Сказка о Белом Лотосе

И дни до праздника проходят почти именно так, как Данх и говорил, да и праздничные тоже, пусть и с поправкой на местный колорит. Какао или кофе, чтоб варить их прямо на улице со всякими добавками и потом пить на ходу из экологичных картонных стаканчиков, сюда еще не завезли и не завезут еще долго, а привозное красное вино для глинтвейна даже самое посредственное стоило дорого — и поэтому в качестве альтернативы был сладкий молочный чай со специями. А вино — то, которое есть, фруктовое или ягодное, и получилось всяко не хуже. И то, и другое согревало в холод, и Кван особенно заценил глинтвейн. В том смысле, что быстренько пришел в очень веселую кондицию, путался под ногами и лез под руки, потому что другая задумка Данха получилась с минимумом заменителей, ведь ингредиенты для зимнего пряного печенья как раз не были привозными. Даже когда дома было худовато с деньгами, то из самых дешевых составляющих мама вечно пекла целые горы... Когда-то, кажется, в библиотечной подшивке журналов, Данху несколько раз попадалась колонка про историю еды, и про имбирное печенье было забавно написано, мол, обертка дороже содержимого — это когда вместе со всей продукцией из Европы хлынуло на местный рынок, то спрос оказался хилым и весь-то из-за красивых и пригодных к дальнейшему использованию жестяных банок — ведь у нас оказалось точно такое, но гораздо лучше, потому что всегда свежее и в каждой провинции свое... Данх вон щедро намешал в половину теста сахарных орешков, надеясь, что не подгорят. И праздничный запах расползался по всему дворцу, делая атмосферу в самом деле праздничной. Будто почти дома. Только с Кваном, который накидался и лез-мешался, шлепнул по заднице и обозвал женушкой. Данх подумал, обидеться или нет, но только посмеялся в итоге, потому что и в самом деле, как дома и есть, и похож на черт пойми что: тяжелой поступью плывет по кухне, будто крейсер с Шеу-лягушонком в трюме, отросшие до лопаток или даже ниже волосы пришлось спрятать под косынку, чтоб не натрясти их ненароком в тесто… Сама атмосфера располагала к такому озорству, и, может, если б поехали на праздники домой, то проводили время точно так же. Ну, только мама стояла бы на ушах и постоянно трясла: как ты себя чувствуешь? И бабуля Ким непременно бы высказалась, и все каникулы высказывалась бы, до какой степени потеряла стыд современная молодежь, и у нее было б полно поводов, прямо на выбор — все эти обжимания по углам, ужратый и веселый императорское величество, и пинающийся в животе лягушонок, которого уже не спрятать было... Время подарков еще не наступило, но когда это в Кипарисовых Покоях все было по правилам! - главный «подарочек», хоть и дошел из пункта а в пункт бе прямо и своими ногами, но немного одурев, забил на собственное по-бараньи упорное следование докторским заветам, полез целоваться и тискаться еще до того, как понятливая местная обслуга вымелась за дверь. Наверно, именно так, как и думал Данх, — чтоб праздничный дурман и поцелуи со вкусом печенья и пряностей, и этот дурень, его возлюбленный, с румяными от вина щеками и ушами и сияющими пьяным блеском глазами: - Ух ты беленький мой, молочный… ты нарочно это все, да? Про «нарочно» Данх ничего такого не думал и не планировал, но вот иногда задумываешь хорошо, а получается даже лучше; одежда по-быстрому будто сама сползла слоями, кажется, что-то особенно тонкое-шелковое уже и треснуло второпях, да плевать. - Пряности пробуждают чувственность! - А что было делать, если ты ломался, как старшеклассница?.. Чем еще тебя напоить надо было, чтоб развести на секс? - Я понял только «напоить». - Ничего я не нарочно, и ты уже шевелись, что ли! Или в гарем уматывай, пока из ушей не полилось и меня чтоб тут не обманывать в ожиданиях! - рука так сама и потянулась, чтоб почти больно дернуть за волосы и притянуть к себе покрепче, чтоб точно не сбежал. - Кто говорил про исполнение любых капризов?! И друг к другу — жадными голодными ртами, торопливыми руками, чтоб не отпускать целую вечность. Про потерянный стыд точно было бы правдой, потому что пока летом все было в первый раз, то и со светом или днем было как-то стремно, и даже просто с открытыми глазами, и чтоб что-то сказать, попросить или просто - что так хорошо, а так не очень, чтоб вслух, Данх слегка морозился. Кван, как он понимал, кажется, тоже. Может, потому что шел в свой гарем как врач и астролог велят и весь с важной миссией настрогать побольше наследников - а ни одного все не получалось, и оттого в принципе всё-то получалось хуже и хуже, зацикливаться и загоняться вообще было у Квана чем-то вроде еще одного хобби, кроме как просто психовать… Наверно, потому что у императорского наследника и потом императора все должно было получаться идеально, и под грузом неоправданных ожиданий его так переломало — так, что приходилось собирать себя по частям. Хоть для того, чтоб шептаться, как теперь: - Давай лучше так ногами, чтоб я нечаянно не прижал Ань-Лиена… и он точно ничего не увидит? - Рукой схватит и подергает! То ли смеяться, то ли продолжать свои непотребства, потому что и то, и другое одновременно — довольно трудно. Но продолжали еще долго, соскучились же... Стоит ли говорить, что в Драконий Дворец Кван прискакал с опозданием, с сползающей короной и с засосами на шее, и слушал вполуха, а потом и вовсе прервал велеречие министров, велев в честь праздников веселиться и отдыхать, и беспокоить только в случае каких-то серьезных бедствий. Война там, или наводнения с пожарами, или эпидемия… К добру или к худу, никто угадать не мог, но раз велели идти веселиться, значит, надо. Веселились на Начало Года везде, и во дворце, и за его стенами. Ночами в городе было светло от праздничных фонариков, пахло порохом фейерверков, снегом и пряной горячей едой; Данх даже думал, что, наверно, было б здорово выйти и потолкаться в праздничной толпе, и… И, разумеется, думал он с некоторой досадой, точно не в этом году. Лягушонок Шеу лишком быстро рос и занимал все больше места, тут даже не в общую толчею попасть, просто неловко подскользнуться уже было опасно. Между дворцовыми помещениями Данх и то рассекал медленно, будто перегруженный урожаем баркас, и даже то все было под опасливое оханье или вельможное брюзжание, мол, о времена, о нравы, что там императрица, просто женщина из благородной семьи, находясь в тягости, не появляется на людях без крайней необходимости, чтобы не привлекать лишнего внимания к своему деликатному положению. И сидеть бы безвылазно, помыкать гаремом и служанками, да носа не казать наружу из внутренних покоев! И сейчас, и вообще... - Так то женщина! Огрызнуться в ответ, конечно, громко не огрызнулись, но во дворце трудно сохранить секреты, особенно если особого секрета никто и не делал, — и Мейко уже успела наябедничать, как те высокие чины, родственницы которых жили в гареме, были ох как недовольны, что император продолжает э… трудиться на уже засеянном поле! Вместо чтобы продолжать свои работы на другой, свежей делянке! Данх смеялся до слез над поэтичной деликатностью, но, разумеется, прекращать своих поползновений никто и не думал. Даже с неким чувством собственного превосходства, потому что видел себя и так, и в зеркале — очень так себе получалось зрелище. Все вокруг того и крутилось, и слишком оно было физиологично, что ли. Все подчинено лягушонку - широкая одежда и по любому щелчку появляющиеся еда и чай, дорожки, которые скоблили ото льда, все бесконечные разговоры, что заводили благородные дамы и наложницы. С этих разговоров Данх вечно сидел с полыхающими щеками, хотя вроде ничего стыдного не говорили, так, щедро делились привезенной из родительских домов полезной информацией по воспитанию младенцев. Даже танцовщицы, веселые болтушки, держались серьезно-чинно и говорили вполголоса, а уж про то, чтоб покрутиться и потянуться вместе с ними, речи даже не шло. К счастью, не очень-то и тянуло — Данх за каждый день разово повышенной активности расплачивался двумя днями, когда по Кипарисовым Покоям еле плавал снулой сонной рыбой. Размякший, бледный и опухший, будто перестоявшее рисовое тесто, и под одеждой вид был еще хуже: «нервные» родинки легко краснели и стали гораздо сильнее напоминать шрамы, и похожие на шрамы полоски появились на животе — будто трескалась и расходилась кожа. Док только плечами пожимал в ответ — а ничего страшного и необычного, у всех же так! У всех или нет, но выглядело довольно неприятно. Данх даже предупредил Квана — если противно