было — это немного потискаться в дверях. То ли Мейко с вечера обиделась, что ее прогнали, то ли слишком была занята какими-то своими делами, но с утра в Кипарисовые Покои любопытного носа не казала, и явилась только вместе со шкатулками и вешалкой с тяжеленным от золотой вышивки костюмом. - Сиятельная императрица Бах Лиен Данх-тэй, тысячу лет жизни! Оказана великая честь!.. - Ань-Мей, у меня от этой оказанной чести голова кругом и мне б не тысячу лет жизни, а не опозориться бы и не помереть от стыда на месте… - Надо говорить: «Без церемоний!», - насупилась было Мейко, но тут же сунулась в тяжелые шкатулки: - Ох! Парадный убор императрицы! Я могу умереть счастливая, ведь видела его своими глазами, и истории вправду не врут, нет ослепительнее в мире!.. Кажется, сюда по шкатулкам попросту рассовали весь золотой запас империи — Данх с досадой понял, что лучше даже не подсчитывать, во что обошлась бы потеря хоть одной из шпилек. А еще — что золото — один из самых тяжелых металлов и просто тащить это все на себе, в туго зачесанных и гладко уложенных волосах, на руках и шее, а потом еще и сидеть с прямой спиной — вот будет задачам задача! И о тяжелых металлах: - Мейко, стой! А это что за дрянь?! Мейко дрогнула руками, в которых протягивала изысканную лакированную коробочку с нарисованной на крышке напомаженной красавицей. Это было похоже на дежа-вю, потому что снова перед глазами, как в кино, и слой бронированного стекла витрины, и мягкое рассеянное освещение и рядом значок фотоаппарата с зачеркнутой вспышкой, чтоб не повредить старинному рисунку. Кажется, эту часть экспозиции назвали «Убийственная красота», и собрали что только могли, и свинцовые расчески для окраски волос, и помаду с опием, и капли для глаз с белладонной, и румяна на соке змеиной лилии... Легкий аромат химической лаборатории при открытии этой крышки сделался сильнее: - Сиятельная императрица, но это лучшие в мире белила для лица! Купцы привозят их с другого конца света, где мастера знают чудесный секрет этой краски, и только самые знатнейшие прекрасные могут воспользоваться таким дорогим… - Мейко, ты сама ими, надеюсь, не мажешься? - Я бы никогда не посмела посягнуть!.. - Мейко искренне упала лбом в пол. - Я бы никогда не посмела посягнуть на столь бесценный дар императора! Только с разрешения... - И не смей дальше! Отравишься! До средневековья тут еще оставалось время, но свинцово-ртутные белила и придумали куда раньше… - Кто еще пользуется этой пакостью? Вели выбросить, и так, чтоб в помойку не залезли ни дети, ни домашние животные. - Сиятельную императрицу хотят отравить?! И весь цвет гарема тоже? - Не нарочно. Но краски ядовиты. - Но никто из благородных!.. Они не согласятся выбрасывать краски на вес золота! - Сразу от этих красок не умирают, этот яд накапливается. А для начала кожа под белилами становится желтой, морщинистой и покрывается язвами… - Но это же… разве это не просто старость? - Раньше времени лет на двадцать, эта ваша старость? Ань-Мей, шкатулку оставь, она красивая, а белила выкинь. И всем скажи выкинуть! - Это и вправду яд? - Нет, я решил, что рисово-жемчужной пасты вот так хватает и будем поддерживать отечественную косметологию! Это красивая медленная отрава, Мей! Женщины травятся для начала сами, а та часть яда, что впитывается, передается через кровь и молоко их детям, и вот они умирают гораздо быстрее, кто-то во младенчестве, кто-то еще внутри, а оставшиеся потом растут хилыми и болезненными... Мейко чуть не уронила коробку с белилами на столик, и, кажется, едва держалась от того, чтоб не начать тереть обо что-то руки: - Сиятельная императрица Бах Лиен, как это страшно! Кому могло прийти в голову такое, чтоб отравить сразу и всех! Разве что кто-то из оставшихся в живых бастардов Алого Пиона решил извести императорский род! Она понизила голос, чтоб гревшие уши служанки (все с правильными-непроницаемыми личиками, но наверняка сплетни пойдут гулять вперед скорости