Сказка о Белом Лотосе

Данх справедливо считал, что ему повезло. Что ему очень повезло как-то уболтать народ, и что никто не потянулся снова за камнями — это как под горку, пошло бы нарастать следом, после одного камня полетело бы три, потом десять, а потом точно бы убили, и убили бы так, что «последняя милость» от генерала в самом деле была бы самой что ни на есть милостью. И что в качестве чуть ли не объяснения какого-то мудреного циркового фокуса придется втолковывать про кипячение всей идущей в питье воды. Если уж так настойчиво со всех краев твердили про испортившуюся в колодцах воду — то, возможно, рациональное зерно здесь есть. В конце концов, именно во дворец, где появился водопровод, зараза пока не спешила. А если на то пошло, то или Данх уже успешно всласть надышался местной желудочной лихорадкой (грязную после падения на труп одежду он бросил там же, где поднялся с земли), или прокипяченная вода не наделает большой беды. Заодно Данх попытался выяснить, почему мертвого не убрала никакая городская служба, но городская служба, похоже, исчерпывалась стражей. - Наверно, у этого бедняка не осталось родни, чтоб похоронить. Или у родни не было денег даже на костер и алтарную табличку, - пожал плечами генерал. - Таких сейчас много… Неудивительно, что в городе пахло просто отвратительно — тяжелый запах все время дороги просачивался даже сквозь шелковые занавески и надушенные парчовые стены повозки, а снаружи так вовсе откровенно воняло. Про канализацию или ее подобие можно было даже не спрашивать — в лучшем случае были сточные канавы, откуда любая грязь могла сколько угодно стекать в те же городские колодцы, в худшем — собственно, худший вариант был со всех сторон, стоит заглянуть в любой переулок с улицы — улица эта запросто заканчивалась помойкой, заглянуть в любой в любой домишко победнее…. И кипятить воду, разумеется, тоже мало кто собирался — со всех сторон слышалось злое, что не у всех найдутся дрова для жаровни или чайник, а уж о дровах для похорон говорить нечего, за самую паршивую щепку торговцы просят тройную цену, а крестьяне в ближних деревнях встречают незванных гостей из заразного города цепами и дубинами. Генерал как мог пытался урезонить недовольных, главным образом предлагая замолчать бездельникам и разойтись — а людское кольцо меж тем собралось такое плотное, что с боем уже точно было не прорваться. Данх попробовал уговорить, что попросит у императора прислать большие котлы для кипячения, но его предложение совершенно не оценили: - Сбежать решила, посмертная императрица? И, кажется, на мысль о побеге решили реагировать как на сам побег — все теми же камнями. Данх досадливо запустил руки в отрастающие волосы, накололся на шпильку, и, придумав, велел: - Где там у вас лавка, или кузница, чтоб купить котел? Ведите! Лавочник наверняка очень долго думал, открывать толпе или нет, прежде чем выслать на растерзание кого-то подручных, которого не так жалко: - Хозяина нет! Нет хозяина! Данх сочувствующе покачал головой: - А у меня - нет денег. Но, может, раз так сложилось, - он выдернул из волос шпильку, - то мы договоримся на обмен? Нужны самые большие и надежные котлы… Подручный лавочника, непрестанно кланяющийся, трясущийся всем упитанным телом и какой-то обморочный от страха, сразу оживился, трястись перестал и на шпильку воззрился с почти хищным интересом. - Императрица Бах Лиен! - сообразил генерал. - Вы что! Этой шпильки хватит, чтоб выкупить всю их паршивую лавчонку со всеми слугами и мастерской в придачу! - Отлично. Значит, на котлы для кипятильни хватит точно, а на сдачу, раз нас не выпустят, то можно попросить, пусть пошлют за дровами… Потому что денег у меня и вправду нет. Из дверей следом выскользнул, кажется, хозяин — и золотая шпилька с розовыми каменными цветами уплыла из-под носа приказчика во мгновение ока: - Такая честь продать что-то самой императрице, такая честь, такая честь! - Что собирается делать императрица? - шепотом поинтересовался генерал Шихари. - Ровно что и сказал. Кипятить воду. А потом, возможно, сделать город чуть почище от разной дряни. У любого времени, у любого золотого века всегда была какая-то своя изнанка, и здесь это наверняка было вопросом времени, как скоро Данх с ней познакомится — и познакомился он в не самый лучший момент и в самом неприглядном ее виде. Дорогу ему, разумеется, уступали, но едва-едва пройти — и все время будто в живом кольце. Если к виду живых можно было еще притерпеться, то запах от живых иногда шибал похлеще, чем от мертвых, только стошниться уже было нечем, кроме желчи. Сесть бы