Сказка о Белом Лотосе

Ох и конфуз! При свете нового дня Шеу-лягушонок тоже предстал в новом свете. Данх просто умилился — с чего вдруг ему при первой встрече вздумалось, что ребенок уродлив? Да, слишком маленький и с абсолютно еще невыразительным личиком, но уже сейчас было видно — глаза у Шеу абсолютно чудесные, абсолютно девчоночьи, с длинными ресницами, если такое вообще возможно у младенцев. И лицо аккуратное, кругленькое, рот-вишенка капризно поджат — фарфоровая куколка! - Ну… здравствуй, первый принц… - Тысячу лет жизни императрице! - ответила со своего места благородная Кихиа. Она собиралась приветствовать подобающим образом, но Данх только руками замахал: не смей, не поднимайся! Сам он хотя бы успешно сюда добрел — потихоньку и под нескончаемое чужое оханье, что если упадет или откроется кровотечение, то император со всех не усмотревших голову снимет. Данх практически не болел у себя дома, привычку подолгу залеживаться от любой ерунды считал глупой, и, как только ноги согласились слушаться, сразу же честно двинулся в путь. Принести соболезнования за брата, хотя толку с этих его соболезнований никакого, кроме, может, самого бы немного поотпустило с чувством вины — мог же хоть не разбрасывать где попало свои вещи, не было б и у этого дурня соблазна в лишний раз угодить отцу. Благородная Кихиа, обустроенная в Кипарисовых Покоях официально и в самом деле со всеми удобствами, кажется, на зашнуровывание верха платья слегка подзабила в принципе, будто большая розовая грудь туда не вмещалась. А смысл-то, если то один ребенок на ней висит, то другой. Даже пока спит, так кто-то из нянек подложит. Кормилиц, чтоб были на подхвате, пока не пригласили — и хвала богам, Данх не хотел бы, чтоб приглашали кого-то еще. Больше народа — это больше заразы, с которой в местных реалиях справиться не получится. А ответ один - разумеется, что виноваты не немытые руки, сомнительного происхождения кашель или вытертые в рукав сопли, а все-то несоблюдение полагающихся обычаев и ритуалов, гнев богов. - Тысячу лет жизни императрице, благодарю за оказанные честь и доверие! Только императрица немного ошибается… - Э. - Первый принц! - Кихиа таки поднялась и передала в руки Данху того младенца, что не лежал спокойно в дорогой колыбельке, а кормился. Ну да, та колыбелька, что пустовала в тот момент, уже была знакомой — и она выглядела гораздо расфуфыреннее первой, и буквально хранила память поколений… Некрасивый первый принц был головастый и с таким тонким и светлым пухом на макушке, что выглядел абсолютно лысым, он неловко вертел своей большой головой, фыркал и похрюкивал в поисках пропавшей еды, стремительно делаясь все более недовольным, и, наконец, сморщил свое лицо, разинул широкий, как у лягушки, беззубый рот — и завыл. Громче, громче и громче, на все Кипарисовые Покои завыл. Данх думал переложить его в руках как-то поудобнее и покачать, как обычно прокатывало с мелкой Фей, но, наверно, сделал только хуже, потому что этот принялся швыряться, будто старался вырваться прочь. Держать такого стало страшно и надо было поскорее вернуть… А потом с вроде на секунду затихшего мелкого лягушонка прямо на Данха потекло теплым-мокрым. Так что визит пришлось быстренько свернуть, и Данх воспринял это даже с облегчением, а что забыл сфотографировать — можно и в другой раз, например, завтра. О том, чтоб забрать к себе лягушонка, он уже успел передумать. Куда? Его ж все равно кормить надо постоянно! А пока прятался за ширмой и менял одежду, то некая добрая душа, собирая мокрое, успела сообщить, что дворцовым прачкам нынче сильно прибавилось работы и высокой чести, ведь не каждый день приходится стирать императорское одеяние, предназначенное для выходов Драконий Дворец… Правда, отстирывать с парадного одеяния детские э… неожиданности приходилось еще реже, потому что никогда вовсе. Значит, Кван успел прийти и тоже уже нанянчиться всласть. На душе так и оставалась муть: не извинился. Соболезнования — да даже поздороваться-то толком не поздоровался, полез к люльке. А потом, если по совести говоря, взял и сбежал. Не признал собственного Шеу-лягушонка, никакого не случилось