Сказка о Белом Лотосе

Старший подобрыш время от времени сматывался в деревню — один, разумеется. Уходил, чтоб не отобрали новое, нарядившись в свои старые лохмотья, которые только случайно не отправились на помойку сразу, а не побитым вернулся только в тот день, когда выпросил - «Добрая-красивая-богатая старшая сестрица, помоги мне!» - когда выпросил у Мейко сделать надпись на табличке для поминального алтаря и маленькое платье из лоскутка шелка, чтоб положить в костер. Кажется, родной папаша был только рад тому, что из дому пропали сразу несколько «лишних ртов», но при встрече по старой памяти непременно колотил — особенно крепко досталось, когда этот попытался забрать какие-то оставшиеся от матери вещи. Но в облагороженном своем виде и так, чтоб крутиться под ногами у лошади Данха, - подобрыш пожаловал в деревню впервые. Местные достаточно легко согласились на то, чтоб спасти часть полей за счет выбегавших из лесу ручьев, особенно когда староста, хитрый старый жук, сторговался о том, чтоб за работу списать часть долгов и на какие именно поля вода пойдет в первую очередь. Хотя на подробно расписанное, как именно надо будет сделать, все быстро приуныли — мало что просто махать лопатой на такой гадости и холоде, так еще и возить глину с берега, зачем? А про воткнутые в землю через равный промежуток ивовые ветки — вовсе глупая причуда. Или неизвестное колдовство, которое к худу б не вышло. Данх не стал заморачиваться объяснениями: да, специальное колдовство. Чтоб вода из таких новых каналов не убегала. А вот чтоб собрать свиной батат, ныне переименованный в земляную сою, заартачились: это что, во все корзины набрать? В уме ли господин? Да такого хватит, чтоб отравить всю округу! На этот случай и сгодился, собственно, приблудный мальчишка, всем своим посвежевшим-покруглевшим видом будто демонстрируя: а вот! Жрал — и не помер! А трепливым языком порассказав, как ученый господин может отличить съедобное от ставшего ядовитым и как из ядовитого вырастить съедобное! И как хорошо приживется «сорняк» на любой земле! Немного кто решился, и все те же тетки и старухи, у которых семеро по лавкам и которые взялись бы за любую возможность добыть еду, и в одиночку копать земляную сою, как опасался Данх, все же не пришлось. Хорошо, что здесь не бывало или просто не случилось в этом году большого снега или морозов, что не просто прихватят коркой, а всю землю вглубь сделают каменной. Хватит простой деревянной лопаты. И клубни не поморожены. И там, и тут Данх очень торопился поймать погоду. Наверно, в университетском клубе экологов Данха бы прокляли в несколько слоев: за нарушенную целостность безжалостно перекопанных опушек и оврагов, за буквально таки изъятие из местной системы целого вида, ведь на семена унесли даже зеленые «яблоки», и отдельно — за порчу кормовой базы кабанам. А тут — тут будет, что посадить весной и что собрать в конце лета. Привезенное сразу же стали сортировать под навесом во дворе у сараев, чтоб в пищу не попало непригодное, во двор же вытащили большой котел — подобрыш и Юки начистили, чтоб сварить обеда на всех. Мейко больше командовала, мол, и так по горло занята, нянча детей, но сбегала в холодную кладовую и щедро кинула в этот котел что-то из принесенной Рюу дичи. Вроде ж все живут возле реки, где наверняка не загажено и есть рыба, да и в лес ходить никто не запрещал, однако крестьянки чуть не обалдели от такого подношения. Одна бабка, чуть не прослезившись, заметила, что, верно, маленькая госпожа, переродившись, вернулась, чтоб снова осенить всех своей добротой. На что, конечно, все отмахнулись: что несешь, старая! Если б это переродилась маленькая госпожа, то, верно, была б уже господину управляющему ровесница! Госпожа Жу немного игнорировала всю эту возню, позволяя Данху творить любые безрассудства. От благодарностей за детское приданое отмахнулась, мол, просто нашла в сундуке во время уборки — хотя Данх очень подозревал, что вещи племянника она ни разу не «просто нашла». Но и точно так бы не удивился, узнай, что корзинки