Сказка о Белом Лотосе

Кипарисовые Покои, столько времени бывшие тихой гаванью и прямо таки семейным гнездышком, показались теперь позолоченной клеткой. Тишина внутри и из внешнего мира тоже ничего не доходит, или доходит, но очень мало чего… Как же было б проще-мелочней в родном времени, что любой скандал — это больше всего про деньги и желтую прессу, а не так, чтоб походя взять и уничтожить — вот так, физически, и наверняка достаточно гадким образом. Именно здесь Данха начало трясти в полную силу, и как потащил с пальцев тяжелые кольца, то все так и прыгало в руках и перед глазами. Шпильки из волос не вынимались, а выдергивались, и когда одна зацепилась, то Данх, дернул-дернул, и — раз! - недолго думая, резанул по волосам мелким ножиком для фруктов. Мейко, успевшая на всякий случай пустить слезу, при виде такого ахнула и заревела уже в голос. - Замолкни! И покидать бы в вытащенный из ящика городской рюкзак свои вещи и свалить в туман, только вот не доедешь до родителей на первом же междугородном автобусе, потому что и автобусы не ходят, и вещей-то своих, своих вещей только в чем пришел, джинсы с водолазкой, желтая куртка и окончательно рваные «конверсы», мелочь в кармане и телефон. (А если подумать, то джинсы и телефон тоже дарёные!) И Лиен, ребенок-лягушонок, который будто зверюшка чуял и принимался вопить каждый раз, когда Данх оказывался в гадостном настроении. Не то поддержать хотел, не то пытался переключить внимание, но приходилось изо всех сил тормозить себя, чтоб нечаянно не сорваться заодно и на него. Боги, как же не вовремя. Как не вовремя случился с ними этот лягушонок. Свалить бы налегке и будь что будет, а вот налегке и не свалишь теперь. Как не вовремя всё, и как же все достало! В соседней комнате что-то загремело и сорвалось — наверняка кто-то из подслушивающих служанок опрокинул, потому что еще и дверью потом хлопнуло — чтоб не поймали, и даже тут сквозняком тоже туда-сюда дверь стукнулась. Как. Же. Все. Достало! На последнем, высказанном вслух, Ань-Лиен раскричался — будто поддакнул. Данх собрался прикрикнуть, ну, вынеси куда-то его, что стоишь и ноешь, забери ты его — и замолчал. - Прости, мой хороший! Ребенок ворочался сердитой гусеницей и скрипел, но на руках и его визгливое буйство сразу сошло на нет, и Данха следом малость погасило. Что там, сосредотачиваемся на внутреннем свете и дышим? Вот Данх и сосредотачивался и дышал, хотя со стороны казалось, что он сидит на полу, немного раскачиваясь с мелким Ань-Лиеном из стороны в сторону. Что дышит его теплым молочным запахом, прижимает к себе, бережно, но крепко, чтоб не уронить, и сердце начинает биться ровнее — а злость и отчаянье постепенно вроде бы утихают. А на их месте — ну, непонятно пока что. Просто грустная такая усталость, а во что она превратится следом — ну, все-таки не в истерику. Для истерик у нас есть «золотой» Кван. Данх осторожно поднялся, вытягивая длинные затекшие ноги, и передал задремавшего ребенка Мейко: - Пригляди за ним пока. Я ненадолго. - Бах Лиен Данх-тэй… - Мне просто нужно немного побыть одному, Ань-Мей. Не хотел накричать на тебя, я сожалею. И в одиночку пошел к озерам на мостки — через все комнаты, где шушукающиеся служанки охали, пока одна из них рассказывала, мол, шаровая молния, да такая большая, да как влетела прямиком в Кипарисовые Покои, да как разорвалась, грохот страшный, хорошо, что пожар не начался!.. Потом замолкли в испуганном поклоне, и потом-то зашептались очень не сразу. Тут и вправду немного пахло вроде палёным, а снаружи давило духотой и скопившимся статическим электричеством, и на горизонте кружились черные облачка. Вот вам и объяснение грохоту и хлопавшим дверям — в самом деле, хорошо, что пожара не случилось, и надо будет в срочном порядке оборудовать дворцовый комплекс громоотводами… Данх невесело засмеялся: только вроде собирался уходить отсюда гордо и в чем был, и вот уже размышляет, что надо бы перестроить и переделать для пущего удобства. А потом ушел на мостки и просидел там в самом деле один — хорошо, что его послушали и никто не увязался следом — почти до тех самых пор, как