узнавания с первого взгляда, дрогнувшего сердца или прочих вещей, которые вечно обсасывают в дорамах. Никакого «а кто такой прекрасный?» - страшненький был он, этот ребенок! И на ощупь — будто пакет с теплой кашей, такой же полужидкий под всеми своими одеялами! (Не в том смысле, что взял пометил, такими-то вещами все младшие любили баловаться, причем Реншу и в сознательном возрасте среди ночи устраивал иногда братьям заплыв в общей постели. А именно ощущался — не как самое драгоценное сокровище.) А еще лягушонок абсолютно сразу, будто зверюшка, почуял страх и брезгливость Данха. Что даже взять на руки - через «не хочу». Вернуться попозже и сфоткать — тоже пинать себя придется! - понял Данх и абсолютно не просчитался. Немного можно было свалить свое пребывание в стороне на строгие-строгие предписания, мол, не шататься и не перегружаться, но от такого расклада собственное дезертирство ощущалось еще хлеще. Так, что когда сюда явился Кван, похоже, не перестававший все это время праздновать, то чуть не попал под раздачу: полез целовать, качнулся и немного придавил - тяжелый, размякший, кисло пахнущий вином. - Швы разойдутся, раздавишь! Кван сполз, продолжая пьяненько улыбаться, и пытался погладить по лицу, но Данх вывернулся. - Подарю тебе новую одежду из шелка, золотые шпильки и паланкин... - Ну и запах. К ребенку в таком виде тоже лезть не вздумай, уронишь. - Принцу тоже достанется самое лучшее! Если ты будешь настаивать, то Саю можно взять домашним именем… С такой любовью приготовленного имени сделалось жалко еще в тот момент, когда Данх в первый раз увидел этого монстренка. - Я не настаиваю. Называй как пожелаешь. - Я люблю тебя. - Я тебя тоже. Иди к себе, ладно? И ведь послушался. С одной стороны — хорошо, с другой — черт его поймет, хорошо все или плохо. Между ног опять кровило, шов ощутимо ныл. Ребенок не вызвал никаких нежных ответных чувств и сам Данх от него с радостью сбежал. Возлюбленный шляется по дворцу поддатый, и по первому свисту тоже сбежал отсюда — соблюдать обычаи и приличия он помчался, как же! Ни у кого из людей у самого по себе от природы нет каких-то бытовых навыков или навыков для того, чтоб возиться с детьми. А уроки домоводства и весь этот обслуживающий труд — вовсе пережиток прошлого, и они не должны быть раздельными для девчонок и парней... Это утверждала Нора (если бабуле вздумывалось присесть ей на уши, нагрузив по эти самые уши домашней работой), а Норе рассказал об этом интернет. Интернет не мог знать такой малости, что в этом бедном на соцсети досредневековом времени девчонок с малых лет натаскивают на этот самый «обслуживающий труд». А Данх, на приличную отметку собиравший работающий дверной звонок или детскую деревянную «стрекозу», не так старательно вникал в тонкости обихаживания младенцев. Были рядом бабушки, была мама, и всех там дел — сунуть бутылочку Айзи или забрать из яслей Фей, или взять с собой в кино Нору. Даже памперсы менять не приходилось! Это все Данх успел прокрутить в голове с сотню раз, и к выводу прийти только к одному — такое прогрессивное явление, как совместное домоводство, прошло мимо школы в Береговом очень зря. И что мама и бабушки — тут толпа не меньше, это хорошо, потому что отвечать самому-одному за этого лягушонка страшно. А памперсов просто еще не изобрели. Дни немного закольцевались, следуя по одному и тому же сценарию. Данх вяло бродил по Кипарисовым Покоям и саду, без аппетита жевал полезную еду, а спал вроде много, но как-то мутно, потому что постоянно просыпался с ощущением страшной пропажи — ни Кван не оставался ночевать, ни лягушонок не пинал изнутри… Разок, в каком-то чуть не бреду, Данх буквально содрал с себя повязку на животе, почему-то ожидая увидеть жуткий шов или дыру до самых внутренностей, через которую выкрали его Шеу, — а не увидел ничего, кроме некрасиво наморщенной кожи. А ближе к вечеру все еще непременно лихорадило. Отличались дни только слухами, которые приносила Мейко. Наиболее заковыристый — что Данха распополамили, чтоб достать ребенка, потому что откуда он там вылезти-то мог, сам Кван лично мечом махнул — и порезал, а потом умершего успели