Сказка о Белом Лотосе

Хороший день или нет, но время спустя Данх понял, что что-то да непременно должно сегодня вернуться на круги своя. Кто-то должен был умереть в тот день, верно? Девчонки из Кипарисовых Покоев подняли бестолковую суету и навели еще больше паники, так что Данх даже подумал, что раздать им подзатыльников было бы все же неплохой идеей. Пользы никакой, так хоть мельтешили б поменьше. И хоть спасибо догадались Мейко вытурить взашей, а то словила бы девчонка психотравму до конца дней своих. Квана бы тоже вывести под белы ручки, но тут стучащие в пол лбами прислужницы ему точно были не указка. Какая-то психологическая поддержка из него оказалась довольно никудышная — Кван только носился вокруг и сеял хаос и разрушения, посуда только так на пол сыпалась. И раздавал глупые советы: - Лиен, что ты творишь, немедленно ляг! Он же сейчас выпадет из тебя и шею сломает! Что там старуха говорила — что солнце не должно всходить два раза над головой роженицы? - а чуть меньше суток, значит, вполне себе приемлемо… - Не успеет, поймаю. Если ходить, то вроде не так всё тяжело… - Я буду ходить вместе с тобой! - И ловить, да. А сердитая старуха умудрилась куда-то исчезнуть. Исчезла из своей комнаты, как сквозь землю провалилась, даже вещей не взяла. Ровно как Данх пожелал однажды — да чтоб ты пропала, карга старая! - а она взяла и пропала, в тот момент, когда была нужна. Хоть и говорила сама, что неделя или две у Данха в запасе есть, но черти ж ее унесли именно теперь! Хороший день получался, только какой-то хмурый и совсем уж душный: снаружи, кажется собиралась гроза. Кто-то из девчонок сообразил позвать ту повитуху, что безвылазно жила в покоях благородной Лан-Лан, и та, точно так же ведьма-ведьмой, тут же навела подобие порядка в этой всей самодеятельности, цыкнула на служанок: - С ума все сошли?! Почему ничего не приготовлено до сих пор? Почему императрица не одета? Откуда-то из закромов появились цветные ленты, какая-то добрая душа, чтоб ей икалось, притащила курильницу, дымящую особо мерзко и сладко. Призванную, очевидно, отгонять злых духов, но Данх догадывался, что еще и наверняка немного заглушить запах крови. Притащили платье, вышитое защитными знаками, - собственно, к этому платью ничего больше не полагалось — оно, конечно, так и нужно, и удобнее, наверно. Красиво, аутентично, и так стыдно… - Уйдите вы! - Данх выгнал из-за ширмы сунувшихся помогать девиц, отдышивался немного, когда снова начинало крутить спину (боги, да почему именно спину-то? Если лягушонок - в животе!), и потихоньку принимался дальше выпутываться из своих слоеных одежек. Если честно, то немного оттягивая момент, пока все-таки придется и выйти, и лечь, позволив повитухе заглянуть туда, куда, кроме врача еще в Береговом и, можно сказать, в прошлой жизни, заглядывал только Кван. Дозаглядывался, с-с-сволочь… - Я же сказал, уйдите! - на звук Данх швырнул не глядя, и оказалось — попал по Квану, своими мокрыми штанами. - Нет! - нервно оскалился этот. - Я тебя уж гоню-гоню… ссаными тряпками… - стало смешно, а от смеха снова потекло по ногам, только сильнее, чем пока сидели с чаем на берегу. Помощник из Квана, впрочем, тоже получился так себе, потому что брезговать он совершенно не брезговал (стыдно, боги, стыдно же), и даже брошенной одеждой же как мог обтер Данху ноги, и помог натянуть местную ночнушку, но слишком уж суетился и слишком много задавал глупых вопросов. Как ты себя чувствуешь, а теперь, а теперь? Да погано со всех краев — и стыдно, и страшно, и ломает всего, и как бы не сорваться, чтоб не прикрикнуть, что из-за тебя это. - Отец должен читать молитву! И держать стражу у двери, чтоб никакой злой дух не смог навредить! - повитуха говорила императору все вроде с поклонами, но каким-то совершенно