собралась уже не сухая, а полноценная гроза. Когда уже и с зонтом, и с плащом за ним явились — может, и дальше тут бы остался. Это не как в дорамах, чтоб на коленях у дверей чужого дома и под хлопьями искусственного снега, это настоящее и ничего, наверно, красивого. И оставалось только подняться и махнуть рукой обеспокоенным девчонкам: - Иду уже, иду, сами-то под крышу давайте… И вернуться, уже надумав себе, что чего-то с этим делать все равно придется. Искать потихоньку дорогу домой, наверно. Или просто уехать — интересно, в качестве развода тут только яд и кинжал полагаются или все же можно попробовать договориться? Летом ночи короткие, но нынешняя из-за грозы и рано заволокших туч явно была длиннее прочих: Данх поднимался поменять Ань-Лиену подгузник - было все в сумерках, хотя греметь уже давно не гремело. Так, серо, мокро и все еще немного капает, туман с озер и по дорожке наискосок прыгает довольная жаба. Не так красиво, как в дорамах, но очень под настроение. - Мы уедем, - бросил в пространство Данх. Посмотрел-посмотрел в туман, но не увидел ни сияющих крыш Драконьего Дворца, ни города где-то далеко, ну и не приглядывался слишком-то. Просто озвучил. Наверно, этим самым отпустив в мир свою мысль, и потому-то почти не удивился, когда утром Кван явился как ни в чем не бывало, и вместо приветствия решительно заявил: - Тебе нужно будет уехать... И только потом вытаращил глаза на свежую стрижку (вчера перед сном совсем немного подровнял оболваненное, чтоб не было совсем уж клоками, отмахнувшись от загоревавшей Мейко: «А так было бы еще уродливее!») и босую без тонны фамильных императорских украшений голову Данха: - Это что за дрянь?! Почему он как беглый преступник? Мейко знала, когда без соблюдения субординации никак, и поэтому старательно упала лицом в пол с тоскливым голосом: - Императрица лично, своими руками! Кван тяжко вздохнул — в самом деле, «будто вся тяжесть мира» обрушилась на него. - Тебе нужно будет уехать. Когда немного все отрастет. Не хочу, чтоб пошли разговоры. Конечно же, разговоры пошли. И на этот раз еще какие, куда всем прежним! После такого Кипарисовые Покои любой мало-мальски здравомыслящий придворный старался бы обойти десятой дорогой, собственно, и обходили, и будто камни после отлива остались Мейко и Кихиа, и Марк Клодий. Еще — остался таскавшийся хвостиком Рюу и те несколько танцовщиц и музыкантов, которые являлись в гости чуть ли не украдкой, но наперебой смеялись, что им, безродным, мало что светило и мало что терять: они приносили простецких сладостей вроде орехов в карамели или вяленых фруктов, наперебой рассказывали забавные истории и вообще всячески старались развлечь. Док тоже заглядывал, но реже — вроде как не было особого повода. Он хвалил ухоженность чистенького и упитанного Ань-Лиена, мол, образцовый какой принц-то, приносил с собой вкусные чаи, присланные кем-то из друзей и родственников, и выражал свое сдержанное восхищение дворцовой выпечкой, говорил о погоде и о книгах, но задушевных бесед не вел — и на том спасибо. И то понятно, место придворного лекаря, которого старик добился усердными трудами, не стоило никаких рисков. Наверняка у Хванго была еще и семья, хоть та же Кирин, и благополучием рисковать не следовало. А начал бы говорить с Данхом — глядишь, поссорились бы и тут; а место здесь и так как зачумленное. Для остальных-то Кипарисовые Покои будто исчезли с лица земли, даже слуги старались не задерживаться здесь дольше необходимого и шныряли серыми тенями где-то на краю зрения. Видно, чтоб Данх нечаянно с ними не заговорил. А то что ж иначе! Ведь, говорят, только остатки уважения к матери первого принца — и потому что первый принц пока что слишком нуждается в матери! - могли немного сдержать тяжелый нрав императора. Однако нынче жизнь в Кипарисовых Покоях больше напоминала заточение, да и все видели, что волосы императрицы острижены. Значит, что бы за проступок ни совершила императрица, он точно был достаточно бесчестным. А может, еще и сладкие речи семейства Рюаки и самой благородной красавицы Рюаки, матери второго принца — а что ее ребенок будет назван