Сказка о Белом Лотосе

Обратно в большой дом Данх вернулся в своих хлябающих распущенными шнурками «конверсах» и попавшем под руку плаще Мейко. В одной руке — обжигающий, прямо с плиты, суп в закрытой плошке, в рукаве пузырек с дурманом, в другой руке — яблоко. На самом деле-то, конечно, не золотое, а просто очень желтое, и такого сорта Данх в местных реалиях пока не видел, то ли не растут, то ли не вывели пока. Бежал — а яблоко будто бы немного пульсировало в такт шагам. У дверей чуть притормозил, чтоб разуться. - Если это действительно поможет, то у меня нет других вариантов, да? Здесь было везде полутемно, но все равно видно, что даже пристройка госпожи Жу — это вам не какой-то, хоть стараниями Данха гораздо лучше благоустроенный в плане быта, дом для слуг. Мягкие белые и голубые циновки глушили шаги не хуже, чем ковры, стены украшала затейливая роспись с журавлями, алтарь у входа и тот был куда массивнее, и кроме фигурок и подношений там ютились не только таблички с именами, но и портрет — настоящая роскошь, ведь заказать такое стоит гораздо дороже, чем просто каллиграфическую надпись. Да еще и кроме изысканной курильницы стояла цветастая киноварная ваза. Без цветов внутри, просто с зеленой ветвью ароматного кипариса, но сама по себе — Данх, прикипев взглядом, по старой привычке попытался прикинуть мастерские и эпоху, присмотрелся к зашлифованной «золотым» клеем трещине — уже сейчас как целое небольшое состояние... Госпожа Жу и переоблачиться успела, и затеплить жаровни, и в каморку к Юки заглянуть, и даже не удивилась, что Данх в первую очередь двинулся туда. Так, маячила за спиной, пока Данх по долькам впихнул большую половину яблока то скулящей, то воющей Юки и заставил запить водой с накапанным туда дурманом, и помогла переложить служанку поудобнее. Что характерно, вообще молча, не считая, как когда подложила под девчонку сверток из ветоши, чтоб впитывал кровь: - Не смотри, негоже мужчине такое... Как будто Данх мало увидеть уже успел. Дурман подействовал быстро - Юки перестала метаться и затихла. А может, это уже был и обморок, и госпожа Жу, потихоньку притворив за ними дверь, вздохнула: - Белая, как фарфор. Ох, и из монастыря еще когда теперь дождешься, чтоб прочитали над домом молитву, когда смерть такая плохая, то дух и привязаться к дому может… Оставшуюся часть яблока Данх велел съесть управительнице, пока он наливает бульон и заваривает настаиваться простудный чай. - Это пусть как витамины!.. В смысле как лекарство! В смысле чтобы не пить настоев на пустой желудок! Саму сердцевинку яблока он по какому-то наитию спрятал в рукав. Что-то там в переводной книге было про посадить семечки в саду? - может, и вправду новое дерево вырастет? Послабее материнского, но тоже непростое… - Ты тоже сядь и тоже пей! - строго велела госпожа Жу. - Здесь слишком много для одной меня! А ты носился по морозу, ни обтеревши своих волос, ни одевшись толком. Густо пахло травами. Тепло пахло и вкусно, но для Данха оно плотно успело связаться в памяти с тем, что кому-то или ему самому плохо. Под суровым взглядом управительницы пришлось и сесть, и пригубить бульон. Почти пресный и с какими-то мелко нарезанными кореньями, но как раз из кипящего дошедший до просто горячего. По лбу пошло испариной, а под носом собралась сырость. - Ты?.. - Это не я! Не мое! В смысле, я бы никогда бы не стал со служанкой! В смысле я бы никогда не стал бы, чтоб в чужом доме или чтобы заставлять… Управительница снова засмеялась-закаркала своим птичьим смехом, что даже закашлялась: - Я и не сомневалась! Нет бы мне самой, слепой старухе, сообразить пораньше, что эта соплячка начудила… И умолкла, посуровев обратно. «Эта соплячка» не то спала под дурманом, не то уже умирала у себя в каморке. - Ты, господин Лиен. Кто ты? Данх начал мямлить свою кривую легенду про то, как служил мелким счетоводом и что, овдовев, ухватился за новую работу, чтоб уехать из столицы прочь — лишь бы не бередить душу в лишний раз, и поседев от горя… Госпожа Жу слушала, кивала, прямая и строгая, как школьная директриса над оправданиями вечного двоечника, а потом вздохнула: - Чтож, пусть будет так. Хотя собственной седины я уже повидала достаточно, чтоб вблизи отличить ее от природного цвета, эх. Да и счетоводу сколько надо хозяйской прибыли украсть, да как обнаглеть перед тем хозяином, чтобы носить в ушах такое, а вместо погремушки отдать на растерзание ребенку подвеску с рубинами. Ты бы поберег сережки, господин Лиен, припрятал. Приметные. И работа халисская, тонкая. Время тяжелое наступает, лихих людей много, а пропасть, пусть хоть и за золото и камни, - это