обратно в повозку — но поднялся крик, что захочет сбежать, так и пришлось — пешком, по всей пыли, мусору и прочей дряни. Ладно хоть местная подделка под «конверсы» была куда удобнее и устойчивее туфель для хождения по дворцу. И не бросали камнями и палками, не пытались убить — и то хорошо. Вероятно, от этой безысходности и от напекшего голову поднявшегося солнца — потом-то Данх повязал голову куском ткани, будто банданой — он окончательно пошел вразнос. И вторая шпилька ушла следом за первой, а взамен некоторое время спустя, когда уже часть кипяченой воды из больших колодцев разошлась по людям (и снова, которая-то по счету, лекция про мытье рук, так что эту же воду Мейко заварила в чай, чтоб Данх немного освежил горло) и кипятилась следующая партия, появились десятком запряженные телеги и правящие ими крепкие парни. Новые перчатки достались почти всем, а вместо защитных масок на лицо Данх пожертвовал вынутым из сундука с вещами нижним платьем (целое полотнище Данх пустил на самодельный фильтр, потому что вода в одном из колодцев была не просто так себе, а откровенно мутная). Телеги везли волы, медлительные, но гораздо спокойнее реагирующие на страшную поклажу, чем лошади, — какой век, такая и уборочная техника, а убирать предстояло много… Люди уходили — приходили новые, и без конца и края, а отпускать Данха ехать дальше своей дорогой никто не собирался; и когда генерал попытался образумить, что императрице нужен отдых, то щедро предложили идти в тень присесть, вон возле храма как много места теперь, и так в этом месте было не очень людно, и нищих-то теперь всех повыкосило. Данх пожал плечами, потому в самом деле плюнул, выдернул из толпы какую-то тетку поопрятнее, выглядевшую точно не больной, и велев следить за котлами, отошел подышать свежим — несколько он тут найдется — свежим воздухом. Он еще надеялся, что к вечеру ситуация немного угомонится, но не очень. И что хоть кто-то донесет Квану, чем обернулась эта поездка. А пока — как-то так. Дышим, распускаем «внутренний свет», как учил в своей книге тот чокнутый монашек, успокаиваемся среди этого психодела. Не тянутся за камнями — и то хорошо. До вечера, а затем и до ночи, разумеется, ничего не успокоилось и само собой не прекратилось — на место одних людей приходили другие и так до бесконечности… Генерал успел за это время выловить из толпы неведомо как туда затесавшегося чистенько одетого парнишку в желто-полосатой и явно дорогой одежде, и послать его с запиской во дворец: - Нас не собираются выпускать, пока нас мало, но это только пока. Может, уже с утра все разрешится. А пока что Данх отрядил одного из охранников в помощь уборочному отряду — жечь травы в одолженной в храме поминальной курильнице и писать алтарные таблички для всех собранных умерших, потому что кто-то уже попытался в свежее обвинение, мол, собираешь себе армию беспокойников? - А что делать, если подобрали с улицы, а не из дома и имя найденного неизвестно? - озадачился грамотный. - Значит, пиши, что этому императрица своей милостью даровала легкое посмертие и что отныне он свободен от груза имени и грехов на нем! - придумал генерал Шихари. Задумка наверняка была неновая, и очень даже устоявшаяся даже здесь, а во время Данха вовсе уходившая корнями в древность древнюю — если даже во время большой войны и потом после такие алтарные таблички и целые поминальные алтари стояли на военных кладбищах. «Легкого посмертия тем, кто ныне свободен от груза имени и грехов на нем». Вечером Данх втолковывал уборщикам, зачем каждый раз надо будет стираться и мыться самим и зачем со щелоком мыть телеги, и, не иначе под впечатлением от речи из толпы сами вызвались несколько теток, взявших на себя эту мойку, а заодно - стирку перчаток и масок, а заодно — сменить трудившуюся возле котлов для кипячения и предложить, мол, императрица, как сильно впрок можно варить воду? Если честно, все старания были подкреплены монетами, так что это рвение было понятным… Данх едва не до набегающих слез принялся смеяться над своим эффективным менеджерством, потом — утер глаза, турнул Мейко, чтоб не лезла к заразным телегам, а лучше поискала в собственной повозке какой-нибудь еды для себя и для остальных. А еще — делегировал обязанность поддерживать ночью огонь под котлами и следить за «фильтром», который завтра надо будет прополоскать, пустив на смену ему что-то еще… Мейко, весь день то возившаяся с чаем, то боязливо и неприкаянно прятавшаяся возле лошадей, жалко хлюпнула, уткнувшись мокрым лицом в Данха: - Мы не вернемся во дворец, нас тут и убьют, да? День начался рано, выдался