тебе, то не надо. Но Кван тоже смеялся (и пугал всех вокруг своим довольным и благодушным видом), а самому Данху долго рассказывал, как любит его-такого, и как гордится собой — наследника ж сделали!.. «Дочь у матери красоту ворует»… - Подари что-нибудь Юаки. Она, наверно, чувствует себя обделенной. - Гарем — это яма со змеями… ну, как правило, но только не тогда, когда тут властвует Бах Лиен! Велю отправить ей украшений и шелка на новое платье. - И сладостей. - Если их не все еще приголубила твоя подопечная Кихиа. Кихиа так потихоньку и перебралась зимовать в Кипарисовые Покои. Хотя бы чтоб частично отвлекать на себя внимание прочих дам за беседами о детях, а еще — тут ведь и топят теплее, и охраняют лучше, и еду проверяют тщательнее… Так она сама говорила, будто оправдываясь, по уши виноватая и какая-то абсолютно «волоокая», и Данх скорее угадал, чем что-то еще, как ей одиноко и неуютно сейчас с другими. А еще, разумеется, потому что почтенный ученый Маруко, он же философ Марк Клодий, здешнее её одиночество с радостью скрашивал. Даже не нарушая приличий. Ну, хотя бы в дневное время не нарушая, а кто у кого ночевал — никого не касалось… Даже сидели вместе над проектами на будущее — системы канализации и водозаборов, удобных шлюзов для плотин и укрепления по берегам для столицы, и печатного станка, из-за которого уже заранее как начались свары с чиновниками, так прекращаться и не думали. Будто тут толпа заговорщиков интриги из самого сердца дворца плетет черной сетью такой, а на деле — один бродяга, одна беременная тетка и: - ...и одно божество, Афродитус. - Тьфу на тебя. Был бы божеством — не ходил бы тут… с начинкой! Марк Клодий, разумеется, остался при своем мнении и данхова лягушонка воспринимал как еще одно доказательство некой нечеловечески-волшебной природы. И не он один, кстати — несмотря на постоянные опасения всего подряд, от покушений и скользких ступенек до особо мощного темномагического проклятия, Кван несколько раз таскал с собой Данха на праздничные мероприятия официального характера: - Чтоб все видели! Что это правда, не розыгрыш! Особенно — чтоб видели как раз к праздникам прибывшие послы из соседних земель. Кланявшиеся в первую очередь императору, но приветствовавшие отдельно и Данха. И очень много певшие про дружбу народами и всяческое покровительство со стороны Квана, которому все будут только рады. Потому что не врали легенды и слухи правдивы оказались, что императрицей здесь - весенний бог! - И раз здешнюю землю осенило благодатью, то и им заодно перепадет! - шепотом пояснил Кван. - Они кто? - Похожи на тренера… в смысле на того конюшенного учителя! Потому что такие же круглые и немного плоские лица, потому что несоразмеримо богаче одетые, а точно так же с косами на частично выбритых головах — и, разумеется, потому что ровно такие же были нарисованы в учебниках истории. И в дорамах. Окраинные земли, степи и леосостепи, да тут до средневековья еще далеко, а вот эпоха Объединения ровно рядом... - Они, в смысле их народ, в первую очередь пастухи и землепашцы. Тогда неудивительно, что поклоняются в первую очередь тем богам, что отвечают за благополучие земли и стад. И, ты поправь, если я ошибаюсь, жили б еще благополучнее, если б не набеги племен с севера? - Все стрелы в яблочко! Ты говоришь — будто по учебнику читаешь. - Из-за этого некоторые учителя думали, что я как-то жульничаю. - Глупцы. Хочу, чтоб Ань-Лиен унаследовал ум от нас обоих. «Дочь у матери красоту ворует». И иногда Кван мало чем отличался от дам из гарема — в смысле что теперь все разговоры у него нет-нет, а сворачивало на одно и то же. Мало какой праздник мог бы обойтись без случившейся для равновесия какой-нибудь мелкой или крупной гадости. Будь то визит нелюбимых и не самых приятных родственников, или драка между нетрезвыми сокурсниками, или чьи-то ссоры, или просто больная от шума голова и плохо на желудке от съеденного... Вот и Начало Года не обошлось: сразу двое «подарков» были вручены Квану, один — чужим посольством, один — кем-то из своих же вельмож. Ушлые старые черти сделали свои собственные выводы и каждый решили подольститься к императору, подсунув на удачу и для жизни в гареме двоих парней - вдруг да больше девиц приглянутся! Совсем подростков точнее, младший из которых совершенно явно трясся под своими шелковыми нарядами и густо накрашенное лицо не могло до конца скрыть следы слез. Улыбающийся Кван всего-то пару раз дернул ртом, весело посетовав, что придется распорядиться об отдельном павильоне, а вполголоса выругавшись, что предпочел бы растить собственных детей, а не бродить тут пугалом для чьих-то запасных наследников от младших наложниц… Про этих самых младших-запасных он точно в яблочко попал, потому что после праздников благородная Кихиа первая же предложила, мол, с радостью позаботится о младшем брате. - ...