Сказка о Белом Лотосе

Кван с тех пор ночует все еще в Кипарисовых Покоях, но уже отдельно. Слухи, разумеется, поползли по дворцу — дворцовые слуги слепыми не были, они вообще, подозревал Данх, всегда видели и знали больше хозяев, и выводы из этого делались однозначные. Мейко говорила, много кто из вельмож нынче радостно потирали потные ладошки: мол, как удачно сложилось-то, и то правильно, пусть императрица первого принца нянчит, а не в Драконьем Дворце ошивается с дурацкими своими идеями и неудобными вопросами. И хорошо, что пока что просто то ли поссорились, то ли просто император остыл, рассмотрев поближе уродливое после родов тело, глядишь, потом и совсем попросят императрицу с теплого места. И Данх, если честно, совершенно не знал, что на это ответить. Не просил ведь ничего такого, и жить бы себе спокойно в Кипарисовых Покоях где-то на отшибе, и пусть бы Ань-Лиен как-нибудь обошелся без титула первого принца — меньше внимания, а значит, меньше бы пытались втянуть в местные игры престолов… Кван тоже нужен был сам по себе, а не как бесплатное приложение к титулам и казне, вот если бы получилось вернуться домой, утащив его с собой! Ну, кроме Ань-Лиена, который при Данхе неотлучно, да и Мейко не стоило здесь оставлять, потому что наверняка на ней отыграются по полной, а следом бы наверняка хвостом потянулся Рюу. И Кихиа, и Марка Клодия, и их девчонку, потому что тоже огребут. Может, и док согласился бы уехать — у него, с его знаниями и навыками, как раз бы получилось лучше всех устроиться и в новом мире… Док бы наверняка протащил за собой и всю свою библиотеку, все инструменты и иглы, и свою не то подручную, не то дочь или внучку Кирин. И кому, если Кван уйдет, захочет служить старый генерал, ведь прямых императорских наследников — только тот, который еще только будет, наверно, у Юаки (и тоже жаль заранее, превратят их в марионеток и то в лучшем случае), зато гонора у всех старых семей — навалом, припомнят родство за прабабушек и прадедушек, и начнется в стране такое, что страну тоже жалко... И жалко будет приюта, конечно, «Тигренок» - где растут мальчики и где растут девочки и совсем маленькие - «Ань-Лиен», маленький лотос, и госпиталей жалко, и городских бани и водопровода. Даже если Данх уйдет один или почти один — никому не будет дела, все развалится и пойдет как раньше, в старые недобрые... А если вместе - как раз на стык Третьей эпохи и Объединения почти не сохранилось источников — была ли смута? Была ли смена династии? То есть, смены династии, вроде, не было, но кто именно остался бы у власти?.. И сколько пришлось пережить бедному народу? Вот только дорога назад так и не появлялась перед Данхом. Любые аномалии на то и аномалии, что явление разовое и нестабильное. И значит, надо было как-то плыть по течению дальше. - Я не знаю, что мне на это ответить, Ань-Мей. Мне не нужен был титул и я совершенно не подхожу на роль императрицы. Мейко даже запнулась на ровном месте: - Блаженный, как Белый Император! «Не подхожу!» - Мейко скорчила рожу. - И чтоб другой императрицей стала какая-нибудь гадина, которая отравит или убьет даже просто ради развлечения? Не сама - так прикажет! - Кажется, на это раз про Белого Императора не было комплиментом. - Не кажется. Прости эту недостойную, императрица. Мейко, конечно, быстренько сбавила обороты, но осталась при своем: - Бах Лиен — лучше всех. А если император хочет, чтоб у первого принца было много братьев и сестер, то пусть в самом деле идет к наложницам. Ему-то не пришлось мучиться, нося и рожая этого самого наследника, он лишь срывал цветы удовольствия, это-то я теперь уже прекрасно понимаю! Да и от детской рвоты он научился уворачиваться как птица от кошки... В ответ рука так сама и потянулась дернуть за модный завиток девчонкиной прически: - Вот и умница. Вот так и рассуждай на будущее. Особенно пока Рюу ошивается поблизости! Данх немного подсмеивался когда-то давно, мол, у детей частенько разница в год-полтора — потому что спустя положенные три месяца как раз и младенец становится поспокойнее (до времени отрастания зубов еще есть немного), и отец так успевает изголодаться, что