тяжелым и постепенно всей этой тяжестью опускался на плечи Данха. - Я не знаю, Ань-Мей, - он рассеянно погладил по теплой макушке. - Один мудрец сказал: делай что должно и будь что будет. - Я не видела такой каллиграфии… Это кто сказал, Белый Император? - Не помню. Поживем — увидим, выживем — учтем. Ну это просто у нас так говорят… Достань еду и чай, нам надо поделить это на всех. Делить бы и не пришлось. Когда начало темнеть, из храмовых дверей в сторону Данха, Мейко и всей их охраны выдвинулась целая делегация: старик, здоровый молодой парень и двое мальчишек-послушников лет по двенадцать. Удивительно, то ли творящийся снаружи бедлам не смог прервать медитативного спокойствия храмовых служителей, то ли разумно опасались выйти хоть кто-то, с тем, чтоб турнуть от своих стен эту шумную компанию. Данх бы не удивился, если б предложили их импровизированному лагерю следовать своим жизненным путем и куда подальше — и тем удивительнее, что и дети, и взрослые начали кланяться, а один из мальчиков заговорил вперед старших: - Тысячу лет жизни императрице! Пройдите под крышу для отдыха, и у нас есть рис и зелень — разделите с нами ужин! Старик-монах подтвердил слова ребенка кивком. - Я — голос Сю, давшего обет молчания. Данх оглянулся на генерала: что думает он о храмовом гостеприимстве? Шихари покачал головой: - Мне не нравится уже то, что толпа вздумала остановить именно твою повозку, императрица, ведь никаких украшений или отличий — это могла быть чья угодно. А я — я слишком редко бываю в столице, чтоб кто-то из черни мог признать меня в лицо… Мне не нравится, что… Ну, и храм этот мне тоже не слишком по душе! Нехорошее место, да. - Отчего? - Брошеный. А в такое место всегда стекается всякое темное! - Отчего брошеный? - Тебя слишком отвлекли заботы о народе, императрица, да и, верно, ты не все знаешь об истории этого народа, а ведь цветы пиона на дверях сразу бросаются в глаза. Этот храм построен на деньги семьи До Туой, императрица. Разумеется, с тех пор, как принял власть отец-император, здесь никто не пожелал остаться. Старик-монах строго помахал рукой; ребенок-«голос» раскланялся, но подал голос без всякого дозволения: - Тысячу лет жизни! Многие покинули храм, но он не остался брошен. Сю смотрел за ним. Потом и Нох. Теперь и мы. - А я — разум Ноха, - пискнул второй мальчишка. - Его мать от какого-то мелкого демона родила! Высокий и крепкий молодой монах, услышав собственное имя, одобрительно гыкнул — плоское, как лепешка, лицо, скошенные глаза, кривые редкие зубы… Синдром Дауна, как же его хитро здесь назвали. Мейко же испуганно пискнула, закрыв рукавом лицо, чтоб не сглазил, и торопливо зазвенела молитвенным колокольчиком, поверив в эту сказку про демона. - Если планировали, что на улице нас легко будет убить, то в помещении, наверно, это будет проще? - Проще. Охранять вас, впрочем, тоже будет проще. Эти — бестолковые, конечно, никакого подспорья, но и не убийцы, - Генерал покачал головой. - У убийц другие шаги и другие глаза. - Без церемоний! - заключил на этом Данх. Так и было решено заночевать по гостеприимной крышей; разумеется, вместо постелей достались только циновки, а всех разносолов здесь были грубый рис и надерганная в огороде зелень, как и обещано. Мейко в ответ занялась чаем, и раздала своих любимых сладкий печений гостеприимным хозяевам. - Оно и вправду такое сладкое и хрупкое, не то будто из императорского дворца, не то будто прямо из небесного! - восхитился «разум». - Хвала императрице! - Императрица, - подергали Данха за рукав. В храм, то ли через боковую дверь, то ли мимо ног стражи просочилась замурзанная маленькая нищая: - Императрица, тысячу лет жизни тебе, говорят, что благословение императоров может вылечить, ты не благословишь моего братика? В руки Данху натужно пихнули замотанного в ворох тряпок ребенка, похожего скорее на собственный скелет. Данх опешил от такого «подарка», только поэтому и не выронил — а пахло от него тяжело, так что не разбирая вкуса проглоченный рис едва не запросился обратно. - Где твои родители? - Маму сегодня увезли. Она уже начала пахнуть, а я не могла ее дотащить дальше двора… Соседи не стали заходить, говорили из-за забора. А они пришли, добрые, положили в повозку и даже написали алтарную табличку! Они сказали, что императрица подарила для мамы хорошее посмертие, а можно братику, если не умер еще, то чтоб сначала пожил? Он сначала плакал и болел, теперь спит… В ответ генерал решительно поднялся чтоб выгнать лишних гостей прочь, и это, признаться, тоже не очень-то порадовало. - Можно они останутся? - Данх