безапелляционным тоном. - Это немыслимо — находиться здесь теперь! И Кван, слава богам, послушался. А потом так и пришлось — и лечь, и терпеть, пока бабка трогает и рассматривает там, внизу, поморщившись и пробормотав что-то вроде «Бесовщина!» на все безвольно поникшее и застящее обзор — однако не побрезговала рукой отодвинуть. - Вы руки вообще мыли?! - Я всегда мою руки, я старая, но еще не выжила из… - бабка подняла взор и вдруг вытаращилась с таким ужасом, будто Данх уже лежал тут мертвый от заражения крови. - Волосы! Почему волосы все еще собраны! И снова обругала служанок, потому что в волосах не должно быть ни единого узелка, ни единой косы, как можно вообще забыть про такое! И так волосы острижены до половины, теперь еще и это! Время спустя бурная деятельность повитухи постепенно сошла на нет - то ли она устала, то ли Данх надоел ей. Орать во всю глотку было стыдно, но никто не мешал подвывать подбитой собакой, пока будто на волнах мотало туда-сюда. В Береговом, когда сильно разливалась река от осенних и зимних дождей, вода доходила почти до самого края укреплений, у причала покачивалось и билось мутными грязными волнами, и теперь-то и в голове и перед глазами тоже было мутно. Откатило вроде — и тут же с новой силой накрыло, и швырнуло камнем в спину. Кажется, Данху обтирали лицо прохладным мокрым полотенцем, подносили попить в маленькой чашке (зуб на зуб не попадал, непременно плескалось до половины на кровать и на пол), и пол вытирали, и вытирали с пола, когда стошнило остатками завтрака — тут можно уже было прежний проходной двор устраивать, так сделалось все равно. В какой-то момент бабка велела, чтоб открывали все двери, и это было хорошо, потому что оказалось, духота тут образовалась та еще, и тяжелый дым от курильницы заодно немного повыветрило. Ох и бушевало снаружи! По крайней мере, Данху казалось именно так. Будто даже долетает сюда холодными брызгами от ливня — гремит, шумит, шумит по крыше и о стены, и в этом шуме, может, не так слышно его собственного голоса. Будто в бреду, мотало в этом темном и нескончаемом потоке, чуть откатится — и следом снова скрутит, с каждым разом сильнее и чаще… И точно как черным волнам взбунтовавшейся реки, не было никакого конца — ни отдышаться, ни вырваться, только снова захлестывает с головой. Выворачивает все тело жгутом, будто мокрое полотенце. Наверно, поэтому изнутри снова текло, и, наверно, уже кровью, потому что не может же быть в одном человеке столько жидкости. Когда год назад разбился на машине Кван, тоже была гроза, страшная водяная буря... Голоса Данх тоже разобрал не сразу. Ладно, орать-то там явно орал явно Кван, в его собственной манере про то, что всем вам перерожденья не видать, потому что перерождаться будет нечему. А старуха отвечала ему - негромко и вежливо, наверняка опустив голову в полагающемся поклоне: - Он уже совершенно выдохся! А так будет хороший шанс спасти жизнь наследника. - Не сметь! - рявкнул Кван, и Данх почти в такт взвыл следом. - Убью! И гром, и грохот. И топот, и звон железа. А потом вдруг, как раз в затишье между раскатами грома — голос дока: - ...успели. Хвала богам. Если пренебрегать правилами внутреннего двора — то самое время пренебречь ими и еще раз, император! - и в комнате, где умирал Данх и, кажется, заодно умирал застрявший по дороге лягушонок, стало слишком многолюдно. Наверняка первым должен быть влететь Кван, но Кван с его перекошенным лицом и мокрым вороньим гнездом на голове был только третьим, а первой мчалась ученица Хванго, эта девочка Кирин, — в одной руке меч, в другой докторский чемодан, будто прорывалась сюда с боем, потом уже сам Хванго, и следом уже Кван — тоже с мечом. Посыпались новые указания на тихарившихся служанок, периодически перемежающиеся с указаниями Квану - чтоб не лез