вторым принцем, никто не сомневался! - эти речи немного поколебали и так полуостывшую любовь императора… Ну, и не очень-то хотелось. Все равно уезжать. Кван с самого начала, немного выдохнув подступающую истерику, предложил: - Хочешь попросить о чем-то? Данх честно и ответил: - Пожалей тех двух девушек, ни одна из них не хотела быть во все это впутанной. И не трогай никого из моих друзей. - Думаешь, у тебя еще остались друзья? - взбеленился этот по второму разу. - И не трогай приютов и госпиталей. - Так. Что еще? - Баню и канализацию. Их тоже нельзя забрасывать. - Договорились. Это все? - Кван вовсю подергивал ртом. - Пусть тебе заварят чая с цветами коричного дерева. Он хорошо успокаивает. - А ты — не корчи из себя святого! Белый Император выискался! Если б за Кваном не открывали-закрывали двери дворцовые слуги, то он бы наверняка грохнул дверью так, чтоб ее едва ли не сорвало с желоба. И, говорят, в то вечер в Драконьем Дворце много кому из министров он устроил разнос, как в старые недобрые, только тем страшнее, что не был пьян и не пах дурманом. Мейко горестно сопела и вздыхала, и охала, что не смеет указывать императрице, но, кажется, император ждал другого приема и каких-то других слов. - Ждал — пусть так и сказал бы! Я не чудотворец, чтоб мысли читать. Это происшествие выбило Данха из налаженной было колеи. В лишний раз ткнуло лицом, как же непрочно может быть все. Даже здесь и особенно здесь. Данх на какое-то время вообще немного выпал из окружающего, бродя как зомби или просто просиживая в каком-то ступоре, ел, если приносили еду, почти не чувствуя вкуса, и спал, не чувствуя себя по-настоящему усталым, и просыпался, не чувствуя себя действительно выспавшимся. Ань-Лиена буквально пихали ему в руки, чтоб немного укачал и успокоил — у принца текли слюни и начинали резаться первые зубы. Собственно, Ань-Лиен немного его и расшевеливал, не давая свалиться в эмоциональную болотину, пока какое-то время Данх жил в Кипарисовых Покоях, не получая никаких вестей из большого мира и не слишком-то желая что-то слышать, потому что когда и что хорошее тут приходило. Ань-Лиен ныл, капризничал и мусолил пионовый амулет, Ань-Лиен почти что жил на руках и очень переживал, когда брал кто-то другой, он отказывался получать еду кроме как из бутылочки и из рук Данха… Данху приходилось подниматься, бродить и возиться с бутылочками, поправляя узел хмонга на затекшем плече, и петь про золотую стрекозу или закончившийся рис. Кван никого не велел убить — это хорошо. Вообще что могло стать скандалом будто и в самом деле замяли — и это хорошо. Когда иная жизнь здесь дешевле чашки риса, ох и начинаешь ценить каждый собственный вздох. Каждую ночь сна в тепле и под крышей; когда будто на прощание проводя рукой по повторяющемуся резному орнаменту, которым в Кипарисовых Покоях украшена была мебель, по пустому шелку подушки рядом — тут некстати начинало колоть не то в сердце, не то где-то, где должен быть один из источников внутреннего света… Ань-Лиен, спавший рядом в своем расшитом защитными знаками детском одеяле, начинал что-то чуять и хныкал во сне. - Мы скоро уедем. Я даже не знаю, куда. Сбежать бы помедитировать на озера, но в этом году рановато начался сезон летних дождей, и были они холодными отчего-то, будто осенние. Даже радовавшиеся погоде жабы вроде немного притихли, и вода, может, и не разошлась в полноценный разлив, но поднялась точно, и сделалась мутной. Сидеть на мостках долго не просидишь, и в беседке-то было на редкость промозгло. А чтоб прогнать сырость, в помещении даже пришлось топить — это летом-то! До самого отъезда Кван так старательно избегает показываться на глаза, что это почти смешно, потому что почти как в костюмной дораме. Чтоб разлученные влюбленные (разумеется, разлученные исключительно по вине амбициозных родственников и их далеко идущих планов! А не как в той, где успеть и закрутить любовь, и пожить вместе, и кого-то там родить, а потом в хлам разосраться и расползлись бы, да только кредит за дом и две машины держит рядом крепче цепи…) - чтоб разлученные возлюбленные, сталкиваясь, торопливо смотрели