И о его товарище по несчастью, - язвительно поддакнул Данх. Кван на такую шпильку ответил в тон, мол, надеются, вдруг и этих осенит нечаянно плодородной магией. Зацепит! А вообще — что вот он, готовый пре-це-дент (вот я какое слово выучил, полюбуйся, дорогой Данхду!), чтоб дальше продолжать ненавязчиво и без кровопролития избавляться от лишних сыновей, которые не блещут никакими талантами и не годятся, чтоб сделаться военными или чиновниками, будет запасная лазейка для пристройства во дворец. Или хотя бы неплохой шанс на всю оставшуюся жизнь получить свою чашку риса и мягкую постель, ведь императорские вдовы тоже неплохо устроены. Ну, если только династия не меняется и не перебьют весь дворец подчистую. Быть смотрительницами императорского кладбища — работа непыльная, а содержат их неплохо. И если кто-то пожелает навестить родню или задумает уйти в монастырь, то обычно никаких препятствий нет... Потом начал отплевываться и кинулся звенеть молитвенным колокольчиком вдоль всех окон и порогов: - Нельзя учить судьбу плохому! Накликать можно! Это он одернул себя за собственное же «перебьют», понял Данх, и сам прозвенел серебряным колокольчиком вслед. Не то чтоб он разделял что-то из местных суеверий — но ведь налипло же. Трудно не усвоить местных привычек, живя в мире, где окружающие радостно видят магию во всем подряд и ею же способны объяснить что угодно, и даже люди вроде образованные, а тот же док наряду со всеми обычными диагнозами запросто может найти нарушенное течение внутреннего света и в качестве терапии рекомендовать ту же медитацию. Хотя иногда и вправду помогало, чтоб успокоиться — сидишь, распускаешь внутренний свет и дышишь. Помнилось по бабулиным сериалам, что беременных теток вечно учили дышать как-то специально — Данх отмечал это с досадой и с красными щеками. Так себе источник знаний, сериалы эти. Медитируем и светимся внутренним светом, пусть лучше так. А молитвенным колокольчиком прозвенеть — ну, не убудет же! Праздники заканчивались — дерево уже убрали, украшавшие его игрушки и ленты отправились до следующего раза в специально приготовленную коробку (правда, осыпавшиеся иголки так иногда под ногами или в кровати, или в других совсем непонятных местах нет-нет, а попадались). Десяток новых самошитых тетрадей в разноцветных оклеенных ярким шелком обложках преподнес лично Кван, из рассказов Данха узнавший, как обменивались подарками дома. И видевший, как постепенно заканчивается бумага в учебных — где Данх теперь делал свои записи и куда заодно рисовал, то копируя узор с тканей и деревянных украшений, то перерисовывая устройство водяных и огненных часов… Квана в ответ одарили теплым шарфом и пакетом конфет и печений, такие разноцветные сладкие пакеты всем - единственное, что Данх сделал сам и в количестве. Ну и ткань на шарф подобрал, а ту же вышивку делала Мейко. Сначала морщилась, вздыхала, стояла над душой и в конце концов потихоньку совершенно отобрала, воплотив набросок Данха куда лучше, чем он сам, со всем-то его опытом на уроках домоводства — пришить пуговицу или заштопать носок. Последние холода, на прощание как следует обледенив озерные берега и деревья в садах, отступили, и следом в воздухе так явно запахло весной, что даже дыхание перехватывало, а от яркого солнца, отражающегося в озерной воде, становилось больно глазам. Если бы Данх был птицей, то вовсю распевался и гнездился бы на ветке с ранними цветами красной сливы — и тем ощутимее тянул его к земле все больше росший лягушонок. От сладкого запаха красной сливы болело в душе, от тяжести лягушонка постоянно ныла спина, а от его же пинков и швыряний ныло и каменело