все равно ж пропасть, да. Вся кровь бросилась к Данху в лицо. Как было можно попасться на такой мелочи, как сережки! Самые простые ж были в шкатулке, мелкие, чтоб Ань-Лиен своими цепкими ручонками не мог дотянуться и дернуть со всей дури, как любил. Надел когда-то — и забыл. Кто ж знал, что управительница, жалующаяся на старость и слепоту, все же не примет их за стекляшки и латунь? Если у нее даже в дворцовых слугах есть знакомые, кто регулярно снабжают ее новостями?! - Простите, госпожа Жу. Я постараюсь быть аккуратней... - Ну, да я и не об этом собиралась. Я о другом. Господин Лиен, сегодня утром, когда ты спас меня, ты ведь бежал по воде. Данх пожал плечами: - Там, наверно, мелководье?.. - Такое, что хватит утонуть взрослому? - Я... не знаю? Пожилая женщина вздохнула, но, кажется, тоже не знала, что сказать, и потому просто велела выпить еще простудного чая и ступать к себе — греться у своей чудо-печи, никаких дел сегодня точно сегодня не сделать. - А эта Юки? - Присмотрю. И, если надо, то помолюсь. Она и в самом деле зажгла курильницу в виде цветка, и лампы - пока Данх обувался, то стояла тут, точно дорогого гостя провожала у порога. И верно черт за язык потянул, чтоб спросить, указав на портрет: - Сестра? - И сестра тоже. Кажется, сплетники упоминали только племянника, но второй ребенок на руках у красавицы был совсем маленьким. Прожил ли хоть до года, чтоб хоть как-то запомниться, или остался только тут, на рисунке неизвестного художника и перед глазами стареющей в одиночестве тетки? Данх вернулся домой — и, кажется, весь оставшийся день и вечер почти не спускал Ань-Лиена с рук, хотя этот, набивший себе шишку, так и старался вывернуться - пытаясь не только ползти, роняя все вокруг, но и подняться на ноги и набить себе вторую. Для проверки Данх по пути домой, когда уже закопал в приметном месте в саду яблочные косточки, попрыгал по луже во дворе, но вместо гладкого батута получил мокрые носки и «конверсы» тоже пришлось сунуть сушиться. По всей кухне висело, и пахло волглой тканью. Данх не очень-то жалел о сундуках с шелками, разве что если пожар случился на самом деле там, где должен был жить он со всеми домочадцами, то такая красота и бесценная работа пропала - грустно… А вот что одежды не так много на смену теплой — это зря. Никто не предполагал, что придется купаться прямо так в холодной реке! И Рюу тоже явится весь насквозь от воды и снега. Зато с застреленным здоровенным зайцем, про которого смущенно заметит, что жесткий, наверно, будет, старый же. В сапоги Рюу тоже исхитрился набрать. - Обходил далеко по ручью. Следы видел. Тигр ходил. А у Рюу только стрелы. - Тигр?! - Зверь. Полоски. Большой, рррр! Для особо непонятливых Рюу изобразил этого самого тигра к восторгу Ань-Лиена и к ужасу Данха. Тигра он в последний и в единственный раз видел в зоопарке во время школьной экскурсии и им долго рассказывали, какой это редкий охраняемый вид и как в заповеднике ученые-биологи прилагают все усилия для восстановления популяции… Но одно дело — одинокий упитанный полосатый где-то в комфортном вольере, и другое — когда свободно бродит где-то по окрестностям. - Сытый был. Лапы в снег провалились. Когти втянул. След видно. Отлично, думал Данх. Речка холодная, едва не утонувшая управительница, умирающая служанка, чертовщина какая-то с суперсилами с этими, почти что отрезанность от большого мира и вишенкой на торте — где-то рядом гуляет на свободе тигр. В горле скребло, в носу хлюпало, руки и ноги мерзли в ознобе. - Ты завтра охотиться не ходи, у нас пока и суп из фазана есть, и заяц на холоде сколько-то может храниться… - Не ходить, - согласился Рюу. - Дома копье делать. Заодно и не попасться в зубы тигру. И, как малодушно надеялся Данх, сам заниматься разделкой зайца: не то чтоб с души воротило или поднималось праведное негодование эколога-первокурсника, а все как-то грустно становилось при виде мертвой пушистой тушки. Зато будет еще большой котел с супом на неделю. А если шкурок накопится несколько, то можно будет сшить что-нибудь, хоть шапку для этого бесценного добытчика, хоть шубку для Ань-Лиена. На другой день Данх едва поднялся, толком не выспавшись от заложенного носа, а с утра, конечно, бодрым жаворонком пробудился Ань-Лиен, сначала сделав лужу мимо подгузника прямо под бок Данху, а потом взявшись за родительские волосы. Данх попытался, как бы своей мощной неведомой магией взял бы да убрал из носа все сопли, но, разумеется, тоже ничего не получилось, как вчера с лужей. Видимо, гудящая с недосыпа голова не была чрезвычайным обстоятельством, и надлежало справляться самому. - Толку-то с