в землю, лишь бы не коснуться ни взглядом, ни рукавами… И Кихиа иногда осторожно указывала, мол, ты не торопись возвращаться, там пока пришли пообщаться с первым принцем. - Ну-ну, ну-ну, - кивал Данх на такое. - Пусть пообщается. Хотя внутри каждый раз нехорошо так екало: а ну Кван вздумает забрать у него Ань-Лиена и оставить себе! Кроме зубов принц-лягушонок как раз надумал отрастить заодно и хоть какие-то волосы, там более, теперь они не так активно истирались о подушку, ведь он не валялся больше все время на спине, а бойко переворачивался. И даже пытался ползти, и разок даже сполз с кровати на пол, изрядно приложившись, перепугав всех если не самим фактом падения, то последовавшим страшным ревом, и заработав первый в жизни синяк... А с отросшими волосами — не белыми и тонкими до прозрачности, а то ли сивыми, как у Данха, то ли чуть потемнее, - с отросшими волосами Ань-Лиен до безобразия стал напоминать Квана. Одно лицо — круглое, с капризным румяным ртом, круглыми карими глазами и сердитыми бровками. Иногда, если этот принц начинал отчаянно рыдать над чем-то, Данх с опаской приглядывался, не обнаружится ли признаков того же нервного тика, который в моменты гнева уродовал лицо старшего — но нет. Вроде нет. К тому же, Ань-Лиена было гораздо проще успокоить, если не укачивая, то хоть просто прижать к себе, правильно дыша и распуская внутренний свет. - Я бы нарисовал, если б только умел! - снова вспомнил свое присловье Марк Клодий. - Светишься ты, Афродитус. Кван вроде не давал именно что обещаний, но свое недо-данное слово все-таки держал и явное охлаждение не отразилось на жизни ученого. Марк Клодий привык одеваться по местной манере и собирать шпильками волосы, так что выглядел теперь исключительно приличным человеком, да и речь ему давалась все лучше, правда, с привычными стихами тут было пока трудновато, зато бумага с кистью и тушечница стали ему таким же привычными, как стилус и пергамент — хотя, именно модифицированный стилус — то же самое стальное перышко с деревянной рукояткой, которым писали в школах прабабушки и прадедушки Данха - куда лучше годился для нового алфавита. Данх еще подсказал, как было бы можно сделать вместо этой рукоятки резервуар для чернил, превратив перо или кисть в полноценную перьевую ручку — но этим Марк Клодий обещал заняться на досуге. Который, этот досуг, и так был полон еще и переводами научных трудов — что-то переводилось на латынь, что-то с латыни и с греческого… Потом в учебнике истории напишут, помнил Данх, мол, много лет собирали бесценную библиотеку знаний — а тут они, будто у ручья на истоке большой реки, один ученый, одна умная и явно недооцененная женщина, несколько учеников, готовых осваивать и чужой язык, и новый алфавит, и немного — Данх. Который однажды позвал похожего на бродягу ученого-философа во дворец. А теперь этот самый ученый занимался по личному заказу императора расчетами для реконструкции большой плотины в верхнем течении Беловодной — вроде бы, той самой плотины, за адекватное состояние которой так собачились министры, мол, и денег нет, и сто лет стояла и сто еще простоит… А в целом — время тянулось и непонятно, сколько там этого времени Кван пытался тянуть и зачем, так что когда явился, то сразу понятно: вот оно. Пора. Кван пожаловал в Кипарисовые Покои с самым своим императорским видом и самым своим императорским голосом: - Жалую тебе, Бах Лиен, доходное поместье на юге. Можешь отправляться туда, как только пожелаешь. Ясное дело, что Данх, которому так ловко указали на дверь, не пожелал засиживаться на дворцовом довольствии дольше необходимого. Особенно пока никто не передумал. А то как-то совсем неравноценный выбор вышел бы, если обменять на украшенные гербовыми печатями бумаги дарственной того же Ань-Лиена… Тут, собственно, и выбора-то никакого не было, сказали «убирайся», так убраться бы, пока цел. Очень был большой соблазн, раз сказали, что можешь отправляться туда, так, значит, можешь и в другое место, вот бы из принципа отправиться мимо того «подарка»! Только выбор невелик: денег своих у Данха как-то не очень и водилось, в работники он