под руку и прекратил все это, в частности орать свое «Лиен!» и лезть к Данху. Странно, что еще можно было почувствовать поверх творящегося, но Данх ясно ощутил: остро кольнуло в основании шеи, а потом, почти сразу, боль отступила, будто ее и не было. И даже выгибавшие тело спазмы совершенно не ощущались. Это что, это все? Он так удивился, что даже попытался сесть, но почти не удивился бы, если б сейчас встал из собственного тела и увидел, будто со стороны, и залитый кровью пол, и что рядом сидящий на полу Кван, с его перекошенным лицом заладивший «Лиен-Лиен-Лиен!», отчаянно трясет его тело и просит проснуться... Сесть ему не дали, тот Кван крепко удержал за плечи, будто якорем на земле, сам заодно стараясь не слишком смотреть, что там док — вроде резал, вроде что-то тянул или шил, и все будто действительно не на живое тело, а по превратившейся в грязную тряпку ночнушке. Данх так толком и не понял, когда все действительно закончилось: что там повитуха забрала у дока из рук? - Мальчик, живой. Приглушенное бульканье, превратившееся в настырный тонкий писк, — точно, с покойником его не спутаешь. Кван заметался, не желая отпускать, но таки сунулся, торопливо сдернув с плеч верхнее платье («Заразу же занесешь!» - «Кирин, чистое полотенце!» - «Не уроните, император!») и протягивая свой меч, чтоб хоть что-то из обычаев соблюсти как надо. - Мой, мой! Первый принц! Квана совершенно точно уже трясло, поэтому бабка кинулась угодливо поддерживать под руки — чтоб не грохнул на пол кулек из своего верхнего платья и чего-то там упорно в этом кульке шевелящегося. Говорят, когда во время большого наводнения подобрали Данха, то на нем были только какие-то лохмотья, совершенно не спасавшие от холода — отец завернул его в свою куртку и так и нес до лодки и до самого дома вез - бабуля Ким припоминала традицию и, кажется, припоминала с досадой, мол, плеваться б, да не за что — наоборот, хоть раз да как правильно... Свою одежду отдал отец или в свое платье мать завернула — значит, теперь родная кровь. И в больнице, когда всей семьей забирали маленькую Фей, еще висело замотанное скотчем объявление, что семейные вещи, которые приносят родители, должны быть постираны и отглажены с двух сторон! Все промелькнуло на обратной стороне век и уплыло куда-то вбок, а потом девчонка Кирин полезла обтирать лицо и трясти: - Нельзя! Нельзя засыпать! Снаружи шумело дождем, теперь уже просто дождем, без грозы, пахло одуряюще, сыро и вкусно: мокрая трава, мокрая земля, сорванные с деревьев цветы. - Нельзя спать! - Давайте… - Человеческая речь давалась Данху с трудом. Выдыхал по одному слову: - Вы будете зашивать, а я буду спать одним глазом. Наврал, конечно, потому что готовился снова поплыть, да еще и кто-то снова зажег курильницу или даже несколько, подгоняемые повитухой, что совсем вы разум потеряли, на свежую кровь же вот-вот слетятся демоны! Кван, нянчивший пищащий сверток, скуля и дергаясь лицом в ответ, решил, что самое время вернуться обратно к Данху: - Смотри, смотри! Данх посмотрел и оторопел: из цветного шелка и в обрывках какой-то трубки на него таращился головастый плосколицый уродец. - Где? Шеу? Хвала богам, хотя бы мелкая Мейко не принимала активного участия в этом всем творившемся треше. И вообще явилась уже тогда, когда народу тут стало поменьше. Данх успел подремать, успел проснуться (или очнуться, как знать), увидеть золотые солнечные блики по стенам — вроде бы снова было утро — понял, что страшно хочет пить, и только потом сообразил, что Мейко, растеряв по пути всю свою дворцовую вежливость, сидит и спрашивает плачущим голосом одно все и то же: - Лотос-братик, ты живой? - А что мне… - Голос абсолютно не слушался. Будто Данх накупался в весенней речке, не дождавшись настоящего тепла, и теперь осип от простуды. Тем более похоже: его немного лихорадило. - ...