если нет добрых соседок или денег на поход в бордель, то как раз только и ждет своего часа… У Квана же полный гарем самых красивых и знатных — и если надо, то пусть идёт. Нет, противно царапало и обидчиво ныло изнутри где-то под грудиной, но если ему надо, то Кван в своем праве… Поступать так с человеком вообще-то довольно непорядочно: держать, чтоб и был под рукой, и при этом не лез — ну, Данх немного и сам недоумевал, что ж больше-то надо и в каком именно виде. Даже пытался сам же, без напоминаний дока, чтоб спокойно упорядочить хаос в собственной голове, сесть и распустить свой внутренний свет, но так ничего дельного и не надумал. Да еще и озера так и сманивали, чтоб не очистить сознание, а пойти нырнуть с мостков и поплавать всласть. Ночью иногда шли дожди, но это иногда, теплая и чистая вода была абсолютно сказочная… Данх нырял, распугивая стайки мелких рыбок, открывал под водой глаза — чисто же, прозрачно так! - плыл среди косых солнечных лучей и щекотных водорослей, дотягивался до самого дна, а потом чтоб обратно, наверх, к лотосовым листьям и кружащим над ними бесчисленным птицам. - Ань-Мей, пойдешь купаться? Мейко, нянчившая Лиена, разумеется, только трясла головой: плавать она пока так и не научилась и озерной глубины, ясное дело, боялась. Но, подавая полотенце и помогая с волосами, и вздыхая, что, кажется, с концентрацией внутреннего света снова что-то пошло не так, умильно замечала: - Светится. Озеро будто светится и Бах Лиен Данх-Тэй тоже будто светится. Может, и вправду дворец на этих озерах был неспроста, и тут не просто сохранились фундаменты куда более древних построек. Ох, как же Данх по первости мечтал порыться в этих самых фундаментах! - не ради каких-то сокровищ, всяких там бесценных находок, ему бы каких-то старых черепков с незамысловатой вязью древнего даже в этом до-средневековом времени узора хватило бы вот как!.. Может, и в самом деле тут находилось некое «место силы», вроде магнитная аномалия, а может, просто аномалия, вроде тех, что - давно, боги, как же давно, в прошлой жизни - лазали искать ребята из университетского клуба по изучению древних культур… А Данх и не искал, а нашел свое собственное. И подпитывался. Хотя со стороны казалось, что он не медитирует и не просветляется, а фыркает-отплевывается, брызгается и хохоча снова прыгает с мостков на глубину. Впечатлившись над такой «медитацией» простодушный Марк Клодий как-то брякнул, что в сердце его безраздельно властвует госпожа Кирс, но, пожалуй, впервые жалеет, что никогда не обучался у скульптора — иначе непременно бы увековечил Афродитуса выходящим из воды… Только сказал, разумеется, гораздо пафоснее и почти стихами, как обычно — Данх в ответ посмеялся, потом скривив лицо и подцепив пальцами складку все еще плохой, будто в мелких шрамах, кожи на животе: - Спасибо, но обойдусь. Тогда ученый еще и поддел, что ой жаль, не художник, потому что непременно изобразил бы на бумаге или гравюру, не самого Афродитуса вблизи, так наблюдающего за ним из-за деревьев императора… - Ну-ну, не уверен, что такие гравюры пользовались бы спросом. А может, и пользовались бы, но лет так через сто, - потому что с эпохи Объединения в довольно хромом качестве, но в большом количестве дошли и до современных ученых разные вариации картинки «Подглядывающий юноша» - а подглядывал он за очень разным! Будто ушлые труженики гравюрных мастерских печатали шаблон, а потом пририсовывали что угодно по желанию заказчика. Сам «подглядывающий юноша» с того неудачного раза в самом деле не лез и очень старался держать себя в руках — ну и кого-то из наложниц навестил, что ли. Сколько ни убеждай себя, что все так и правильно, какой-то мутный осадочек все равно поднимался. Сесть бы сосредоточиться на внутреннем свете, а вон то снова сманивало озеро, а то Ань-Лиен принимался жаловаться, как его все бросили. И жить-то тяжело, и задница мокрая, и хочется непойми чего, но непременно прямо сейчас... Словом, с просветлением тут не слишком задалось. Разве что — возможно, благодаря этим медитативным передышкам и какой-то физической активности — невзрачный принц-лягушонок стал вызывать гораздо