годился, конечно, но возьмут ли его куда-нибудь, опасаясь императорского гнева? Разве что в пионовый храм податься, а если и там турнут (навряд ли, но вдруг?), то только в уличные попрошайки. - Тысячу лет жизни императору, - церемонно поклонился Данх, и протянутые свитки — рука в тяжелых перстнях, показалось ему, немного дрожала (успел напиться или так себя накрутил?) - принял не дрогнув. В конце концов, лежит эта дарственная в рукаве и есть не просит, так пусть будет хоть каким-то наследством Ань-Лиена. Бесплатного образования и социальных магазинов с дешевыми одеждой и продуктами тут пока не предусмотрено. Данх собирался уходить налегке, но какое там! Мейко и не думала покидать его! Говорила, что приказ служить императрице никто не отменял, потом, правда, оговорилась, что останется в этом гадючнике — ей припомнят вообще всё и просто синяками и выдранными волосами не обойдется, вообще живая не останется. А следом за Мейко потащился Рюу; этот глупый приблудный щенок только хлопал на нее с почтительного расстояния влюбленными глазками, а как Данх пытался образумить, что ох не дело ты делаешь, то притворялся в упор не понимающим чужую речь. Приказали быть рядом и служить — буду служить! В конце концов, если этой парочке голубков хотелось упорхнуть из клетки, то пусть. Данх присмотрит за ними в первое время, буквально несколько лет, чтоб не натворили дел, а там, может, и выпросить для них свободу получится. Если к тому времени живы будут. А Мейко, кажется, решила вывезти на юг все Кипарисовые Покои подчистую, даже мебель, перины и подушки с одеялами, сколько Данх ни пытался ее тормозить. - Понадобится обязательно! Ехать слишком далеко и вдруг - к голым стенам? И примеривалась сложить в сундук старинную гравюру с ласточками на цветущей ветке. Наверно, чтоб эти голые стены занавесить. Энтузиазм ее удалось поумерить только слегка и с трудом, зато до отъезда ночевать в перевернутых вверх дном комнатах было тяжко. Если б не Ань-Лиен, благодаря которому Данх хватался за каждую минуту сна, то точно б бродил тут потерянным духом, и теперь-то ощущалась брошенность. Как в этот неуют и почти разруху занесло Лан-Лан — да черт ее поймет. Тут бы впору уже ветру гонять по полу бумажки и ветки, а не суетиться служанкам: - Вторая госпожа идет, вторая госпожа идет! Благородная Юаки, сколько Данх ее помнил, сделалась еще красивее, оделась еще роскошнее, гибкая и стройная, как молодое дерево, белая и румяная, как цветы красной сливы среди снегов, и уже сейчас властная, как настоящая императрица. Данх бы вежливо попросил служанок выйти, а эта только шелковым рукавом махнула, так и за секунду все будто вымерло. - Желаете чаю? - спросил Данх просто чтоб не молчать, пока эта мялась и делала правильное лицо. - Благодарю, не стоит. Лан-Лан успела уже и оглядеться по сторонам, и чуть дольше вежливого любопытства задержаться взглядом на Ань-Лиене, который из-за очередного зуба беспрерывно висел на руках и ныл. - Зачем вы это сделали? - Что именно из сделанного — это «зачем»? - Почему? Почему затеяли спор с императором и вступились? - Ну, меня очень просили. - Эта Кана просто из ума на старости лет выжила, постоянно чушь несла. Но если бы вы поверили ей, что все сказанное — правда? Почему? Почему вместо велеть убить — стал защищать? - Потому что. Воспитан я так, вот почему. - Верно, императрицу Бах Лиен воспитывали в каком-то особо святом монастыре. - Да нет, обычные люди. Лан-Лан вздохнула над пропавшим зря комплиментом, решаясь на что-то, а потом вынула из рукава увесисто брякнувший мешочек. - Вторая госпожа просит императрицу Бах Лиен принять скромный подарок к ее оздоровительной поездке… Эк и назвала эта самая Лан-Лан ссылку! - Это было лишнее. - Прошу не отказываться, это не императорское, это из личного моего! Прошу разрешения покинуть. Как раз Ань-Лиену вздумалось заплакать, и Данх отвлекся, а эта благополучно упылила юбками к дверям. - Хорошего дня, - буркнул Данх, принимаясь бродить, раскачиваясь. - Посмотри во все глаза золотая стрекоза… ух, все плечо мне отвисел... кружится-летает, крыльями махает, раз-два-три, посмотри… Хватит