беспомощно оглянулся, нет ли желающих помочь разобраться с этим заразным подарком и не укажут ли на дверь и ему. - Простите, вы не ждали стольких гостей к своему ужину, но я постараюсь утром с этим разобраться. Дама Мейко, у тебя осталось еще?.. Хотя нет, сначала проводи-ка ее на двор, пусть умоется вся как следует. И достань что-нибудь из моей одежды… Генерал и все воины из охраны воззрились с откровенным недоумением, а монахи — как-то выжидающе. Старая колода для скота мало подходила на роль ванны, но она сегодня уже послужила под стирку грязного, и помыть в ней явившихся из заразного дома детей — невелика беда. Под замаранной ветошью (полетевшей в костер) мальчик еще сильнее напоминал скелетик, и, кажется, не очень-то понял, что происходит, дети обычно начинают плакать — а он только хныкнул вполголоса, пока полоскали в едва теплой воде, и девчонка-то оказалась не сильно упитаннее брата. Зато, замотанная в чужую одежду, на еду набросилась как бездомный щенок. Младенец же, измотанный жаром и лихорадкой, — год, два ему? - едва проглотил сунутый в рот шарик риса, прежде чем обратно впал в забытье. Случись сейчас под рукой хоть какие-то местные лекарства, они бы тоже были слишком поздно. - Иди, спи, раз пустили ночевать, я его и благословлю, и покараулю. Только обещать уж ничего не буду. Вместо рубашки и пеленки кое-как завернув его в оставшийся от нижнего платья рукав, Данх некоторое время бродил в густом, как синяя тушь, сумраке, но укачивать тут было уже почти нечего, и потому — присел на циновку рядом с моментально заснувшей Мейко, затянув что-то, что помнил из дома. И думая, что пусть уж раз умирает, то хотя бы в тепле и чистым — и как же тяжело, как же страшно, и дошло ли послание генерала уже во дворец… - Ы? - «полудемон» потряс за плечо, предлагая забрать подопечного. - Он неумный, но добрый, он умеет! - подтвердил любитель печенья. - Я все равно не засну, - отмахнулся Данх, но как-то все само перешло в зевок, который он даже не очень прикрыл. - Прилягу немного и поднимусь… Прилег на циновку, привычный к мягкой кровати, и под головой вместо подушки — пахнущее лошадиным потом седло — а заснул мгновенно, крепко и почти без сновидений. В первый год в универе Данху, особенно с сильной усталости, казалось: все вокруг, и универ, и работа, и съемная комната, все оно - декорация, и даже не очень качественная, вроде нарисованной в спешке на кусках неровно сшитой тряпки. Только отогни, и за ней окажутся знакомый как свои пять пальцев Береговой и дом, привычный до каждой трещинки в полу. Оно, конечно, мерещилось от тоски и от усталости в сочетании с общим уродливым неуютом. На второй год стало полегче, может, привык и работать, и учиться, чтоб не приползать полудохлым только переночевать и почитать учебники перед сном, или потихоньку оброс знакомыми, которые делали эту декорацию чуть более настоящей, завел пару любимых мест — в столовой у углового окна, и под огненным деревом в парке. С тем, чтоб жить, конечно, было не так хорошо, но комнату Данх снимал теперь другую, с отдельными удобствами не в конце коридора, а прямо рядом, а потом и вовсе случилась комната в общежитии… Правда, сложи Данх в сумку одежду и книги — и нет здесь никакого его следа. Это снова мелькало декорациями на тряпках — но потом Данх оказался здесь. И, кажется, именно теперь понял, что из декоративного дворец в его сознании давно превратился в настоящий, со сладковатым запахом отделки из кипариса, сезонными гравюрами по стенам и мелким вышитым узором подушек на кровати, с резвящимися синими ласточками на ширме и с невесомо-призрачным касанием тонких занавесок... Появились детали, за которые привычно, как дома, цеплялся взглядом, привычные звуки и запахи, знакомые лица, и настоящим якорем в этом море стал Кван… Чтоб цепляться за него не только во время их ночных игр, но и вообще. Настоящий, живой, и неотъемлемая часть этого мира. И тем тяжелее было проснуться на рассвете не в привычных Кипарисовых Покоях, а на грубой циновке в кажущемся ненастоящим от этого желтого и холодного утреннего света пионовом храме. Вчерашние гости еще спали, девчонка-нищенка и ее маленький брат, который, как ни странно, не умер этой же ночью. И даже жар вроде спал. Правда, сон его все больше напоминал не то глубокий обморок, не то кому, и Данх целую минуту держал руку у детского лица, чтоб точно убедиться, дышит ли, - но пусть лучше так. Пусть отдохнет от измучивших его поноса и рвоты, может и выкарабкается. Мейко тоже спала, за ночь перетянув с Данха его покрывало — кажется, проснулся он именно потому что озяб, спали