меньше глухого раздражения и, соответственно, меньше печали от того, что Данх совершенно не ощущал какой-то всепоглощающей любви. Беспокойство — да, сплошное «должен» - тоже да… Даже хорошеньким принца можно б было назвать только очень с натяжкой. Ну, упитанный стал, как и полагается в младенческом возрасте. И спасибо, что без корок на голове (ох Данх и задолбался, чтоб вывести эту мерзость) и без пятен и опрелостей по телу. Пожалуй, только руки привычнее перехватывали Ань-Лиена, чтоб переодеть или половчее примотать в хмонг, и в такт шагам иногда сама собой пелась дурацкая прилипчивая песенка про золотую стрекозу. И так и тянуло, чтоб жмякнуть раз-другой этого первого принца за круглую щечку, пока он, такой сосредоточенный, беззубо мусолит рубиновый алый пион. А потом это спокойствие взяло и всколыхнулось! - ну, только слепой-глухой или совсем глупый не считал бы, что раз император взял и охладел, то слово Данха все еще имеет для него прежний вес, а вероятнее — не к кому больше было. С такими просьбами вообще только к Данху и могли: старуха, служившая благородной Юаки растрепанной подбитой птицей вылетела под ноги, взывая к милосердию императрицы, потому что известно, что сердце императрицы из чистого золота… Данх в своих Кипарисовых Покоях и так немного держался особняком, а за последнее время, с этой не то опалой, не то еще чем-то, вовсе немного выпал из реальности. Потому что ох не все теперь шли сюда «оказать почтение», то есть что-то выпросить-выспросить или принести свежих сплетен, из дворца ли или из-за дворцовых стен. История была столь же простая, сколько же и способная стоить головы благородной Юаки и всей ее семье доставить неприятностей — таких, что головы полетят, где император бы что-то спустил — там постараются подсидеть конкуренты из Драконьего Дворца. А именно — девице не повезло, и с таким трудом добытого второго наследника она скинула на раннем сроке, но по наущению отца и братьев скрыла этот факт, и уже долгое время обманывала императора и двор, добросовестно полнея с помощью подушек. Лишнего внимания успешно удавалось избегать, заделавшись страшно суеверной, оно и было вроде как объяснимо, мол, боится яда или покушения, боится дурного глаза или черного колдовства, или просто гадостей со стороны императрицы боится, вот и старается в лишний раз не появляться на глаза. Благо, император все свое внимание сосредоточил на императрице, лишь время от времени присылая подарки и угощения, и ничего не заметил бы до тех самых пор, пока ему не сунули бы в руки второго наследника. Разумеется, не просто подобранного с улицы младенца, а в котором та же кровь Юаки. По достижении возраста, разумеется, он должен быть остаться сиротой без умершего «от сердечной слабости» отца, и стать не более чем марионеткой при старших родственниках, а там, глядишь, или потесниться прочь с трона, или так и позволить навластвоваться всласть материнской родне — и, разумеется, императрица и первый принц в ту пору должны были тоже давным-давно сгинуть. Оставалось только притащить во дворец и предъявить — благо, личная повитуха будет хранить секреты семьи, которой служит, сильнее своих собственных... Ну, и на этом-то этапе случилась проблема: одна из наложниц в доме Юаки вместо обещанного сына родила дочь, а от второй — глава семьи подстраховался, как мог, — ребенок родился хилым и маловесным. Когда, чтоб беспрепятственно пронести во дворец, его напоили сонным отваром, то младенец просто умер по дороге. В доме Юаки в срочном порядке отыскали кое-как подходящую замену, но никто и не предполагал, что узнавшая о такой гибели «второго наследника» родная мать, обезумев от горя, решит дойти до самого императора — нисколько не заботясь о том, что грозит за соучастие в обмане ей самой, но чтоб и за отнятого у нее и умершего сына ответила вся семья Юаки. Как Данх любил свое родное время и за что — что любой самый громкий скандал был про деньги и репутацию, и, как правило, не более того. Скандал же в благородном семействе здесь запросто выливался в перерезанные шеи, и это в лучшем случае, когда высший суд или свои же «позволяли умереть». И это было