Сказка о Белом Лотосе

Со смотрительницей усадьбы они познакомились в тот же вечер — если это можно называть знакомством. Сначала долго за воротами была тишина, будто все обитатели легли спать, не дождавшись ночи. Потом из боковой калитки высунулась кутающаяся в рваный плащ служанка, и пока Данх говорил про то, что, мол, прислали помощником — развернулась, не дослушав, и ушла куда-то обратно, бросив незапертое. - У, корова. Во дворце бы выпороли даже просто за такое выражение лица, - сварливо заметила замерзшая Мейко. - Вас самих, бродяг, не больно-то во дворец пустили бы! - проскрипели открываемые изнутри ворота. За воротами, собственно, обнаружилась та же служанка в компании служанки постарше и постарее и, похоже, гораздо более сварливой. Или — ну, одета была пожилая куда лучше и даже сверкала каким-то украшением в волосах — это и была та самая управительница… - Госпожа Жу, мы не бродяги! - раскланялся Данх. - Мы — вот! Он нечаянно подал изумленно поднявшей подкрашенные брови мадам свиток с картой вместо письма, извинился, вытащил из свертка письмо и забрал карту. - Вот даже как… Госпожа Жу поморщилась, покосившись поверх дорогой бумаги на всю эту компанию, отдельно скривившись на нытье Ань-Лиена. - Вот даже как. Ну, проходите, что ли. Много вас. Вон, слева отдельный домик для прислуги стоит пустым, там и сможете жить. В больших комнатах без разрешения бывать запрещено. В мою пристройку без разрешения заходить запрещено. Брать хозяйские вещи без разрешения запрещено. Шуметь по вечерам не запрещено, но уважайте мою старость! Сказала — как отрезала. Данх снова раскланялся, и Мейко пихнул локтем, та хоть и изобразила вежливость, но личико наморщила не хуже старухиного. Еще бы, то дворец — а то постоялые дворы, и в конце пути — дом для прислуги. Давно уже необитаемый и непонятно, насколько пригодный для жилья вовсе. А Данх, не очень-то прислушавшийся к местным, но чуть принюхавшийся повнимательнее к шлейфу легкого винного аромата от старой смотрительницы и присмотревшись к опухшему личику служанки, подумал, что, кажется, догадывается, не столько помощником тут будет, сколько в первую очередь приглядывать за двумя пьющими тетками. Которых и выгнать у хозяина рука не поднимается, и как бы не натворили бед по пьяному делу. - Все будем завтра, Ань-Мей. Все завтра. - Подумаю об этом завтра, да? - А ты быстро учишься. И новое утро, в новых старых стенах, Данх по привычке сначала вздохнул — снова гостиница, и потом уже — нет, дорога закончилась. Дождь шумит и где-то капает сквозь крышу, и всюду пыль, и плесень, и общий неуют брошенного жилья, в котором теперь оставаться на невнятное время. Те вещи, что успели и выгрузили вчера, свалены посреди комнаты неряшливой горой, из которой вытащены только бутылочки, сумка с подгузниками и теплые плащи, чтоб и побольше подстелить, и укрыться. Пользоваться общей кроватью без них Данх не решился. Госпожа Жу даже не пыталась «строить» новоприбывших, достаточно того, что в большой дом им была дорога заказана, но на то, что Данх спрашивает разрешения на тряпки и ведра, смотрела как на само собой разумеющееся, и уточнила только некоторое время спустя, когда зашла полюбоваться на суету в домике для слуг. Как бойко Данх и тот же Рюу тащат прочь испорченные временем и сыростью циновки, собирают паутину и мусор, пока Мейко таскает на себе Ань-Лиена: - Ох, сиятельная им… господин старший братец, мое сердце кровь обливается, не следовало брать на себя всю эту грязную работу! Вон служанка ходит ворон считает, пусть бы она… Поутру, гуляя до маленького покосившегося сарайчика на краю двора, Данх видел, как эта самая считающая ворон служанка сурово мается похмельем, и махнул рукой: - И ждать ее до старости. От домашней работы еще никто не умер. А вот от грязи бывало разное. Сам большой дом в отсутствие хозяев как-то еще берегли, лошади и козе нашлись место и корм в сарае, а вот Данху предстояло обустраивать много что: и крышу, и навес у входа, и сомнительного качества удобства, и печь (пользоваться открытой жаровней не очень-то хотелось, тут ведь в сплошь деревянном доме совсем недалеко до беды), только гораздо быстрее, чем во дворце, чтоб до окончательного наступления холодов, и денег тоже было ограничено. Данх заглядывал в свой кошелек, пересчитывал мелкие серебрушки (которые в бытность во дворце предназначались бы чуть ли не для раздачи милостыни), старательно