света, стоит этим девицам покинуть Кипарисовые Покои) не уловили лишнего: - Говорят, после самой смерти Алого Пиона во дворце не появилось ни единого младенца, дожившего до взрослого возраста, а сам император остался жив только благодаря тому, что его успели спрятать! Говорят, что прокляли императорский род страшным проклятием! - Это проклятие называется золотом, Ань-Мей. Тем самым золотом, которое богатые дамы платят купцам за чудесные белила. Мейко покосилась на остальные баночки и коробочки, наверняка подсчитывая, не выкинуть ли заодно от греха подальше все остальное или все-таки жалко. - Поблагодарю императора за подарок, но точно не буду ничем этим мазаться и никому не дам. А потом позовем в гости господина Хванго и послушаем, что он скажет про состав всего этого богатства, и там уже решим. Пока Данх учился в университете, то когда думал над дипломным проектом, мечтал сделать что-то действительно работающее и полезное, но попасть с несданных экзаменов второго курса в менеджеры целой империи не планировал никогда. Прием отличался от утра в Драконьем дворце количеством народа — меньше чиновников, больше стражи и какие-то гости, большей церемонностью, начинающейся духотой и что просто сидеть ровно, сохраняя осанку под грузом золотого запаса страны уже само по себе было серьезной задачей. А еще от долгой неподвижности лицо под слоем рисовых белил начало чесаться, и больше всего на свете хотелось дождаться окончания и поскрести, наконец, и брови, и нос. На чем Данх и прокололся — пока чесался, скрывшись за дверями, то нос к носу столкнулся с генералом, с тем самым, что, должно быть, приехал вчера, а нынче с утра был, кажется, чудовищно недоволен аргументам в пользу мира и укрепления границ. Статный одноглазый старик в доспехах сделал вид, что абсолютно не заметил, как «императрица» яростно скребет набеленную физиономию, и, кажется, был даже не разочарован. А потом вовсе заговорил о том, что думал над словами сиятельной, тысячу лет жизни, императрицы, прочел на досуге предложенные расчеты и даже нашел в этом всем логику. Что же делать, он слишком погряз в военном ремесле, и мог поначалу недооценить мир, а выгодность для империи - интересы которой, разумеется, прежде всего — выгодность вот этого самого мира, рассчитанная Данхом, выглядит достаточно привлекательной… Разумеется, что-то еще потребует тщательного обдумывания, но в целом — генерал согласен. И пусть кто угодно изойдется ядом на то, что менять доблесть на полный кошелек не годится. Данх в ответ раскланялся и искренне поблагодарил за доверие, заодно припомнив пословицу, что золото открывает ворота городов не хуже войск, и, воровато оглянувшись на Квана и высоких гостей, заодно потихоньку потер затекшую под грузом бесценных раритетов шею. - Мудр, словно Белый Император, - усмехнулся в ответ генерал Шихари. - И так же прост! - Без церемоний! Данх посмеялся вместе с ним, потому что Белый Император из него получился бы такой же сомнительный, как и императрица. Кажется, новое знакомство обещало стать вовсе не неприятным. Старый доктор казался Данху одним из самых адекватных окружающих — он не пытался льстить, не считал самого Данха каким-то страшным кладбищенским порождением темного колдовства, и что-либо попросить тоже никогда не просил. Зато будто исподволь помогал, что называется, адаптироваться в окружающем мире. И теперь-то он, действительно «без церемоний» удивлялся на все рассказанное: - В жизни не слышал ничего более странного! И, признаю, не лишенного разумного зерна! Даже удивительно, откуда может быть такое знание о ядах… «Если сам себя называешь крестьянином!» - ...