противно. Плохо, дико, уродливо — лучше, чем могло быть, но точно не так, как Данх мнил справедливость. И страшно — потому что за неверный шаг сам оказался бы смолот жерновами этой здешней справедливости. Даже если есть Кван. Особенно потому что Кван — император целой-настоящей страны. Никто и не предполагал, что какая-то по счету наложница, кто-то чуть ценнее простой прислуги и с мнением которой никто никогда не считался, вздумает подложить такую свинью всей семье Юаки. И никто не решился бы на то, чтоб как старуха (служившая этой змеючьей семье, но верой и правдой — только деве Лан-Лан, и искренне жалевшая так паршиво попавшую красавицу) - попытаться выпросить снисхождения к этой самой Лан-Лан у Данха. Прошлое участие Данха в здешних высокородных семейных дрязгах закончилось погано для всех участников, да и предмет спора, дурак сопливый, не оценил приложенных усилий и убил себя — но, разумеется, Данх при всем своем нежелании вмешиваться, радостно кинулся на знакомые грабли. И, разумеется, слова ему никто не дал, пришлось взять самому. Благо хоть дело происходило не в Драконьем Дворце — потому что благородные вельможи с радостью притопили бы всех причастных конкурентов за теплое место возле трона, и главного жалельщика тоже, за компанию. А так — ну, обезумевшая от горя молодая женщина, обвинявшая в заговоре собственную семью, ну глава этой семьи и отдельные ее представители, с вытаращенными глазами утверждавшие, что бедняжка и в самом деле просто тронулась рассудком, особенно когда услышала весть о том, что — о, счастье, о, радость! - благородная Ланьу подарила императору второго наследника. Крупного, словно двухнедельный, но благородная Лан-Лан всегда отличалась не только красотой, но и хорошим здоровьем, и других сыновей наверняка родит таких же крепких... Кван успел услышать обе обвиняющие стороны и начать дергаться перекосившимся лицом, готовясь принять правильное решение. В смысле что раздать местной досредневековой справедливости всем и сразу, и это понимали все, обвиняли в сумасшествии решившую так всех сдать девицу, но с самым бледным видом и не веря, что непременно все уйдут живыми и одним куском, — и никто не ждал, что вмешается Данх. Потому что какой идиот стал бы заступаться — именно что только идиот. Или на всю голову больной, вообразивший себя Белым Императором — во-первых, смеющим что-то указывать императору, а во-вторых бессмертным. Кван тоже не ожидал такого поворота, и, вытащив за дверь, раз шесть попросил его уйти к себе, не расстраивая и без того хрупкое свое душевное равновесие и не вносить своим вмешательством разлада в его дела. Данх в ответ принялся шепотом напирать на то, что неужели Кван так запросто — сколь бы жадной до власти эта семья не была — лишит свой трон одной из опор, ведь Юаки служили много и еще послужат, а в благодарность за снисхождение будут служит куда как вернее… - Ты, верно, судишь обо всех по себе, Бах Лиен! Получше чего выдумай, чем эта их верность, которая продлится до первой же возможности занять мое место в Драконьем Дворце! - Держи друзей близко, а врагов еще ближе. - Это просто красивая глупость. Он не говорил даже, а будто выплевывал слова перекошенным ртом: - Возвращайся к себе! - Я бы с радостью, но дорогу назад пока не могу найти. Пожалей хотя бы этих двух девушек, к их голосу прислушивались меньше, чем если б вдруг заговорила мебель, и не думаю, что хоть одна попала в гарем по своей воле… - Прекрати говорить ерунду. - Нет. И тогда Кван все-таки сорвался — но на Данха, сначала накричал, чтоб уходил, а потом и вовсе попытался вытолкать взашей, и только отчасти удержал лицо при сунувшейся было страже, велев просто сопроводить императрицу обратно в Кипарисовые Покои. Данх не стал делать сцену еще более безобразной — мог бы, как в дораме, наверно, остаться стоять на коленях перед дверями — но не стал. Потому что где красивая дорама, а где мы. Оглянулся-остановился, скорее уж готовый плюнуть на порог за спиной. - Императрица… - Иду уже, иду. Потер ладонями горящее лицо, пнул мелкий гравий на дорожке. Во рту было горько и солоно, на душе — мерзко. - Иду уже. И ты — пошел ты.