отодвигал на край единственный золотой, еще старательнее не заглядывал в кошелек благородной Юаки, потому что не дошли еще до такой нужды, чтоб начать тратить еще и оттуда. Управительница, кажется, из всей мимики умела только брезгливо морщиться, а из интонаций знала только недовольно-прохладную — будто это не из дворца к ней явились (впрочем, какой дворец, знать мы не знаем, и в глаза не видели никакого дворца), а у нее тут императорские покои, в которых приходится теперь терпеть всякий сброд. Зато, пусть и с самым кислым видом, разрешила в сарае брать для мелкого ремонта что вздумается (про обязательно класть хозяйское добро на место она не уточняла, но смотрела очень выразительно) — и отличной находкой стала телега, чтоб не разбирать верх от пассажирского возка и чтоб на лошади привезти камней с ближних холмов и глины с берега. Река поднялась еще сильнее с прошлого раза, и лазать за глиной пришлось очень осторожно, чтоб не свалиться в воду вместе с корзиной. Данх сам лазил, а Рюу не пустил, велев парнишке караулить телегу. Еще на обратной дороге очень удачно нашелся целыми зарослями старый сосновник в низинке — сорняк и землю портит, но намешать его в глину, прочнее стальных прутьев держаться будет! Хотя и пришлось отдать таки серебрушку кузнецу — чтоб по рисункам Данха сделал нужные детали для печи. Боги, благословите отца и затеянный им большой ремонт, в котором Данх когда-то принимал посильное участие! И ремонт в Кипарисовых Покоях, так хорошо эту память освеживший! Данх понятия не имел, как долго тут придется задержаться, и не слишком загадывал наперед, однако, возможно, с наступлением тепла печь придется немного подправить, потому что не сказать, чтоб получилось красиво или хотя бы ровно. Тем временем Мейко накопала где-то в своей косметичке красной туши и по слою белой глины (Данх щедро замазал, чтоб хоть немного облагородить и выровнять натворенное) — нарисовала играющих карпов, да так похожих на настоящих, что к возможной перестройке был внесен подпункт «не испортить». Она, Мейко, не жаловалась, но тоже умела быть выразительной, когда после долгого общения с Ань-Лиеном вздыхала, что совершенно не понимает, как некоторые женщины по десятку детей растят, если тут и с одним столько забот и как хорошо, что император никогда не оделял ее своим вниманием, потому что в ближайшие лет пять или десять материнство ее не обрадует... Зато — зато они оказались в итоге и с отоплением, и с мелким титаном, под который госпожа Жу милостиво дозволила использовать один из больших глиняных жбанов для воды, не тратясь еще и у гончаров. - Что за странная причуда и чем только жаровни им не угодили! - возмущалась старушка. - Столько времени потратить на возню с ерундой! Под не-ерундой она понимала исключительно возню с приходно-расходными книгами и всякими расписками. Может, оно и к лучшему, что так сторонилась Данха, ведь если б общалась эдакой доброй бабушкой и зазывала пить чай, то наверняка утратил бдительность однажды и проболтался бы, откуда именно приехал. - Ух, всё! Наверно, новую страницу ознаменовало именно тем, когда Мейко в первый раз аккуратно поставила с утра на маленький домашний алтарь воду и рис и зажгла курильницу, чтоб сладко пахнущий дым пропитал все и окончательно перебил даже отголоски уличной сырости. И, наверно, как старшему в доме, следовало сказать речь или прочесть молитву, но Данх только и мог, что выдохнуть: слава богам, вовремя мы успели, а! Крыша теперь не текла, благодаря печке во всем домике было тепло и сухо, на кухонной половине всегда хватало теплой воды, хоть для посуды, хоть для мытья - Данх из хозяйских вещей упер для Ань-Лиена подходящую мелкую бадейку. Свежие циновки чуть хрустели под ногами, пустые стены были хотя бы чистыми, а вещи чинно лежали (стояли или висели) на своих местах. Собственно, когда окончательно разбирали все свои пожитки, Данх даже не понял, откуда именно, прямо к нему в руки выкатилось яблоко. Желтое, крепкое, ароматное. Ровно то самое яблоко, которое попало к нему в саду умершей семьи. Это его изрядно сбило с толку и ошарашило: только-только решил, что приснилось, с дороги и от усталости всякое могло примерещиться, и тут — пожалуйста! Лежит, гладкими боками сияет! Мейко тоже удивилась — она успела навестить хозяйский сад и не обнаружить там ничего по-настоящему годного. Все, что к этому времени не было собрано и