но в университетах такому учат навряд ли! - Много сам по себе читал книг и смотрел фильмов… в смысле, видел представлений. Заодно Данх пересказал доктору историю о короле, которого вместе с любовницей пытались отравить помадой с ядом и о другом короле, который умер, читая подсунутую братом и матушкой пропитанную ядом книгу. Собственно, доктор тут же пожелал взять свои комплименты назад: - Лиен, я-то стар и одинок, мне не для кого искать богатства или власти, но попади такие знания не ко мне, а к кому-то другому, ими могли и воспользоваться против тебя же! - Поэтому я рассказываю вам. В наше вре… в смысле, у нас было принято, что даже самую вроде бы безопасную косметику сначала тестируют на животных. - Тес — что? - Испытывают. На обезьянках, на кроликах, ну, хотя бы на мышах и крысах… Данх сказал про то, как Мейко припоминала какое-то мудреное проклятие, постигшее дворец после смерти Алого Пиона и что умная Мейко тут же догадалась подумать на то, что это не проклятие, а попросту могли приложить руку оставшиеся бастарды Алого Пиона. Док действительно заметил, что после смерти деда-императора и Пиона как раз модные белила и были впервые завезены купцами. И что как-то не очень задумывался, отчего дети от благородных матерей бывают слабы здоровьем — разве что их, благородных и благороднейших дам, изысканная утонченность плохо совместима с материнством... - ...а что касается проклятий или мести, то тут и вовсе одна сплошная неувязка. Я как-нибудь бы с радостью принес для прочтения завалявшуюся у меня копию хроник, если то пожелает Бах Лиен. Данх, разумеется, желал. Более того, док расщедрился сразу на несколько книг, и даже неловко было, что за книги Данх принялся только после праздника Начала Лета. А Начало Лета, между тем, вышло прекрасное. Тут, разумеется, не было какой-то обширной иллюминации, кроме фонариков, но фонариков в небо поднялось и развешено повсюду было столько, что стало светло почти как днем. Здесь не было каких-то украшений кроме бумажных и кроме цветочных гирлянд, а музыка звучала только там, где ее было кому сыграть — но все вместе было просто великолепно. В своей аутентичной красоте — Данх нащелкал десятка три фотографий и не мог выбрать, какие из них самые лучшие. Яркие, словно камни в дорогих шпильках и гребнях, одежды, волшебный аромат от праздничных блюд, каждое из которых, выглядело как произведение искусства (хотя на вкус Данх предпочел бы белые лепешки с жареным рисом, кимчи и козлятиной), вился сладкий дымок от курильниц, большинство из которых, разумеется, были бронзовыми, но, начищенные, сияли не хуже золотых… И среди всего великолепия — Кван, будто сердце самого праздника. У Данха, хоть Начало Лета и праздновали повсеместно и сколько он себя помнил, все равно душа зашлась от какого-то детского восторга и в глазах защипало. Будто и в самом деле верилось, что благословит рисовые поля император — и не будет над ними ни засухи, ни саранчи, будут полноводными колодцы и реки не выйдут из берегов после долгих дождей и не смоют половину нарождающегося урожая, не будет знать благословленный народ голода и прочих бедствий... И пока кружатся веселые нарядные танцовщицы, пока звучат песни и поют инструменты под руками музыкантов, то точно так же веселятся у себя боги и ласково посматривают на свою землю: пусть всем будет радостно! Данх выпил совсем немного праздничного вина, и то потихоньку попросил Мейко принести воды и разбавить, но, кажется, совершенно спьянился. Потому что когда уже вдвоем, хитро перемигнувшись, покинули праздник и возвращались в Кипарисовые Покои, то — а чего еще стража не видела! - через каждые несколько шагов останавливались целоваться. И Данх все рассказывал Квану, какой же он, Кван, красивый, потому что красивый же! И лоб совсем не с намечающейся залысиной, а красивый и высокий, выдающий изрядный ум, и волосы роскошные. И лицо, к которому можно бы придраться, что и безвольное какое-то, и слишком яркое, будто у накрашенной женщины, - красивое! Красивое-красивое, и глаза как звезды! Кван в ответ веселился и говорил, что-то, что ты будто Белый Император, но что мне до небесного Императора, когда есть ты! Кажется, «Румяная луна» даже разбавленная оказалась коварной штукой, и все опять свелось к вещам, которые оба теряли по пути, разве