под земляную сою она на всякий случай по привычке пересчитала. Разумеется, на приглашение к общей трапезе эта дама обиделась бы, так что просто потихоньку велел Юки, мол, приготовь отдельно и красиво подай-отнеси. Сам-то не гордый. Даже под навесом остался со всеми, хоть и сидя на коротком краю циновки, словно во главе праздничного стола и даже прочитав молитву, которая все равно вышла довольно смазанной, потому что сложно достойный сохранять вид, когда родной ребенок заползает на руки и пытается то сдернуть с головы соломенную крестьянскую шляпу, то треснуть в лицо погремушкой. - Даже не знаю, что сделать прежде, наверно, для начала поблагодарить господина Лиена за посланные угощения! А потом уже докладывать о новых высоких гостях! Она, госпожа Жу, даже в шутку изобразила поклон, изменив своей обычной манере и прямой осанке. - Чего?.. - Данх неловко поднялся со своего места и пошел, как был, гадая, что могло приключиться на канале, неужто на копавших людей напал оголодавший тигр? Он понял, что за день сам не хуже тигра сделался, явившись к воротам с куском в зубах. К распахнутым настежь воротам, за которыми, за распахнутыми, топтались и фыркали кони и молчали люди в темных плащах. Сердце ушло в пятки, а кусок не в то горло, прежде чем, почти неотличимый от других в таком же плаще с вышитой тигриной мордой, вперед выкатился Кван. - Ты?! Как будто он ожидал увидеть кого-то еще. Данх попытался так и ответить, но из-за застрявшего в горле не мог толком сказать ни слова, только воздух хватал, даже из глаз слезы. Кван истолковал по-своему, слетев с коня в прыжке, подскочил и больно вцепился в плечи: - Ань-Лиен? Что с ним? От встряски все недожеванное наконец-то тяжелым комом пролетело в желудок, и наконец получилось толком вздохнуть: - На заднем дворе, играет, Мейко смотрит за ним. В носу и горле свербело, потому и вышла такая улыбка сквозь слезы. Или еще почему-то. В любом случае, Данха лицом крепко притиснули к пахнущей потом, дымом и лошадьми куртке, кажется, сквозь которые было слышно, как оглушительно бухает сердце. Широких рукавов не полагалось, с такими не очень помашешь мечом, зато плащ, будто крылья, окутал сразу двоих. - Я и не сомневалась. Я и не сомневалась… Госпожа управительница всегда все предвидела наперед, разумеется. - Даже не знаю, как получится разместить молодого господина и его боевых товарищей, даже если открыть хозяйский большой дом… - Не стоит вашего беспокойства! Мы не собираемся задерживаться тут надолго, и нам привычнее в шатрах. Данх разжал руки от куртки Квана, и высунул лицо из плаща, будто птица клюв из гнезда. И зашипел: - Не получится ненадолго! У меня здесь… - Кто? - Много кто! Кван забрался рукой под шляпу, чтоб дернуть за отросшую прядь: - Даже если б думал, что тебя подменили, то этот — точно настоящий. Стоит выпустить из вида — и уже в толпе местных оборванцев, которые почитают за божество, а? - Даже если б думал, что тебя подменили, то этот точно настоящий — то поддеть норовит… И шепотом: - ...то за задницу щиплет. И думает, никто не видит. Грудь Квана мелко затряслась под курткой, лицо с перекошенным ртом перекосилось еще сильнее от смеха, Данх засмеялся следом, и так и смеялись, и плакали одновременно, и даже, вроде, целоваться получалось. Казалось бы — не расцепиться целую вечность, а не прошло и получаса, как обоих растащило по своим углам! «Тигры» и в самом деле развернули свои шатры прямо на пустыре, даже лошадям поставили походный навес, но в усадьбу все равно завернули — и за водой, и за углями для жаровен, и Кван мелькал среди этих «тигров». Данх распустил по домам своих помощниц, велев забрать остатки трапезы для ребятишек, но помощницы расходились медленно и все мимо разбитого лагеря, чтоб принести соседкам самые свежие новости. Когда б не сумерки, тут бы уже полно любопытного народу собралось, но, с утра, чувствуется, еще наверстают. А может, и сейчас начнут, уж больно веселились, мол, как молодой господин управляющий обрадовался давнему другу! Про то, насколько полагается тискаться и лизаться