уже, лягушонок, не нуди… - Императрица Бах Лиен! - Что? Лан-Лан, благовоспитанно опустив глаза, застыла у дверей, наверно, раздумав и решив таки вернуться за «подарком». - Императрица… как это — растить не принца, а любимого сына? Данх не нашелся, что ответить. А дама Ланьу, верно, не слишком надеялась на ответ. Других визитеров он тоже не ждал, но что-то вот зачастили. Док заявился не один, а в компании генерала: - Это изгнание уже наделало много шума! Вся эта поездка и приготовления к ней. И под такой шум мы постарались придумать, как бы императрице и первому принцу дожить до возвращения во дворец в целости и сохранности! Данх только рот открыл, что там эти старики-разбойники удумали, а доктор уже выгрузил из рукава — нет, не еще денег, а внушительный свиток. Там оказались запечатанное письмо и нарисованная на плотном шелке карта. - У моего хорошего друга есть дом, которым он уже много лет не пользуется, и немного земли, которую у него арендуют в обмен на кое-какую плату… Смотрительница жаловалась недавно, что уже слаба здоровьем и глазами, чтоб зорко доглядеть за всем, и ей просто необходим помощник. - Это не к югу, это на северо-запад. Дальний берег Беловодной повыше по течению. Если будут как следует выслеживать, то и выследят, может быть, но навряд ли кто-то вместо тщательно охраняемого каравана двинется вслед за одинокой повозкой. А кто-то, лучшие из «Тигров», потихоньку будут следовать за вами, разумеется. Это они, конечно, ловко придумали, Данх даже не ждал. Сильнее всего не ждал, что кто-то вообще заговорит про перспективу возвращения, но чтоб в целости и сохранности было очень неплохой мыслью. А дарственная от императора — есть не просит и никуда не убежит. Данху сказали, можешь отправляться туда, как пожелаешь? - Данх обязательно пожелает, но через несколько лет. Может быть. Данх хотел уезжать налегке? - так и выйдет, потому что мебель и перины с одеялами, посуда и тонна дорогих одежд в сундуках поедут отдельно в другую сторону. Данх хотел бы уехать с легким сердцем? - и… и с этим вышла кое-какая заминка. - Что ж сегодня за день-то гостевой?! - чужое присутствие за дверью и тишина, и ни дверь открыть, ни постучаться, так что подошел, дернул сам — и нос к носу столкнулся с Кваном. И чего принесла его нелегкая? Данх на всякий случай даже встал так, чтоб немного загородить свободным плечом сидящего в хмонге принца: ну как заберет? Как назло, Ань-Лиен обрадовался гостю и потянулся к нему с счастливым бульканьем, а когда не смог дотянуться, то заревел. - Впустишь, нет? Впускать не очень-то хотелось, а хотелось хлопнуть эту заразу в короне по протянутым конечностям и спросить, руки-то вообще мыл, прежде чем их к ребенку тянуть? - Это твой дом. Кван с сомнением осмотрел поредевшую обстановку. Посмотрел на Данха — укороченные волосы с одного края дыбом и вид кислее кислого, и ребенок выкручивается и скандалит… - Мокрый, наверно. Ты переодень. Советчик хренов. А пока Данх укачивал Ань-Лиена, то взял и молча полез лапать, притиснувшись со спины. Данх так же молча вывернулся. Что-то там Мейко говорила про ждет других слов?.. Ждал-ждал, только стоял над душой, и так и не поговорили, и теперь на этой самой душе было не очень. Мутно было, жалко всех подряд и себя особенно. А вздумай Кван вернуться ночью и залезть в кровать, не факт, что Данх не решил, мол, хрен с тобой, оставайся, или, хочешь, я останусь. А поутру, конечно, стало не до того. Повозки, тяжело груженые богатой поклажей, покидали дворец, в том числе и окруженная двойной охраной и украшенная разноцветными драконами. И в том числе - одна неприметная из многих прочих, запряженная крепкой буланой лошадью, что в толпе свернет на краю города в одну из улочек. Молоденький слуга, правивший этой самой повозкой, обернется и уточнит: - Выезжать северные ворота, господина? - Смотри на дорогу! Уже чуть человека не задавил! - вместо ответа рассердился пассажир. Следом в повозке заплакал ребенок, и снова послышалось недовольное, мол, а ты, дорогая сестрица, раз не помогаешь, так хоть не мешайся. А за северными воротами - там была уже настоящая дорога.