что Данх скинул обувь, но терять не стал, и шел, немного поддерживая Квана и немного дирижируя слышной из парадных зал музыке этими своими туфлями. Остатков этой самой пьяной магии хватило на то, чтоб когда Кван полез ласкаться, то оказалось вовсе не так неприятно, как в прошлый раз. И даже терпеть не очень-то пришлось, особенно когда он нечаянно задел чего-то такое внутри, что Данха всего выгнуло от макушки до пяток. - Я опять сделал больно? - испуганно попытался отползти Кван, но не тут-то было, когда такие волосы, то можно ухватить за эту гриву сразу обеими руками: - Ты сделал хорошо! И только попробуй теперь сбежать! - и для верности еще и немного прижать ногой по боку, будто норовистого коня пришпорить. Собственно, Кван был только рад постараться, и делал им обоим хорошо снова и снова. Магия же... Сколько бы ни было ему лет, Данх любил учиться новому. Сначала — чтоб порадовать родителей или чтоб бабуля Ким не смогла придраться, на что сморщить лицо и заявить, что раньше дети были лучше, и на уроках старательнее, и со старшими вежливее, и по дому и в поле помогали гораздо больше, и радовались миске пустого риса и когда есть башмаки и одежда… Правда, глухая бабуля все равно находила повод для ворчания, но однажды Данх просто научился пропускать мимо ушей почти все, что она говорит, и это тоже оказалось полезным уроком. Потом Данх учился и старался быть лучшим в классе даже по тем предметам, которые давались неважно или не были самыми любимыми, чтоб бесплатно поступить в универ, потому что хотелось хорошую работу и много денег для семьи (и для себя, что греха таить) — но в конечном итоге, деньги деньгами, а узнавать новое нравилось тоже. Оттого с радостью и едва ли не с мурлыканьем был готов зарыться в свитки и книги в императорской библиотеке, и запах библиотеки - дорогой бумаги, сухого дерева и ароматного масла светильников, казался лучше тех ароматов, что горели в курильницах или прятались в вычурных флаконах на столике. Только, пожалуй, эта любовь учиться в первый раз в жизни привела к тому, чему оба с Кваном учились вдвоем. Как запоминались — будто целая карта рисовалась на внутренней стороне век — все чувствительные места, превращающие тело в звонкую поющую струну, или к чему касаться надо бережнее, что может порадовать себя, а что другого… Вот незадача, Данх всю дорогу был как-то достаточно равнодушен к такого рода знаниям, списывая что-то на собственную загруженность, не позволяющую отвлекаться на разные глупости — ведь любое даже подобие отношений, хоть бестолковая тискотня по углам, хоть что-то настоящее и оттого немного нереальное в своей дальности, чтоб даже до знакомства с родителями и свадьбы на полсотни гостей, все требовало вложений и времени. И от компаний однокашников, когда начинали обсуждать прелести знакомых девчонок, щедро приправляя виденное в жизни виденным в фильмах для взрослых и собственными фантазиями, как-то предпочитал сбегать с горящими щеками, и потому слыл брезгливым чистоплюем, занудой и ботаником. А тут будто плотину прорвало — и унесло бурным течением в неведомые дали. Чтобы только и оставалось, это запоминать — что у Квана офигенные волосы и он Данху радостно позволяет тянуть за них, будто ручной зверь подставляет хозяину гриву, чтоб его ласково потрепали. Или что трава в садах довольно колючая, если голой спиной, хуже только сено в конюшне: - Прекрати! - Они всего-навсего стражи! - Которые стоят и караулят сарай снаружи, тут и видно все, и слышно! И можно еще и табличку для самых слепых и глухих, чем мы тут занимаемся! Он, Кван, верил в магию и много еще во что, иногда совсем абсурдное — магия же, колдовство, или боги так шутят... А некоторые очевидные вещи Квану было совершенно невозможно или почти невозможно вбить в голову, даже хоть бей по ней. Маленький император, выращенный во вполне себе императора взрослого. - Хорошо, постараюсь больше так не делать! - ухмылялся Кван, а потом сползал ниже и вытворял