сделается. Рука привычно скользнула проверить, что там лягушонок, а то слишком уж подозрительно тихий, - и наткнулась на пустоту. Перемотанное плотным полотном тело казалось неправдоподобно худым и легким, будто выпотрошенным, а по факту именно выпотрошенным и было. Порезали, заштопали обратно, попытались подсунуть какую-то страховидную нечисть вместо ребенка и обалдели, когда Данх принялся утверждать, что нет, уберите это, верните моего, нормального… - Где Шеу? - Кто? - не поняла мелкая. Потом сообразила: - Первый принц сейчас у себя. Спит. Или ест. Бах Лиен, ты так страшно кричал, я думала, что тебя убивают! Тебя разрезали прямо живым! - Было бы гораздо хуже, если бы я был уже мертвый. Хотя… Хотя ноги и руки слушались неохотно и чувствовались словно сквозь вату. Как обколотый анестезией зуб. Неловко мазнул пальцами по шее — след, вроде как от укуса насекомого, но не чешется. Так, поднывает немного. - Попить дай. Мейко принесла только чашку, а хотелось бы целый кувшин. Зато оказалась там не вода, а вода пополам с вином или соком, и все с какими-то травами. - Это чего? - Это надо! Раз пролилась кровь, надо восполнить ее чем-то похожим - соком красных ягод или плодов и целебным сбором. И еды надо. - Не хочу пока. Неизвестно, сколько пользы принес еще кисловатый напиток, но жажду утолял очень даже неплохо. - Господин Хванго сказал, что для восстановления сил надо есть обязательно, самую полезную еду… а правда, что он живот разрезал, чтоб прямо оттуда ребеночка достать? - Нет. Он резал только… э... ну, там и резал, где было места слишком мало. - Это очень хорошо! Когда ребеночек выходит, то материнские врата - будто врата духов! А если как-то по-другому достать, то мать умрет через несколько дней, а его душу может подменить какой-то демон. Сама сказала, сама в ужасе вытаращилась, сама молитвенным колокольчиком зазвенела — язык твой враг твой, Ань-Мей… - Император не отходит от первого принца ни на минуту! Он от радости щедро наградил всех и даже не вспомнил, сколько раз был нарушен весь существующий во дворце порядок, наверно, потому что сам кинулся нарушать его направо и налево. Даже Маруко, который тут вовсе не при чем, но привел сюда лекаря Хванго, хотя шло вразрез со всеми правилами дворца и хоть каких-то приличий, говорят, Кирин даже чуть не подралась с кем-то из стражи… Даже Маруко что-то перепало! Даже госпоже Мицу, которая вместо чтобы неотлучно быть здесь, принимала старшую принцессу — даже невзирая на эту отлучку и за принцессу император велел заплатить золотом и шелком. - Принцессу? Это что, их было двое? А почему я не помню? - Императрица Бах Лиен забыла о благородной Кихиа? - Стоп. Это что, выходит, Кихиа тоже? - Благородная Кихиа вчера днем родила принцессу! И удостоилась чести кормить первого принца, раз уж в груди императрицы не нашлось и капли молока… и самой-то груди не нашлось... Император был так рад, что велел взять его паланкин, чтоб доставить их сюда поближе и устроить со всеми возможными удобствами!.. Может, от хорошей еды молоко появится? - Не думаю. - Но есть все равно надо! У поваров томится суп из белого мяса, готова каша с сладкими фруктами, семенами лотоса и тыквы, есть творог с медом… Это все надо! Есть совершенно не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как закопаться в одеяло и чтоб не трогали — будто в самом деле был тяжко простужен. А не так, чтоб тормошили, то тащили тонну еды и приходилось есть от всего хоть по ложке, пока не начинались танцы с бубнами, как вокруг капризного ребенка и «ложечку за маму!»; потом принесло служанок и они просили разрешения перестелить постель — это было стыдно. Потому что уже перестилали тут на свежее, и теперь снова меняли — потому что из щели между