с лучшим другом прямо посреди двора, впрочем, история умалчивает. Управительница не только расщедрилась на выдать корма чужим лошадям, но и шатры — шатрами, а благородному командующему на чай все же заглянуть придется. Она, когда надо, умела быть любезно-настойчивой. Данх попытался после трудов праведных хоть немного оттереть лицо и руки, Кван же будто учуял момент, чтоб явиться. Для начала глупенькой такой шуткой макнуть этого лицом в мыльную воду, а потом просто прижаться со спины, и выдать накипевшее: - Я чуть не сошел с ума, когда узнал про пожар и что никого не нашли живых! Прежде чем этот чертов старик наконец-то рассказал про то, что вас там и не было. Это, значит, чтоб я не беспокоился и не привлекал лишнего внимания! Ни письма, ни записки, ничего! Знаешь, как я сюда под видом дозорного летел? А ты!.. Я чуть по лицу тебя не ударил! Спокойный, будто так и надо, жрет стоит!.. Император императором, а ручки-то об меч натренированные не чета всяким трудягам мышки и клавиатуры, и наверняка на руках у Данха останутся синякастые следы этих пятерней. - А ты начал плакать! И без ребенка! - Я горячим супом подавился! - Тьфу. Я-то тогда знаешь что подумал?! Данх, наверно, подумал бы ровно то же самое. - Знаю. Ань-Лиен, изменщик мелкий, чужих не любил, но отца признал сразу. Сразу и засмеялся-заулыбался, сразу же ползком двинулся навстречу, а, добравшись, поднялся на ноги — цепляясь за одежду Квана и чуть не стащив с него напрочь штаны, а потом еле слез с его рук хоть к кому-то. - Акуратнее! Данх вообще-то хотел предупредить, что аккуратнее, он очень метко дерется погремушкой, может укусить и иногда писается мимо подгузника. - Я аккуратен, как с фарфором! Кван продолжал прижиматься, только хватку ослабил и потихоньку полез рукой к нему за край верхнего платья, подбираясь к завязкам. Следом за императорской хваткой у Данха ослабели ноги. - Брати… Императрица, я приготовила чистое платье! Дом для прислуги — это вам не Кипарисовые Покои, где места больше, чем людей, и что кухня в какой-то момент была пустая — даже удивительно, потому что толклись буквально все и везде. Кван решил таки сохранить слабенькое инкогнито, и, как полагается воспитанному молодому господину, самому почтить визитом госпожу Жу, и сразу заявил Данху, мол, идешь? Данх посмеялся, что вообще виделся уже с ней, и утром, и днем, и когда обещала, что надо будет подробную опись всех расходов на дом, там если слухи не врут и купеческий караван должен через неделю-другую, отправить как раз хозяину — и тут, снова-здорово, теперь с «официальным визитом»! И в ни разу не надетой еще здесь одежде, и даже волосы, против обычного «не мешают — и ладно» зачесаны в узел. А Кван, не то проверяя, отросли-нет, фыркнул, ну конечно, все ж в шкатулках лежать осталось, пожертвовал свою шпильку. - И ходить в золоте по дому для слуг. - Ну, я через калитку для слуг сюда пришел — и пока не рассыпался. Вообще как домой! Данх ответил, что вся страна для императора вроде как свой дом, но Кван полез поправлять складки и вышитый пояс, будто с новой игрушкой возился. - Ты не угадал! Родные души всегда, и хоть на расстоянии в тысячу ли, хоть за трижды по три перерождения - всегда будут тянуться друг к другу! Я шел так, будто уже знал дорогу! Не по карте, не по словам, а словно по велению сердца! - Запиши. Потом придумаешь еще - стихи будут. С тем и отправились по подмерзлой в сумерках грязи. Ну точно супружеская пара в гости. Госпожа Жу, догадалась ли, кто перед ней, нет ли, расщедрилась еще и на масло для фонарей, против собственных утверждений, что добрым людям в темноте не бродить по двору полагается, а полагается ложиться спать. Поэтому выглядело почти как праздник. У самого крыльца Кван замедлился до такой степени, что совсем остановился. - Я не придумал. Я будто во сне, тут первая ступенька с длинной трещиной должна! Он подковырнул ногой и даже потрогал руками, никакой трещины не найдя. - Дерево все новое! И, кажется, почти обиделся, но будто раздумал тянуть дверную ручку. Они, ручки, тут были