ртом такое, что Данх только непристойно подвывал, покрепче вцепляясь в черную гриву и очень старался не думать, где этот мог научиться таким вещам. Хотя, разумеется, девушки из гарема наверняка наперебой старались угодить императору и шли на любые ухищрения, чтоб понравиться больше остальных. Красивые и нарядные, будто фарфоровые куклы в выставочной витрине, с таким же тщательно нарисованным помадой, тушью и румянами одинаковым приличным выражением на всех личиках — целая толпа дам самых высокородных и наверняка безумно сердитых на безродного выскочку-музыканта. Только явился, а порядков своих завел - не счесть, да еще и запретил пользоваться чудесными белилами, что-то придумав про их ядовитые свойства! Сколько раз они являлись с утра выразить почтение — столько раз и натыкались на вожделенного и не спешащего в их объятия императора. Который покидает спальню в Кипарисовых Покоях и явно не рад появлению гостий. Потому что пока безлюдно и еще тихо, то можно лениво ласкаться в сонном тепле, даже не всерьез, а просто долго и мокро целоваться, шептать друг другу что-то глупое и похабное... Кван близоруко щурится на яркий утренний свет и вообще только многолетняя привычка держать лицо спасает по утрам его от превращения в злобного демона, но в любом случае с утра он будет в достаточно дурном настроении; и так могло продолжаться еще сколько угодно, пока Данх не придумал делиться с императором своим ранним простецким завтраком. Над которым морщили носы даже служанки: козья простокваша! Пустой хлеб! Каша, как готовят маленьким детям! А еще — испачканные в чернилах руки, и все лучше обстоящие дела с чтением: Данх старался вникнуть во все, что попадалось под руку, потому что Квану в любой момент могло это прийти в голову: - Бах Лиен, говори! Приходилось говорить, и лучше — говорить умное, а значит — постоянно читать свитки с законами и правилами, конспектировать что-то в своих тетрадях (и подумывать насчет того, что надо будет, наверно, попросить бумаги и иголку с нитками, чтоб самому наделать новых) или забивать в телефон (хорошо, что там стояла такая огромная карта памяти!)… Так что руки не доходили до исторических хроник еще какое-то время. Отвлекало тут всякое. Еще, конечно, отвлекал «уникальный парковый ансамбль» и озера, от которых при Данхе остались мелкие заросшие болотца на территории музея, а пока — это было с размахом и действительно уникально, столько рыбы и разных редких птиц водилось, такие огромные лотосы цвели… Сумасшедшая семья лебедей вывела птенцов, и потому у ближнего причала даже нельзя было появиться — отец семейства бросался на любого, кто осмеливался просто пройти мимо. Так что купаться — чаще под вечер — так и уходили к дальнему. Мейко увязывалась следом, и следом за Данхом и его вышитыми плавками демонстрировала новые неприличные веяния моды, то есть украшенный бисером и жемчугом закрытый купальник. Плавать она не умела (потому что в число положенных для изучения благородных искусств плаванье не входило совершенно точно), так, брызгалась у берега, зато красиво сидеть на мостках умела в совершенстве. Пока Данх и Кван дурачились или устраивали плаванье наперегонки, и пока не начинали совсем уж надоедать комары. И… и просто хорошо. Будто весь этот кусок со случившимся весной после праздника и с этим ничем не объяснимым (магия, магия!) провалом во времени почти переставал существовать. И можно просто радоваться теплому лету, обжиматься в воде или на берегу, и что впереди много будет таких же теплых и хороших дней вдвоем, радоваться, что человек рядом теплый и совершенно живой, со всеми его тараканами в голове — но жив, здоров, весел и почему они столько времени потеряли весной, не занимаясь тем, чем теперь? Иногда даже не находилось времени на эрху, а иногда даже устраивали дуэт из эрху и цитры, и «Золотые рукава», говорят (Мейко слышала от слуг, а слуги еще откуда-то), уже кто-то распевал в городе… Что здесь и сейчас, что тогда, в