ног немного натекло и кровью, и еще какой-то дрянью. Хорошо хоть девчонки специально для такой цели, видно, подложили куски плотной ткани вроде нарезанного шерстяного одеяла. В довершение всего именно тогда припылил док и полез мять за живот и осматривать шов, да еще и оставленные служанками грязные тряпки тоже полез осматривать, чуть ли не принюхиваясь. Тьфу. - Цвет. Не должно быть гноя и черноты. И запах гнили, - все-таки пояснил он, мельком увидя скривившееся данхово лицо. - Его тоже не должно быть. - У людей - тоже? В Береговом у одних из соседей пала плохо отелившаяся корова. А до того, как пасть, сутки воняла так, будто уже сдохла, и ветеринар ругался, что поздно позвали, даже если вылечит, то телят больше не принесет, только для запряжки и работы сгодится, может, или откормить и на мясо… Данх думал что-то посмеяться про шкуру, чтоб хоть шкура не пропала, но так и не надумал. Потому что док будто мимоходом рассказал, что ужас как рисковал, и обе-то повитухи пытались, откровенно говоря, снять с себя любую ответственность. Ведь за смерть Данха и его лягушонка Кван отплатил бы всем так, что мало бы не показалось. А крупный ребенок, отъевшийся на дворцовых деликатесах, и худой Данх, в неприспособленном теле которого этот ребенок-акуленок рос, — исход в таком виде с самого начала был сомнительным. И до сих пор еще непонятно, во что это выльется. И неужели шипучая вода - такое могучее в самом деле зелье? Данх, воссоединившись с рюкзаком, был почти счастлив. И, вручив доку пузырек перекиси обрабатывать швы (срок годности там уже вышел, но, вроде, не совсем выдохлось, и это лучше, чем ничего), полез в телефон: надо кинуть солнечную батарею поближе к дверям, подзарядить. Хорошо, что собственная память у телефона была по самому лучшему разряду, и что карта памяти была тоже большая — столько фотографий уже накопилось! Данх, кстати, экономил — а последние были за давностью всего в две недели. Художественная ценность была сомнительной, все свободное место занимал Данх, в свободной одежде и с сидящим внутри лягушонком больше напоминающий круглый шелковый фонарик, чем человека. Отросшие волосы топорщились, обтянутое шелком неповоротливое тело выглядело неповоротливым даже на снимке, Кван улыбался из-за плеча видной половиной лица. Надо будет сфоткать лягушонка, дойти забрать и сфоткать. Только немного очухаться от этой мути — и дойти забрать. Хванго по-стариковски вздыхал и все говорил — мол, и при самом благополучном исходе припоминать станут на любой чих это каждое поползновение поперек порядка. Любая неудача, любая болезнь или оплошность — это все будет потому что на родах был лекарь-мужчина! Это все потому что отец-император, вместо несения стражи у двери, сам находился в покоях! Да и императору точно теперь год не видеть счастья — потому что вместо чтоб полагающиеся сто дней (или хотя бы одну луну! Как простой крестьянин!) держаться подальше от супруги-императрицы, потому что тело ее после рождения нечисто и притягивает к себе всевозможных злых духов и демонов, император, тысячу лет ему жизни, и не подумал перебраться на время хоть куда-то из Кипарисовых Покоев. В которых, кстати, устроилась и его любимая наложница — и тоже с новорожденным ребенком на руках! Данх слушал, хмыкал: про это год не видеть счастья, он подозревал, придумали в первую очередь для женского удобства, чтоб муженек хоть какое-то время не домогался и чтоб не слишком нагружали работой по дому. Для пущей безопасности чертова муженька: вздумай Кван в ближайшее время протянуть к Данху свои шаловливые руки, точно останется без рук или без чего-то еще. Потому что даже от мысли про одну постель пробирало нервной дрожью. Ну уж нет, Данх теперь ученый. Жизненный опыт вообще такой учитель, что на редкость доходчиво объясняет...