поднять еще раз, но подняли кое-как, и потому-то Данх такой помятый и раскисший. Другой слух — что на самом деле кто-то из слуг видел, как из Данха вытащили черноволосую девочку, но старик только махнул рукавом, и на месте девочки очутился беловолосый мальчик, которого что-то почуявший Данх упорно не признавал своим. Зато одна из наложниц, говорят, в тот же день родила дочь. Так что наверняка подменили по велению императора, желавшего упрочить положение своего безродного фаворита, возведенного в ранг императрицы. Третий, тоже заковыристый, — что разгневанные боги велели Данху, нарушавшему все законы мироздания, умереть, и даже собирались лично, вон гроза-то какая страшная была, но старик, только притворявшийся лекарем, оказался на самом деле сильнейшим колдуном и по приказу императора выкупил жизнь Данха ценой семи лет благополучия страны… Остальные просто пересказывали, констатируя факты, мол, император после прошлого бесплодного брака и будто в самом деле проклятия (хотя кто верит в эти проклятия-то? - бесплодна была прежняя императрица, а наложниц просто держала подальше от императора, чтоб ни одна понести не смела и поближе к трону не подобралась), нынче до неприличия не чает души в собственных детях — не к нему ходят выражать почтение и кланяться, а сам он, смешно сказать, навещает своих детей чаще, чем Драконий Дворец, и кланяется им. Совсем разум потерял от радости. Если подумать, то что-то досочинили почти достоверно — вид Данх и в самом деле имел бледный и полудохлый. А чтоб идти общать лягушонка приходилось буквально собирать себя в кучу. Потому что непонятно вообще, как с ним обращаться. Как держать — понятно, как перепеленать — понятно и вообще есть няньки, а остальное? Почему все время начинает плакать? Почему такой маленький, если все говорят, что очень крупный? Маленькие дети все такие? Но братья и сестры точно так не кричали! Радовало немного, что некрасивое лицо лягушонка постепенно разгладилось, но на фотографиях он все равно выглядел очень так себе. Даже в стариной колыбельке среди шелковых подушек и в бесконечных этих вышитых рубашках, которые постоянно пачкал продуктами жизнедеятельности или тошнилкой. Когда док, наконец, одобрил состояние шва и аккуратно срезал остатки узелков (сделанных из собственных же волос Данха), то внезапно снова начал разговор про внутренний свет — наверняка унылость, царившая буквально в воздухе, ему не понравилась. Хванго даже не посылал свою подручную, а принес заранее книги — очередной бред сумасшедшего, на вкус Данха. А сам Данх все думал и не мог прекратить думать, как вчера во время «визита вежливости» в детскую видел Марка Клодия. Этот ученый философ был страшно занят тем, что корчил смешные рожи дочери благородной Кихиа, а какие рожи, если у нее еще толком и видеть-то не получается! Нет, корчил, и повторял, сюсюкая: - Юлия! - Юмин! - поправляла Кихиа, но смеялась. Качала первого принца, смеялась негромко. - Юмин! - Ю-ли-я… Данх тогда постоял-постоял — и свалил к себе, и было отчего-то погано чуть не до слез. Будто подсмотрел что-то чужое, чего никогда не увидит и не получит сам. А только лягушонка, который постоянно начинает орать. А только десяток кета с нарядами один богаче другого и которые на самом Данхе висят куда хуже и унылее, чем на вешалке. Украшения, которые Данх все равно не носит. Трезвого Квана, который приходит в гости с чаем, сладостями и с постной рожей и сидит, как кол проглотил, — лучше б пришел снова пьяным, а Данх бы тогда на него наорал, может, и отпустило бы. Док этого, конечно, знать не мог, но нюхом почуял, что чего-то здесь не так. Даже если для вида немного пошаманил со своим кольцом на шнурке. Говорил про важнейшие центры сосредоточения внутреннего света и что если в одном из них что-то неблагополучно — а там же вот только что недавно все напоминало открытую рану! — нельзя пускать это просто так, надо срочно приводить в порядок! И потому ласково в самой категоричной форме велел: - Ведь не стоит пытаться что-то сложное сразу! Не перетрудиться, но восстановить собственные тело и внутренний свет окончательно! Данх даже от нечего делать попытался