могло опасть и испортиться, то благополучно опало и испортилось… И тут! Данх даже рассказал, при каких условиях получил этот фрукт, и в ответ Мейко охнула: - Но ведь такого не бывает, Лотос-братец! Это же… это же, ну, сказка! Сказка о золотых яблоках и серебряном гребешке! Только после четырех дочерей у старухи был еще и сын, которого она тоже серебряным гребнем убила, что не золотой ребенок, гнилое яблоко ей досталось. У Данха побежало мурашками по спине: мало что тебе говорят, что, судя по всему, провожал ты до дома маленькую утопленницу, не получившую посмертия, так теперь и это! Мол, одна женщина не то получила в наследство, не то вовсе стащила саженец дерева жизни прямиком из небесных садов, и каждое из волшебных яблок могло превратиться в золотого ребенка… Только она как была всем в жизни недовольна, так всем недовольна и осталась, и каждый золотой ребенок был ей что яблоко гнилое. Дети каждый принесли бы ей счастье: одна дочь стала бы великой святой, к мудрости которой прислушивались бы все от мала до велика, другая бы торговлей нажила большое богатство и старуха мать до скончания века ни в чем бы нужды не знала, третья подарила бы ей чудесных внуков, о красоте самой старшей дочери слагались бы легенды, а сын стал бы танцором при императорском дворе и императорским возлюбленным. Только злая старуха не разглядела в своих детях этого золота, видела только что не по ее воле и злилась оттого еще сильнее. А как ударит волшебным серебряным гребнем, острым что нож, так золотое дитя умрет и обратно в яблоко превратится, а старуха яблоко бросит за порог и за новым к дереву бежит. Дай мне, дерево жизни, золотое яблоко, дитя золотое!.. - Ничем хорошим сказка не закончилась, я так понимаю. - А она должна была? Она же вроде и не закончилась. - И та старуха меня сынком назвала. - И? - И от твоих сказочек мне и так не по себе, а теперь думаю, сбежал я вовремя! - С другой стороны, сия… господин старший братец, как под сказку-то подошло! - Мейко даже пальцы принялась загибать: - Твоей мудрости внимали даже дворцовые ученые. Ты ходил в золоте, то есть богатство тоже было. Про детей тоже правда, Ань-Лиен — абсолютно чудесный и ведь не всегда он будет один? Чудо-ребенок, случайно оказавшийся в адекватном настроении, улыбался теми же ямками на пухлых щеках, что и Кван. Отъел на кашах и козьем молоке, и посмотреть хорошо, и жмякнуть приятно. С «не один» - ну, как получится. Лет через десять-двадцать... - Император же своей волей вовсе не оставил просто фаворитом, а отвел в храм. В смысле отнес. В смысле никто ж не знал, что «свадьба духов» пригодится еще в этой жизни, а не в следующей! Наверно, оттого души старухи и ее дочерей к тебе так потянулись! Ох, я бы от страху умерла на месте. - Я бы, наверно, тоже, если б знал. Мне достало и того, что хозяин постоялого двора порассказал утром — выходит, я с неупокоенными духами там общался. Да так запросто, будто к соседям на чай зашел. - Это ты за тем и в храм ходил, когда останавливались? - Во всех книгах и филь… представлениях иногда такого уже бывало достаточно, чтоб они ушли дальше. Говорят, старуху считали сумасшедшей и никто ее не любил, а дочери ее пропали давным-давно. - А господин Лотос-братец любит и жалеет всех, будто Белый Император. Может, и вправду этого достанет им на легкое посмертие. Правда, про «Белый Император» Мейко говорила, явно желая поддеть за неуемную и наверняка не слишком умную доброту, как вчера чуть спину себе не сорвал, пока дотащил до самого порога, когда пьяненькой служанке (как там ее, Юни, Юми?) поплохело. Про яблоко решили, что такой подарок следует оставить на алтаре. Навряд ли оно было подарено просто так, навряд ли оно годилось в обычную еду (а что оно могло превратиться во что-то, так вообще пугало), да и в какой-то книжке, вроде переводной, Данх когда-то в школе вычитал, что волшебные яблоки, дающие жизнь, они с изрядным подвохом. Мол, даже вечная жизнь может оказаться абсолютно невыносимой. Так и объяснил Мейко. - Сиятельна… господин братец-Лотос мудр, словно Белый Император, и его знания иногда превышают пределы обычного разума! На этот раз, кажется, Мейко был абсолютно искренняя и не пыталась подразнить или подольститься. А потом — а потом затянуло в местную рутину маленького дома для прислуги и большой и пустой Журавлиной Заводи, точно в серое дождливое болотце. Было волшебство, да пора и честь знать.