сменившиеся стражи, завернувшись в свои плащи с тигриными мордами, впрочем, очень чутко, и их, вскинувшихся на автомате, Данх на всякий случай предупредил: - Это просто я! Один из мальчиков-послушников уже потихоньку шуршал по полу храма метелкой из полыни, все остальные тоже, очевидно, уже занялись повседневными делами. Впрочем, дурачок-Нох нашелся снаружи - возился с дровами для кипятильни. Ушлый народ не иначе затемно и с вечера снова начал подгребать с посудинами под воду. А ни самого Квана, ни его императорских войск пока видно не было. - Тут пока хватит, таскай воду. Генерал, как оказалось, тоже уже не спал. Или не спал вообще: - Тысячу лет жизни, твое вчерашнее решение было верным. Ночью моим тиграм попался какой-то незванный гость, по городу мотается много всякого отребья, но никто за просто так не станет резать себя, не дожидаясь, что ним как следует поговорят... Уп! - вчерашний ужин давно пролетел, но ком изжоги по горлу прокатился неслабый. - Сегодня убийца был один, а что будет завтра, если мы с этого места не сдвинемся? - а сдвинемся ли мы, я сомневаюсь. И что это было вчера вечером? - Что? - Этот умирающий ребенок. Будь на месте императрицы... - генерал на секунду замялся, видно, в поисках слов поделикатнее. - Будь на месте императрицы простая женщина, все то можно б было принять за жажду материнства. И как странно было слышать колыбельную о закончившихся рисе и дровах. - Я слышал ее от матери. Она и отец были простые крестьяне, подобравшие меня после наводнения. - Кажется, я снова слышу историю о Белом Императоре… Но я не о том — я о том, что почти уверен, не явится ли сегодня сразу сотня еще таких же? Две сотни, три? Данх пожал плечами: - Что ж. У меня пока что еще остались три шпильки и пара колец, чтоб обменять их на рис и лекарства. Шихари оказался тем еще предсказателем - «Накаркал, стар-р-рый черт!» Не две и не три сотни людей, но уже к полудню храм обратился в госпиталь. В основном дети или старики, но несколько и взрослых — должно быть те, о которых некому было позаботиться дома, если дом у них вообще был. Крохотный источник у входа, чтоб можно было помыть руки, пришелся как нельзя кстати, откуда-то взялась и ветошь, чтоб соорудить коврик со щелоком, один котел почти полностью уходил на заваривание коры лихорадочника, черного чая и цветов остянки — что там док рекомендовал в качестве вернейших средств?.. Старик Сю, вопреки ожиданиям, был бодр и почти доволен, вытащив жаровни для подогрева отваров, бодро хозяйничал с молчаливой молитвой и каким-то тоже приглушенным звоном истертого молитвенного колокольчика. Мейко, в повязке по самые глаза и спрятавшая волосы под косынку, таскала туда-сюда щербатые чашки, она и мыть попыталась, но при виде ее тонких розовых пальчиков, пытающихся отскрести посуду, Данх решительно прогнал: - Иди разноси, а тут без тебя справятся! И точно, справился, особенно когда к мойке присоединилась вчерашняя нищенка. - Что братик? - Данх не решился спросить прямо, не умер ли еще. - Ты же его благословила, императрица! Он спит. Выздоравливает, наверно. Потом его вовсе ненавязчиво оттерли от посуды еще кто-то из добровольно вызвавшихся женщин. Нет-нет, а Данх все косился по сторонам — не появятся ли люди из дворца? Но все, кто появлялись и уходили, на солдатов Квана и на самого Квана походили мало. Ел Данх за то время всего один раз и сидя на улице, потому что днем внутри храма дышалось тяжело и никакой кусок в горло не шел, несмотря на все открытые двери, и думал, что весь настолько пропитался пылью, потом и дымом, что вечером весь сделается равномерно-серым, ничем не отличаясь от окружающих… Послушник, который «голос», прибежал со всех босых ног, и поэтому каждое слово он, задыхаясь, выдавал по отдельности: - Тысячу лет! Жизни! Императрица! Там! Рис! - Что не так с рисом? Плут-торговец решил привезти порченный, или досыпал в мешки для большего веса еще и мелких камешков? - Появился! - В смысле - появился? Его привезли? - Наверно! Но никто не видел! Он просто появился! В углу для пожертвований! Рис! И бататы! И тыква! И палочки сладкого сандала для очищения воздуха! И что-то, Сю мне подумал, это вяленое мясо! - А откуда ты знаешь, что он подумал? - Ну… он когда надо что-то говорить или чтобы учить, то думает у меня в голове! Он и подумал, что кто-то принес в угол рис и бататы! А потом кто-то — палочки! И мясо, и тыкву! - Императрица, императрица! - девчонка, имени которой Данх так и не спросил, дергала его за платье, будто молитвенный колокольчик трясла, чтоб звенел погромче. - Там кто-то принес дрова для котлов и