следовать рекомендациям. Кривенько и по мере возможности - сесть правильно у него все равно не получилось бы, потому что в принципе не получалось пока нормально сидеть, и очистить мысли тоже не очень, а в ответ на высказанное перед внутренней стороной век рисовалась картинка себя с черной дырой в животе. Эту дыру полагалось заполнять светом. Или хотя бы покоем, потому что света Данх пока не находил, сколько ни старайся, - а тут, хотя бы, можно было уйти к озеру и там одному торчать на мостках, слушая только птиц и плеск воды. Наверно, так и было надо. Однажды Данх отрастил себе столько спокойствия, что когда взятый на руки лягушонок начал выть и повизгивать, то не впал в панику, а аккуратно вытянул эти самые руки — и в тот же миг с этого земноводного полилось не на одежду Данху и даже почти не на его собственную, а на прямо пол. - Это ты так громко каждый раз собираешься отлить? Это, кажется, первые слова, которые Данх адресовал своему принцу-лягушке. Лягушонок настолько обалдел, что даже замолк, а может, собственная сухая задница его так удивила. Придется снова форсировать технический прогресс. На этот раз не с водопроводом и канализацией и еще социально значимыми вещами, а с «изобретением» подгузников. Университетский клуб экологов мог бы Данхом справедливо гордиться: его поделка в конце концов получилась и многоразовая, и с биоразлагаемым наполнителем. Других наполнителей тут еще не изобрели. Что там писали на упаковках про состав? Целлюлоза? Договорились! Материал в первую очередь Данх пытался рассмотреть тот, что будет сильно впитывать и не отдавать назад, но таких нашлась только рисовая бумага, которая сама по себе была недешевым удовольствием. И просто рука бы не поднялась. Следующими шли отходы шерсти и из бумажных мастерских — правда, только те, что не отбеливали. И тратились бы слишком быстро. Потом, поняв, что на одних этих отходах далеко не уедешь и вспомнив книжки, как хитро поступали женщины из племен в северных лесах, велел набрать и постругать на мелкую, мягкую, как пух, стружку палок розового багульника. Снова подумал в сторону чего попроще и подоступнее — и к багульниковым стружкам добавилось еще и бамбуковых. Гораздо больше, чем собственно багульниковых. Принц-лягушонок не слишком-то оценил и, кажется, пытался вывернуться из упаковки. Благородная Кихиа поумилялась и своим собственным разумом выдала мысль, что а можно еще и в этот самый на-пол-нитель добавить несколько капель ароматического масла. Не чтоб запах замаскировать, а, скажем, для лучшего сна и общего умиротворения… - Если совсем немного, потому что может начаться аллергия. - Что начаться? - Пятнами покроется. Или задыхаться может начать. Не потому что ядовитые, а потому что именно он так реагирует. - Как чесотка от сладостей? - Точно. Но не только от сладостей, но и от чего угодно — от шерсти животных, от обычных красивых или даже съедобных растений, даже от лекарств! Пока возился с подгузником, Данх понял еще одну вещь и устроил почти что разнос дворцовым нянькам: - Его что, вообще не купают?! Няньки наперебой колотились лбом в пол и голосили, что заслуживают тысячу смертей и плохого перерождения, но как такое вообще можно? Первый принц же утонет! Или простудится насмерть! Нельзя такого маленького! Они так горестно и на всю округу продолжали оплакивать заранее, посланные в прачечную за мелкой лоханью или корытом почище (взрослая ванна все-таки такому мелкому поначалу не годилась. Микрофлора там всяческая, да и глубина…), что в Кипарисовые Покои потянулся народ. Те, кто не постарались спрятаться, разумеется, ведь когда что-то происходит — лучше держаться подальше и не попасть под горячую руку. Наложницы дружно вздумали выразить почтение вот прямо срочно и именно сейчас, любопытные лица слуг мелькали издали, стража сохраняла лица кирпичом, но со скошенными в сторону Кипарисовых Покоев глазами, так что выходило довольно глупо. И этих-то людей Данх только-только осенью толпою гонял мыть руки!.. И эти-то люди оставили потомкам кучу гравюр, изображающих общественные бани (правда, в первую очередь женские бани), где заботливые фигуристые мамаши купали и