старой работы, красивые, завитушистые, и Юки, если не ленилась, то надраивала завитки до почти что золотого блеска. - Там должен быть рисунок с птицами, с журавлями!.. Не гравюра, а прямо на стенах, и не черной тушью, а синий! Теперь у Данха тоже и ход замедлился, и мурашки побежали по спине. Хотя, конечно. Что могло украшать стены усадьбы с таким названием? Но про редкую синюю краску, конечно, угадать было почти невозможно. - Алтарь, я его тоже помню! Там была… была… с пионами… красная! Киноварная ваза с пионами — в смысле, что в ней стояла-то новая ветка кипариса — но с пионами на круглых боках, и никуда она не делась. - Она падала, нечаянно. Кван дошел до алтаря, но вместо чтоб вежливо поклониться хозяйским предкам, протянул руку к вазе. Данх даже подумал, что сейчас уронит, наверно, но нет. Просто ощупал край, затертый золотым клеем, улыбнулся неровно и неверяще. - Падала. Громко. Я думал, оглохну от звона. - Что здесь?.. Кван развернулся, будто пойманный на месте преступления. - Тетя! Тетечка, я правда не хотел! Я хотел просто новые цветы для мамы, а она сама упала, тетя! Я нечаянно! Я не хотел… Госпожа Жу, управительница Журавлиной Заводи, лишь покачала седой головой, будто по ее прихожей императоры и раньше толпами валялись, как теперь обрушился Кван — едва и Данха не обрушил. - Хватит плакать. В отличие от Квана, самого церемонного достоинства госпожа Жу не теряла, но, может, ей просто пылинка попала в глаз. - Хватит уже плакать. Поднимись, и веди себя, как полагается благородному господину, Цюань Туонг! День — журавлик белый — улетел за речку, Ночь — журавлик черный — сядет на крылечко. Ночь — журавлик черный — улетит с рассветом, Принесет нам белый медную монету… - Отгадка — солнце! Медная монета — это солнце! - Не прошло и двадцати лет, удивительно. Ты всегда был очень догадлив для своих лет, Ань-Цюань. Чай успел и поменяться несколько раз, и разок перестоять, забытый за разговорами, а времени было за полночь, когда, наконец, все разошлись восвояси. У Данха голова шла кругом от всех событий этого бесконечного дня: Кван мог показаться сумасшедшим провидцем, когда начал вспоминать что-то, забытое не просто за давностью лет, а казавшееся вымаранным начисто. Дети иногда могут так из-за пережитого сильного потрясения, и разорвавшийся прямо в руках праздничный фейерверк не только чуть не ослепил его насовсем, но и будто стер из памяти - и речь, и знакомые места и лица. Чистый лист, младенец. Именно таким он и был, когда отец-император привез его во дворец, и единственного наследника долго считали слепым и слабоумным, да только никто поперек слова сказать не смел. Никому не хотелось повторить судьбу императорских братьев или семьи До-Туой. А наследник, излечившись от своей слепоты, оказался редкостно смышленым для своих лет, и иногда учителям казалось, что он не столько заучивает новое, сколько повторяет уже знакомое!.. - ...не чаяла увидеть снова и здесь. Я обещала твоей матери, что позабочусь о твоей судьбе, Цюань Туонг, и расти во дворце было совсем неплохо, верно? А вот близкое родство с опальной семьей — сомнительное подспорье, даже если б Кван вырос здесь, он не смог получить бы даже достойное его образование. - Они даже не были в браке! Отцу-императору не простили бы жену из опального семейства, даже не императрицей, а второй или третьей — никакой!.. А для нее нахождение там могло стать вовсе смертельно опасным — так и пришлось сохранить все в тайне. И тогда, и, наверно, сейчас. Кван обещал, что непременно, вернувшись, обелит имя Алых Пионов и вспомнит все их заслуги, по чести не обойдя и ту, что одна из последних До-Туой стала его матерью, и что непременно желает видеть в столице свою свежеобретенную родственницу. Госпожа Жу, уронив скупую слезу, пафосно отвечала, что видеть сына дорогой сестры живым-здоровым и, тысячу лет жизни ему, столь процветающим уже стало для нее счастьем. И не рассчитывала на что-то большее, но великое чудо, что смог узнать через столько лет, — это великое чудо будет долго еще согревать ее старое