дощечек для алтарных табличек! А мой братик проснулся и сразу попросил пить, а потом есть! И съел сразу три шарика риса! Посмотри сама, императрица! - Императрица, тысячу лет жизни, благослови мою Хон! - дернули за другой рукав. - Яахо… яхо.. - старый монах Сю изо всех сил шевелили губами, даже слюна текла, будто обезумел. «Голос» схватился за голову: - Ой! Громко! Старик нахмурился, а потом мальчик заговорил: - Тысячу лет жизни тебе, обет молчания Сю истек, когда жизнь вернулась в храм! Жизнь в храм, может, и вернулась, а вот Кван за Данхом так и не вернулся в тот день. Да еще и в телеге с умершими, которых подобрали на улицах и теперь везли на дорогу Тысячи Скорбей, он увидел паренька в желто-полосатой дорогой одежде — и этот умер совсем не от желудочной лихорадки, а от перерезанного горла. Генерал вроде был далек от дел милосердия, но и сложа руки, как оказалось, не сидел: своего мертвого посыльного он тоже видел, и что происходит в толпе кроме того, что бесконечной чередой брело мимо глаз Данха — тоже. И потому заявил, что ночь ночевать — только в храме за закрытыми дверями, и это совсем все равно, как тут душно и как тут тесно, потому что в такой толпе убийцам будет гораздо тяжелее проникнуть незамеченными. Данх в ответ уперся, что при желании его спокойно прикончат и днем, достаточно опытного снайпера на соседней крыше. Шихари огрызнулся, сделавшись похожим на старого тигра, как тот, что вышит на его плаще: - Что такое снайпер я не знаю, а вот тот стрелок, которого сегодня с той крыши сняли мои солдаты, отчего-то предпочел последнее милосердие! И народ отчего-то нет-нет, а разозлится, да каждый раз на новое, будто кто-то нарочно!.. Какой-то шум Данх днем слышал, и собирался глянуть, что за потасовка, но, должно быть, все дело уже закончилось, а его самого решительно утянули обратно и поближе к надежным стенам, уболтав, что у императрицы слишком мягкое сердце и не стоит тратить его на всякое… - ...или кроме прекрасного лица императрице досталась еще и неуязвимость Белого Императора?! Возразить было нечего. Можно было посмеяться, что и так взял на вооружение историю из легенды, как Белый Император процедил воду из грязного источника через свою одежду и вода тотчас стала лечебной. Данх и посмеялся вволю, смеялся-смеялся, пока не начал плакать. Тяжелый вышел день, в самом храме умерли четверо больных и еще десять лежали в тяжелом бреду, от полоскания посуды и тряпок со щелоком саднило руки, а горло саднило от непрерывного и монотонного повторения: стирать, кипятить, мыть, не хранить, черный чай, остянка, нет, мыться со щелоком не обязательно, нет, циновку после умершего оставлять нельзя… Спасением для горла стало богатое подношение, которое своей властью старик Сю полностью велел отдать Данху — полный кувшинчик козьего молока. Вкусного, жирного, совсем немного пахнущего хлевом… Он думал отказаться, что не голоден и пить совсем не хочет, но «голос» (речь у старика пока не восстановилась) строго остановил: - Тысячу лет жизни, ты — драгоценный дар, который должен в сохранности вернуться в сокровищницу! Чтоб как-нибудь успокоить совесть, остатки молока из кувшина Данх все-таки отдал тому раздумавшему умирать мальчику, который теперь пытался в качестве игрушки оторвать от пояса Данха серебряный молитвенный колокольчик, ну или хотя бы немного послюнявить шелковую кисточку. Ночь выдалась душная, вдвойне душная оттого, что в переполненном людьми помещении, и, как назло, спать, несмотря на усталость, не хотелось. Мейко - та вроде свалилась чуть не замертво, но тоже швырялсяь-швырялась, ворочалась-ворочалась, так и подползла поближе: - Генерал говорит, что мы здесь почти как в осаде. - Зато он нас защищает. - А ты не покажешь мне в волшебном зеркале, что сейчас во дворце? Почему нас не стали до сих пор искать? - Оно такого не умеет… для этого нужно их несколько. И спутниковая связь. - А просто миниатюры из дворца? - Нет, Ань-Мей. Как-нибудь потом, не буду доставать его при всех. - Чтобы не украли? - Ну… в одном храме, который я видел, на дверях висела табличка: «Сумки и телефоны без присмотра не оставляйте! Некоторые прихожане могут подумать, что уже сбылись их молитвы!» - Молитва от чистого сердца — сбывается! - Тогда давай от чистого сердца помолимся, чтоб осень наконец-то стала прохладной осенью и прошел дождь. А то совсем нечем дышать стало… И улицы заодно от всей дряни немного помоет. Морило и вправду так сильно, будто в ближайшие сутки-двое должен начаться ливень. Или эта духота просто казалась такой — среди всего лазарета, в тошной смеси запахов сандала, пота