этой, кха, магии-шмагии! Голоса тоже совершенно не осталось, как столетний дед просипел. Подумал, что надо дойти наведать в хозяйском доме, но Мейко замахала руками: - Сама пойду, не безногая! Ты весь насквозь простуженный, императрица! Не такое уж там было «насквозь», но Данх остался. Медленно швыряться в домашних делах и следить за Ань-Лиеном, который в попытках встать постоянно сворачивал все на своем пути и следом падал сам. Дать отдохнуть Рюу, отсыпавшемуся после вчерашних шатаний по лесам — как-то иногда забывалось, что этот Рюу почти еще подросток, и следом за местным начинал относиться как к маленькому взрослому, а он все еще и рос, только вроде снизу вверх смотрел даже на Мейко, а вот уже и вытянулся за осень до одного с ней роста, если не выше. Исхудал и немного сделался шире в кости одновременно; в доме для прислуги, конечно, никто б не стал вешать такую роскошь, как зеркало, в доме у госпожи Жу времени и желания засматриваться на себя не было, но Данх видел себя мимоходом — не понравилось. Вроде голодать не пришлось, а одни жилы, скулы да глаза. Мейко застряла в большом доме на полдня, потому что ушлая тетка наверняка припахала ее ко всему, к чему могла. Так оно и оказалось — и жаровни растопить (а перед этим вытряхнуть старые угли), и чая сделать, и попытаться напоить чаем ту девушку, которая спала-спала и почти не просыпалась — она же не заразная, такая сонная хворь, нет?.. А то госпожа Жу так жалела, что белье некому перестирать и дополоскать, так жалела, так жалела… Впрочем, как сообщила Мейко, сама старая управительница, жалуясь на простуду, тем не менее не лежала в беспамятстве, а пила чай и ела с большим аппетитом. И даже пришла в такое доброе расположение духа, что показала Мейко гравюру с портретиком своего хорошенького племянника и пообещала, что найдет в сундуках что-нибудь из его старых игрушек для Ань-Лиена. Может быть. Потом, разумеется. Данх предпочел бы, чтоб Ань-Лиен не играл с теми же, что и когда-то умерший ребенок, но всерьез на подарки от прижимистой госпожи Жу, конечно, не рассчитывал. Тем более, Мейко соловьем разливалась, ах, госпожа Жу такая добрая, такая умная — ну точно снова во дворце побывала, а не в деревне на краю мира!.. А потом Мейко переобулась в соломенные грязные башмаки и пошла кормить кур. - Жалела она. Я этим бельем за вчера наелся. Нафиг. И малодушно согласился, чтоб кто-то из отрабатывавших долги прислали в помощь своих жен и взрослых дочерей: - Дык, точно справятся, господин управляющий, дело ж женское, привычное... - Лед! Сначала чтоб вперед их весь лед с мостков пошли и сами сбили, чтоб ни одна не слетела! А то… Данх многозначительно нахмурил лицо, не договорив про «а то», потому что сам слабо представлял, чем можно пригрозить. Дернулся сам проверить качество работ, но не дошел, отвлекшись, и командовала «женским делом» та же Мейко. А местные женщины постарались на славу, весь хозяйственный двор завесили. Сохнуть или сначала слегка вымерзать все — ночи-то какие ясные да холодные пришли… Госпожа Жу, конечно, рассердилась, что вот только грязным крестьянкам с их кривыми руками не доверяла бесценные хозяйские вещи, а господин Лиен не удосужился, как оказалось, пересчитать, сколько чего брали и сколько вернули! И простое, но тонкое, и шелковое! Это ж насколько наивным лотосом надо быть!.. Но, прересчитав сама висящее и придирчиво осмотрев на предмет отпечатков грязных рук, вроде успокоилась. Не украли, не испортили. Но серебрушку… что, малую серебрушку из своего кошелька отдал вот этим?.. Слов нет. А те, что остались, из приличного рта вылетать не должны. Данх не получал своих писем, почты тут не было — с проезжими купцами передавать только если, а купцов не приезжало, то и писем ждать неоткуда — зато покрутившаяся среди людей Мейко собрала столько сплетен, сколько смогла унести. Говорили про погибших во время покушения императрицу и наследника мало, всех гораздо больше всех занимали дела насущные — что в довершение к пришедшим в негодность после крушения плотины рисовым полям и грядущему голоду разбойники так обнаглели, что целые воинские отряды ездят по дорогам, чтоб разогнать эту дрянь, и не было б новой войны в стране. Лучше б не собирала она эти слухи, честное слово, потому что взамен прошедшего вроде носа новые поводы не спать нормально появились в количестве: как обезопасить Журавлиную Заводь и прилегающие к ней земли? Чтобы пусть и бедно, но не совсем голод? Кончилось дело тем, что за полночь Мейко отобрала и тушь, и бумагу, и для верности погасила лампу. И даже Ань-Лиена утащила спать к себе: - А теперь ты пытаешься убить себя работой!