все нутро следом. Так что и гнездиться приходилось во дворце, а из всех песен Данха накрепко заклинило только на той грустной колыбельной о закончившихся рисе и дровах, которую любила мама. Так, что сам себя до полного расстройства мог довести на раз, и Кван в ответ на эти песню и расстройство просил замолчать, и утверждал, что наследник должен слушать веселое, а лучше вовсе героическое. - Как поют в кабаках подгулявшие «тигры»? Обижался Кван недолго — а потом доставал цитру и пел сам. Весь героический эпос, что был у него в запасе. И, удивительное дело, лягушонок, то и дело ощутимо пинавший под ребра, неплохо успокаивался, слушая о великих битвах. Данх мог бы, конечно, съязвить, мол, это потому что все-то оно больно заунывно выходит, от скуки засыпает — и молчал. С Кваном вообще иногда получалось хорошо просто молчать рядом. Хоть распуская внутренний свет, хоть просто. «Подарочки» не беспокоили — видно, осматривались пока. Кланялись усердно, вперед вопроса говорить не начинали. Который постарше и побойчее, из семьи Кихиа, тот хотя бы получил какое-то образование, он вообще всячески пытался услужить, зато младший, про которого все дамы из гарема дружно щебетали, что ой какая же миленькая фарфоровая куколка, только хлопал готовыми заплакать глазами и, похоже, был непроходимо глупым. Видно, этой красивой кукольностью его таланты и заканчивались — и, разумеется, Данх немного ошибся. Мейко не раз и не два сетовала, что кто-то стянул ее конфеты и печенья, Данх отвечал, что в Кипарисовых Покоях вокруг него сейчас сам по себе то и дело образуется кавардак, потому что то и дело забывает, куда сам перекладывает вещи, вон одну из тетрадей недавно забыл на окне, где рисовал, а слуги с ног сбились, разыскивая в библиотеке. В голове и вправду иногда немного не в ту сторону все начинало работать, будто лягушонок Шеу баловался там внутри с каким-то тумблером. А печенья наверняка или сгрыз Кван, или польстился кто-то из служанок… И в один из вечером — шум, визг, вопли за тонкой стенкой - Мейко и младший «подарок», сцепившиеся в драке, будто пара бездомных кошек. - Дрянь, ворюга, попался! - дама Мейко отвлеклась на секунду, обличительно указывая на отпинывающуюся «жертву». - Данхду-тэй, это он таскал мои сладости! И снова вцепилась в чужие волосы. Растащить их Данх не смог бы, и потому поступил точно как с бездомными кошками, окатив водой из кувшина. Подействовало, кстати. Мейко сидела, шипела и теперь к остальным обвинениям прибавилось «Всю шею мне исцарапал!», этот просто посмотрел-посмотрел, увидел Данха и понял, что дело пахнет жареным — и, размазывая слюни вперемешку с кровью из носа, заревел. Ну точно пара подравшихся за школой старшеклассников на учительском совете. По полу, рассыпанные из рукава, валялись мелкие леденцы. - Пусть его выпорют за воровство! Ел мои конфеты — пусть теперь ест хлеб и воду! Данх тоскливо подумал, что в глобальном смысле все-таки разделяет мысль Квана о том, что предпочел бы воспитывать своих собственных детей, а не запасных чужих. Потом вытащил из своего рукава платок, в который недавно сморкался, и, отогнув незасопленный край, сунул «подарочку»: - Утрись давай. Ань-Мей, погоди-остынь. Тебе-то чего взбрело такое, чтоб стянуть? «Подарок» собрался снова завыть. - Тебя что, кормят во дворце плохо, что бы чужие конфеты таскал? Ты голодный? Этот замотал головой и наконец выдал дрыгающим губами: - Неть. - Не голодный? Тогда почему? Думал, какие-то особенные? С чего вдруг вообще? - Да пусть ему розги язык развяжут! - Мейко, уймись. - Тэй сказаль. - Чего? Кто? - Тэй сказаль. Сказаль бери-неси. «Подарок», похоже, до половины не понимал обращенных к нему слов, а говорил плохо. Икнул утвердительно: - Тэй Сяя. Сказаль господин зови и бери-неси. - Ся? Ся Кихиа? - Мейко дернула этого за руку, только ойкнул. Данх даже сунулся глянуть, не переломала ли ему эта дама в порыве праведного гнева какие-нибудь кости, но увидел под рукавом лишь старый и уже пожелтелый синяк. Кажется, в собственной голове щелкнуло каким-то тумблером: - Вот поганец! Самому не таскать чтоб, заставил пацана. Он тебя что, бил? Хотя ясно — бил. И так, чтоб не по роже, чтоб общий вид не портить. - Зовут-то тебя как, п-подарочек? Имя есть? - Имя есть Рюу.