и больного тела, в бредовом бормотании справа и храпе слева, голосов часовых у дверей… - Отдохни, императрица. - Я постараюсь. А под утро и в самом деле, будто укачал и себя, и Мейко: до рассвета сегодня уймется едва за порогом кружливая вьюга, но однажды закончились рис и дрова в нашей бедной и темной лачуге… Как на рассвете начался и прошел дождь, Данх не слышал, и новый день начался почти рутинно, только с поправкой на и в самом деле немного посвежевший воздух да скользкую грязь снаружи, впрочем, к полудню засохшую обратно. Эту засыхающую грязь месили в разной степени драной обувью или босыми ногами городские жители — Данх обратил внимание, что кроме оборванцев сегодня еще больше прибавилось вполне себе чистых. В углу для пожертвований снова нашлись рис и овощи, а маленький брат безымянной нищенки (Данх вроде вспомнил, что братика звали Томо) обнаружился не в наспех переделанном из рукава подобии рубашонки, а наряженный в немного на вырост, но добротную настоящую одежду, и даже обутый. Объяснилось это чудо щедрости, правда, довольно просто: - Одна женщина просила поменяться, чтоб из благословленной ткани, которая помогла братику, сделать амулет для своего ребенка! - И еще с десяток амулетов для всех страждущих, да еще и наврать с три короба, мол, это с парадного платья самого Белого Императора лишнее отрезано было… - пробормотал про себя Данх, вспоминая купленный бабулей Ким на рынке "императорский" амулет Реншу, но спорить не стал. Много бы он кого уговорил на мойку и кипячение, если б его истории про мелких невидимых глазу демонов не поверили бы. Это, кстати, навело еще на кое-какие мысли: от пота и пыли зудело все, и волосы под повязкой слиплись, а снимать ее Данх не торопился, опасаясь не только солнца, но и моментально завшиветь от ночевок посреди лазарета. За вчерашний вечер над кипятильней очень вовремя соорудили навес. Кажется, он вчера только обронил, что людям трудно приходится у горячих котлов и на палящем солнце — не слишком надеясь, что кто-нибудь вздумает помогать, хоть делом, хоть материалами, однако бамбука и тростника для летнего навеса натащили моментально. И дрова не намокли, и на сооруженную из остатков бамбука скамейку можно было пристроить посудину — и наконец-то с мыльной настойкой и горячей водой отскрести руки, лицо и волосы. Жаль, стен к навесу не полагалось, чтоб укрыться, - а в толпе народа пихались меж собой любопытные, чтоб не упустить ни единого движения и ни единой детали... Мейко суетилась рядом, подавая то полотенце, то гребень, сетовала, что самое лучшее осталось во дворце в шкатулке, и собрать бы волосы в прическу, а не прятать обратно, может, пусть хотя бы пока постиранная повязка сохнет на ветру?.. - И буду я посреди лазарета с этими придворными косами как куст среди рисового поля, Ань-Мей. Девчонка в ответ попыталась обидеться, и он махнул рукой — ладно, пока сохнет, то действуй! От усердия Мейко так затянула узел ему на затылке, что даже на лбу кожа натянулась без всяких пластических операций. - Если это куст среди поля, то это цветущий розовый куст! Если это цветы среди сада — то это сладкий пион!.. ой. Я вовсе не хотела сравнивать... - А если этот цветок будет посреди спящего озера, то будет он белым лотосом, Бах Лиен Данх-тэй! - сгладил «пионовую» неловкость Шихари. - Можно было и не утруждать себя этими неудобствами, сиятельная императрица. - Живешь в Риме — поступай как римлянин. В смысле что я наверняка много что поперек этикета, но я обязательно буду стараться следовать ему где-нибудь во дворце, а вот чесаться начинаю уже прямо сейчас. Старик засмеялся, отмахиваясь, что вовсе не собирался учить императрицу манерам, красота в любом своем обличьи остается красотой — а Бах Лиен в любое время и в любом месте остается Бах Лиен… Словом, вопреки своему обычному мрачному настрою генерал был весел и почти доволен. С наступлением сумерек снова немного потянуло дождем с дальних холмов, а значит, легче и дышалось, и Данх почти с удивлением понял, что проголодался. Так проголодался, что во время нехитрого ужина проглотил целую миску риса с тыквой, прежде чем поинтересовался, а всем ли досталось не меньше, а Мейко, хлопоча, словно настоящая хозяйка, только положила добавки. Половину которой Данх честно скормил Томо, который снова тянул руки к молитвенному колокольчику, считая его погремушкой… В незапертые пока двери опахало приятным ветерком, вдруг ставшим нестерпимо сладким, будто дым курильниц и кипарисовая смола. - Э, нет, дружок, эта игрушка - не та игрушка, чтоб браться немытыми руками. Сидя на циновке у стола, трудно