своих румяных крепких детишек. Правда, самые ранние эти гравюры датируются ранним же Объединением, но после той большой войны спасибо сохранились хоть какие-то... Лягушонок понял, что дело нечисто, и потому заранее разорался. Кажется, именно здесь народной любви к Данху сейчас резко поубавилось, и, кажется, все наперебой готовились спасать мелкого тролленыша от утопления. - Нельзя детей в воду целиком, пока сам ногами не сможет до воды дойти! И удачу можно смыть! - подбавила интриги Мейко, которую за язык вообще никто не тянул. - От чистоты никто еще не умирал! А вот от грязи — сколько угодно! Данх вдруг подхихикнул: - Я читал про одну королеву… в смысле императрицу, что мылась только при рождении и перед свадьбой. А вшей называла божьими жемчужинами. Подержи-ка этого... Как так получилось, Данх сам не понял. Придуманное им имя вроде как не подошло, но что там надумал в итоге Кван, которому было отдано на откуп? - Подержи-ка этого крикуна. Специально, чтоб не замерз и не обжегся — буду проверять воду. Не рукой, а именно локтем, там на внутренней стороне кожа тоньше и чувствительнее. И тут проверять, и в кувшине для ополаскивания проверять. А в следующий раз еще и за слабеньким отваром какой-нибудь травки послать заранее, а то ребенок скоро весь будет в этих пятнах, я б на его месте и не так орал. Народ безмолвствовал. Слушали. - Ванна… в смысле что лохань у нас деревянная, и лучше на всякий случай на дно положить мягкое. Потому что получить занозу в зад — неприятно. Голенький принц-лягушонок напоминал именно лягушонка еще сильнее, головастого, розового и лысого, и вопить принялся еще пронзительнее, но сразу замолк в воде. Не то боялся захлебнуться, не то в родной стихии оказался. И, даром что Данх очень аккуратно поддерживал под голову, вцепился еще и в чужую поданную руку, так и не отпускал на все время этой неумелой спонтанной помывки. - Крепкая у тебя хватка, Ань-Лиен! - засмеялся Кван. Просочился тишком, а Данх-то думал, что это все вдруг, кто расползлись, а кто потихоньку сползли на коленки: может, потому что Данх сам над этой лоханкой скрючился — чтоб виднее было?.. (Надо попросить плотника соорудить какой-нибудь пеленальный столик, что ли, а то от таких упражнений спина отвалится у всех нянек и самого Данха в придачу.) От помывки в тепленькой воде лягушонок весь слегка осоловел, и не сопротивлялся обратной запаковке — из мягкого хлопкового полотенца в подгузник и теплую рубашку, и посвежел настолько, что оказался гораздо приятнее на вид, чем был. И замолчал! Наконец-то он замолчал! Данх прошествовал почти с гордостью, чтоб лично передать чистенького лягушонка благородной Кихиа. Мейко пыталась поставить кувшин и чуть не поставила мимо. Кван долго выливал из рукавов своего вишневого с золотом одеяния воду, и вместе с водой на пол «вылился» листок с совершенно расплывшимися записями. - Наверняка там какая-то ерунда была. - Почему Лиен? Кван только посмотрел как на дурака: - А как иначе?! Ты лицо его видел? «Видел, не очень-то и понравилось». Кажется, правило, когда после слов «поступай, как знаешь» никто по собственному желанию не поступает, тут не работало. - В конце концов, это будет его домашнее имя, а если о первом имени - ученые астрологи как раз к походу в храм должны будут написать хороший список для выбора… а Саю можно оставить для второго или треть… Данх был воспитанный, умный и ученый, и потому-то сначала воровато оглянулся, сильно не греют ли уши все няньки, служанки и прочий народ, которого в гостеприимных Кипарисовых покоях толклось иногда даже слишком много. И отвечал с нежной улыбкой и приятным шепотом: - Чтоб тебе. Типун на язык с локву размером. К наложницам иди! За вторым, за третьим, за двадцатым! Мне хватило! Было невкусно, но я наелся! Правда, почти сразу Данх пожалел о сказанном, потому что выражение лица у Квана сделалось точно как у несчастного бездомного щенка. Мейко тоже была воспитанная, и она дождалась, пока схлынет весь этот народ и только потом прицепилась с явно мучившим ее все это время вопросом: - Бах Лиен! А та вшивая императрица… Как с ней император-то вообще ложился? Или не ложился вовсе?