прошлом-будущем, Кван не желал звать по имени. То коверкал на иностранный лад, то вовсе называл по прозвищу. Что там кто-то говорил про наследственную тягу семейки Квана к цветам? - Лиен, хватит книг, Лиен! Альтернатива книгам находилась: кроме нырка в кровать (или падения на какую-то хоть немного пригодную поверхность), кроме похода на берег озера или приятного вечера в компании танцовщиц и музыкантов просто провести время наедине. Или не так приятно, но вроде как с пользой провести вечер в достаточно скучной компании чиновников и их благородных семейств, или, например, учиться кататься на лошади — потому что Кван мечтал о долгих совместных прогулках верхом и желал поскорее исправить такой пробел в образовании Данха… А за книгу все-таки Данх предпочитал садиться с чистыми мыслями и мытыми руками. Хотя док, оставляя ему копию исторических хроник, вроде не так переживал за нее, как за свои медицинские трактаты о психических расстройствах: - Признаться, это все досталось мне еще от господина Шаю, моего предшественника, и я не так часто заглядывал в эти книги, как хотелось бы… Но Данх заверил, что все вернет в целости и сохранности, с незагнутыми уголками и без пятен от еды. Даже если доку действительно все без особой надобности. Даже служившая закладкой в первой же из книг записка была написана еще тем самым предшествеником. «Мой дорогой друг! Должен сообщить, что ваше предположение оказалось, к сожалению, верным. Вместе с подручным мы собрали необходимые сведения, и вывод был таким — в самом деле виновата ваша семейная болезнь, а случившиеся два достаточно близкородственных брака только усугубили ситуацию. И то, что так подточило ваши здоровье и плодовитость, убило и вашего маленького наследника. Как доктор я уже выдавал вам достаточно рекомендаций, позвольте теперь совет как другу. Когда минует время траура и если вы вновь пожелаете взять невесту, то не гонитесь за приданым, возьмите добрую сердцем и лучше честно предупредите девушку о том, что ей не стать матерью, кроме как приемной для Жуэн и Ичико. Если мои знания верны, то обеих девочек болезнь миновала, и когда придет возраст, то примите в семью их женихов и тогда род До-Туой не угаснет. От души сочувствую потере». Это, пожалуй, тоже пробрало Данха до мурашек по спине, точно так же, как услышанная от Квана песня, которую он потом, в смысле раньше, слышал дома в своем времени… А тут - письмо от неизвестно кого неизвестно кому, написанное давным-давно даже по здешним меркам, неизвестный друг семьи утешал неизвестного главу семьи и советовал найти женщину, которая позаботится о нем и его оставшихся сиротами маленьких дочерях. Сколько лет еще пройдет потом, а люди, пожалуй, почти не изменятся. Научатся пользоваться телефоном и проведут канализацию с водопроводом, а так и будут горевать над близкими… Да, вот про водопровод Данх вспомнил не просто так. Даже во дворце удобства на его непритязательный взгляд были сомнительными; деревянная бадья и фарфоровый горшок были лучше ручья и ближних кустиков в лесу, но точно хуже даже тех, что своими руками соорудил дома отец. Данх по мере сил помогал отцу во время большого ремонта, а бабуля Ким, разумеется, высказала свои пять грошей, что теплый туалет в доме и вода из крана — это глупость для богатеньких, которым лень на край двора и с ведром до колодца. Так вот, дворец не располагал к лени, наверно, никого, кроме хозяев, но Данх основательно уперся, снова получив от Квана сравнение с бесстыжим ребенком. Потому что тискаться — конкретно так лапать друг друга под одеждой - за спиной у стражи, нечаянно не шугнуть придремавшую за ширмой у зеркала служанку, или когда Мейко дожидалась под дверью, и потом только хмыкнула Данху, ну наигрались наконец-то в шмеля и цветок, я жду-жду, я есть хочу — вот это было нормально. А говорить вслух о личной гигиене — вроде как плохо и стыдно. Потому что нежиться после ночных кувыркашек и вдруг брякнуть: - Ты полон моим семенем словно