уткнуться любом в пол, но все развернулись, будто по команде, повторив за Мейко. И среди этого всего остался сидеть разве что не такой расторопный Данх, чтоб застыть перед Кваном действительно теперь как куст на поле — в одной руке чашка, в другой палочки, на коленях подкидыш-Томо, а на платье размазался кусок тыквы. Что это было за возвращение! Не чета предыдущему приезду Данха во дворец, которому было мало свидетелей, и те больше считали оно страшным колдовством, от которого лучше держаться подальше — теперь, похоже, в курсе передвижений оказался весь город. И бояться теперь никто не думал. Поспешным отъезд не получился. Данх для начала пообщался с Сю, бывшем за главного в храме (вернее, по большей части общаться пришлось еще посредством «голоса») - и о запасах продовольствия, и о тех, кто останется здесь помогать, и о тех, кому отсюда будет некуда идти, если остаться не захочет, и что делать с теми сиротами, что прибились сюда? Вмешался генерал, только-только довольно поведавший, как нашел способ таки донести весть до императора: - Их тут по всему городу на место умерших теперь развелось полным-полно новых нищих сироток! Только и жди, а они быстренько вырастут в новых бродяг и головорезов! Это лавина, это как саранча, не предупредить… - Что не предупредить — надо возглавить!.. - Нет, - на всякий случай начал догадываться генерал. - Нет-нет. «Тигры» не годятся на роль нянек, у них есть дела поважнее! - Что может быть важнее патриотического воспитания нового поколения! - Я не понял ни единого слова кроме «воспитания» и «нового». Но если бы кто-то другой взялся за выращивание и воспитание этих бродяжек, и, может, лет через десять? - «Тигры» не годятся, но вполне сгодились бы те, кто вернулся с границ по причине увечий или возраста, не позволяющих служить дальше? Я сам слышал в Драконьем Дворце, как раскричались чиновники в ответ на прошение о выплате, они шумели, что это оскорбительно — продолжать платить за исполнение воинского долга, особенно тем, кто не имеет никакого права нынче ни на какие награды. Хотя сами не очень-то оскорблялись любыми подношениями, независимо от качества и количества сделанной работы. А если регулярное жалованье за труды по взращиванью новой армии вместо армии бродяг и воров - это точно будет гораздо лучше! Да и дисциплина, - Данх неловко постарался подольститься, - я верю, будет железная! - А куда девать девиц? - Мы что-нибудь обязательно придумаем! - Безумная затея. - Благодарю за честность, генерал. - Может, какой-то толк из нее и выйдет. Если из дворца Данх уезжал с закрытыми окнами, невидимый и сам практически не видя города, то теперь все почти стихийно переросло в почти что шествие. Никакого ночного освещения в городе предусмотрено не было, но от сотен фонарей и факелов стало совсем светло, будто в праздник. А еще Данх оказался прав, что немного прибранные улицы еще и неплохо отмыло дождем, так что пахло теперь хорошо и если мимо таверн, то даже празднично. Солдаты шикали на слишком уж зарывающихся, но народ упорно лез почти под копыта коней — благословите! Или под колеса повозки, потому что Данх садиться верхом отказался — уроки уроками, но пока что две поездки из трех закончились падением и удивительно, магия просто, как так умудрился обойтись даже без синяков… Кван же держался рядом, так, что потянувшись, мог коснуться рукой — собственно, что и делал, будто проверяя, сидит ли, на месте ли. Возле одного из кабаков задорный парнишка с расстроенной лютней затянул песню, и Кван, придержав лошадь, решительно свернул вправо: Красив, словно женщина, алый пион, Нежней самой нежности розы бутон, Но мне же милей и пионов и роз Цветок, что из грязи озерной пророс. Пионовой сладости алый дурман Прибежищем станет букашкам и тлям, А роза колючками руки изранит И быстро усохнет, и быстро увянет, А лотос, явившись из грязи озерной, Как облако бел и как снег свежий горный, Всю грязь мимоходом стряхнет тонкий лист, И снова под солнцем окажется чист! То ли не сообразив, перед кем он тут горлопанит, то ли решив наглеть по полной, молодой оборванец и не подумал умолкнуть раньше, чем допоет до конца, а Кван в ответ щедро бросил в его кружку серебра. - Когда растранжиришь все, то приходи во дворец, еще одного музыканта казна вполне выдержит! - Спасибо за песню, - неловко пробормотал Данх, думая, что кстати, насчет серебра в смысле денег неловкий разговор с Кваном еще предстоит. - Серебро прекрасно, но у слов госпожи цвет золота! - сострил бродяжка в ответ. Это было немного похоже на книги или дорамы - слишком наивно и слишком по-доброму.