коробочка лотоса семенами. Жаль, если ни одно из них не прорастет! - так высказаться тоже было нормально. Почти поэзия же! А когда Данх от всего сердца предложит, что я и сам чертежи, и согласен сам выгребную яму копать, то гневно воззвать к стыду, если он у Данха вообще еще остался. Потому что даже думать про такие вещи — фу! - Это как про деньги, - пожал плечами Данх. - Не думать про них хорошо, но только когда они есть. А когда их нет, то выбросить из головы не получается совсем. Кто-то кидается изобретать порох и телеграф. Данх же, сетуя на пробелы в образовании, кинулся облагораживать по возможности собственный быт. Наверно, потому что помытому в душе гораздо лучше думается про какие-то глобальные вещи... Хотя с купальниками, конечно, тоже та еще затея оказалась — когда следом за Мейко обитательницы гарема кинулись приобщаться к прекрасному. То ли надеясь следом заполучить благосклонность императора, то ли просто сочтя красивой такую непристойную моду… Тут бы сказать, что теперь по берегам озер приключался целый парад моделей из гарема, но это отчасти было бы враньем. Потому что даже минималистичные наряды были роскошны, а вот сами девушки не всегда — самого лучшего происхождения, но у некоторых лица были попорчены ядовитыми белилами, у троих благородных дам были следы оспы, а кто-то, вкусно кушая во дворце, щеголял явным избытком фигуры. И вечно потихоньку пытались окружить Данха, которому от такой внезапной свиты становилось немного не по себе. Будто голодные крокодилы, наматывали круги все ближе, и ближе, и ближе… Чтоб отвлечь заскучавший гарем, Данх попытался немного переключить внимание этих благородных и благороднейших, вспомнив как добрый дедушка, рассказывая о войне, мастерил для всех ребятишек, своих и чужих, из длинных обструганных прутьев вполне себе годные мячики. - Тут все просто же, почти любой сплести сможет… Ну, то работали в поле с совсем взрослыми, то от налетов прятались, тут не до магазинов на каждом углу, а пока есть время — глядишь, сам себе игрушку сделал, и пока тихо, то пойти покидаться всласть — красота! - Какая еще красота, деда? - удивлялся Данх. - Вам же есть иногда нечего было! И стреляли! Добрый дедушка Шеу редкозубо смеялся, и лицо у него становилось еще сильнее похоже на сушеный абрикос от глубоких морщинок. - А в том-то и секрет! Что где красоту начать искать — там и найдешь! А где только плохое искать, там только плохое и будет! Данх немного смеялся над словами дедушки, а делать мячики выучился. Кто б знал, что пригодится именно теперь. И что, запоздало спохватившись, а сильным ли оно станет вмешательством в историю, чтоб немного отвлечь прекрасных дам, Данх расскажет им о премудростях закидывания мячей в дырявую корзинку или о бросании их через сетку… Покопавшись в памяти, он понял, что пока что оно работает - где мировая история, а где эти мячики. Вон Реншу постоянно с таким же таскается, в одной только в школе уже приходилось вставлять два окна... А потом — будто счастливая случайность вышла с этим с водопроводом. Кван потащил на очередное мероприятие, полуофициальный банкет в местном исполнении — и там нет бы красиво посидеть с центнером золота и камней на голове и шее, посветить лицом среди приглашенных самых перспективных торговцев, изобразить декорацию и свалить, откланявшись. Но пока Данх сидел, то понял, что тихая речь некоторых гостей (явно не предназначенная быть озвученной во всеуслышанье) вроде как понятна без переводчика. И, благословив старый сериал и книжки, после которых он, проникнувшись, по старым тетиным учебникам — по еще довоенным! - твердо и упорно знакомился с латынью, Данх, наверняка поперек какого-то из пунктов этикета, обратился напрямую: - Я тоже пью вино разбавленным, и это никого не обидит, если вы будете поступать точно так же. Достаточно просто попросить слуг. Гости для начала немного опешили, потом поспешили рассыпаться в комплиментах, что сиятельная императрица сияет своей образованностью не меньше, чем красотой. Потом, наверняка наступив на хвост еще каким-нибудь правилам светской беседы, Данх в процессе этой беседы напрямик попытался узнать, нельзя ли заказать через этих купцов какие-нибудь труды об архитектуре, особенно о постройке водопровода… Что там книги или свитки, у этих нашлось куда как лучше — вместе с купцами, желая посмотреть мир и чужие — варварские или не очень — страны, сюда явился вместе с караваном торговцев целый настоящий ученый. За которым хоть сейчас можно послать, потому что в сам дворец его, конечно, не очень-то приглашали, и он остался ожидать вместе со слугами. - А можно?.. - запоздало оглянулся Данх. Кван не понимал ни слова и наверняка немного злился на захвативших все внимание, хотя снаружи оно все выглядело, будто страдает начинающейся от духоты мигренью. - Можно позвать сюда того ученого, что приехал вместе с ними? - Ты и вправду понимаешь все, что они говорят? - Более или менее. Если не слишком сложные конструкции и не слишком быстро. - Лиен, ты говорил, что родители - простые крестьяне!.. - Я учился хорошо и поэтому бесплатно. И любил узнавать что-то новое. А этот язык так красиво упоминался в книгах, что я твердо решил выучить хотя бы основы... Если честно, Данх ожидал увидеть в качестве ученого почтенного старика, с вытоптанной ученостью до совсем лысины шевелюрой, а этот оказался не старым даже по здешним меркам. Абсолютно экзотический: светлокожий, со светлыми же круглыми глазами и ржаного цвета кудрявой головой. Не то чтоб приезжие торговцы совсем не отличались от соотечественников Данха, но кто-то все равно приглушенно ахнул, что за страшный. Ученый наверняка по интонации понял, что там не красавцем назвали. Но даже сотворил почти правильный поклон, и, дождавшись вопроса, вежливо представился Марком Клодием. И… попытался вежливо отказаться от слишком большой чести потрудиться на императорскую семью, мотивируя своей недостаточной образованностью в архитектурных вопросах. Очень вежливо, очень красиво, Данх едва продрался сквозь все обороты, кажется, этот Марк чуть ли не стихами... - Моей образованности на водопровод с канализацией тоже хватит с трудом, - постарался остановить Данх. - Но, может, если взяться за дело всем, то что-то стоящее из этого да получится? Велеречие ученого быстренько закончилось, он пару раз хлопнул по-совиному круглыми глазами и попросил день на размышления. - Сбежит этим же вечером, - Кван истолковал по-своему. - Надо велеть перекрыть выезды. - Не надо. Не хочет — пусть сбегает, найдем своих, кто сможет. Просто жалко, что надо будет изобрести уже готовое еще раз и с нуля. - Пусть. Страшилище. Одет беднее слуги, а на обувь смотреть страшно, - продолжал ворчать Кван, - не ученый, а бродяга… - У них просто немного другие… Ты ревнуешь? - понял Данх. - Не говори ерунды, Бах Лиен, - задрал нос Кван, и свое кислое выражение лица попытался сделать чуть более привычно-каменным. И это вышло так с трудом, что Данх не удержался, потихоньку поймав его руку в свою, только кольца друг об друга стукнулись. Навряд ли это было связано со «внутренним светом», про который сочинял сумасшедший мозгоправ, но какая-то магия — точно была. И окаменелость скул сменилась мягкой и почти женской, и дыхание успокоилось, и улыбка больше не напоминала оскал. - Посмотрим, что выйдет из твоей затеи. Ласково и на ухо, так, чтоб почти дотронуться губами, а потом и в самом деле невесомо и на миг уткнуться лицом. - Голова болит, точно гроза будет вечером. И внутренний императорский барометр не подвел, ночью громыхало и сверкало будто прямо над крышей Кипарисовых покоев. А свежим и каким-то особенно хорошим, как всегда после летней грозы, утром от входа в дворцовые ворота лишь по случайности не прогнали принятого поначалу за обычного бездомного странного человека с тяжелым тюком за спиной: этот самый Марк Клодий, кажется, едва дождался рассвета, чтоб примчаться. Мол, согласен трудиться во дворце.