сердце. У алтаря Кван раскланивался по очереди: - Мама. Деда… и?.. Тетя, но почему, ведь ты живая! - Я уже тебе когда-то объясняла, Цюань Туонг. Жуэн До-Туой тоже умерла, в тот день, когда ее семью объявили вне закона. Осталась Жу Туонг. Тот портрет на алтаре отличался от большинства виденных Данхом здесь. Наверно, потому что это был тот случай, когда сделан прижизненно — и вовсе не для алтаря. И не как те, что рисуют с девиц, вошедших в пору, — и чтоб не обманывать ожиданий девы, если после личной встречи вдруг откажутся от сватовства, и чтоб, может, не слишком пугать будущего жениха. Такие-то все как по трафарету делались, однообразно и благопристойно. А тут — семейная сцена, лицо, тем более прекрасное, что подчеркнуто-ненакрашенное и будто знакомое, и - Данх не слишком сообразил, что слегка небрежная одежда всего лишь навсего не совсем женская. Алый Пион во всем своем цвету. Возможно, уже и увядающем, просто снаружи пока не рассмотреть, а на руках и у ног — две дочери Алого Пиона, Жуэн и Ичико. Только теперь удалось сообразить — знакомым лицо показалось потому, что Кван повторял его черты. И хорошо, если за давностью лет кто-то не припомнил этого сходства. А если припомнил — то вовремя промолчал. Данх пытался переварить все это, и единственным словом, словно круглую конфету, катал на языке имя, Цюань Туонг — звучало как новенький молитвенный колокольчик. А в Квана же будто неугомонный дух вселился — чуть ли не бегом носился вокруг, лез ко всем дверям и окнам, и говорил, говорил без остановки, потому что иначе просто не мог удержать воспоминания в себе: - ..желтые сливы! Тетя Жу обещала, увижу еще раз — выпорю! А я снова залез, уже нарочно, и ел их, и ел, и ел! Так скрутило потом, что чуть не умер! А с этого дерева было видно всю Заводь! Всю Беловодную видно! Когда рис еще не набрал силы или его только начали сажать, то поля тоже будто кругом вода! Я воображал, что это море, а мы на острове или что я на корабле! И надо найти мамину книжку! Я из нее однажды страницу, чтоб змея… Ты сходишь со мной к поминальному алтарю? - Может, утром, а? - запросил Данх. - Ты так быстро говоришь и мелькаешь вокруг, что я думать не успеваю! - А у меня в голове прорвало плотину! - Я уже понял, во рту тоже. Но док, ну, старый… интриган! Когда все слова уже, наконец, закончились, то они какое-то время постояли на крыльце. Может, целовать друг друга в такую ночь было бы гораздо приятнее, если в тепле, но в доме, будто учуяв сквозь двери, тотчас заревел Ань-Лиен. - Зря не согласился на большой дом, отоспался бы в тепле и тишине на настоящей кровати. - Хватятся. И, думаешь, я после всего этого смогу заснуть? Правду говорил - так и толком и не отдохнул. Данх и сам с трудом и какими-то урывками спал, хотя думал, устал до чертиков. Под утро, когда уже и младший приблудыш запел свою голодную песню, и старший братец шарахался по кухне, как бы налить молока в рожок, а Рюу сначала ушел подоить козу, а потом, собравшись быстренько, вымелся на охоту (заодно чтоб снова нянчить не припрягли) — под утро потянуло холодом по ногам от хлопнувшей двери. Шлепнулись у порога теплые сапоги, а потом на край осторожно, буквально просочилось тяжелое, пахнущее конюшней и дымом от походной жаровни, и совсем неуловимо — знакомым ароматическим маслом, которое здесь вместо парфюма. - Надо было сразу, а не бегать туда-сюда! - не стал притворяться Данх, и буквально спиной учуял кивок: ладно. Тишины в домике для прислуги практически не бывало, покоя тоже, но Квана в самом деле срубило моментально и надолго. Уже и одна из местных кошек угнездилась у него на голове, и Данх успел бросить прямо поверх одеяла постиранные вещи, потому что в тот момент увидел, как Ань-Лиен пытался вытянуть из ножен чужой меч, а Мейко, хоть и летала вокруг на цыпочках, на кухне в голос выругала приблудыша, что дрова не сложил у печки, а бросил там как попало. И «тигры» заглянули наведать своего командира: - Имп… Будут ли какие-нибудь приказания? Данх огляделся — теперь Кван пытался спрятать голову под подушку от ударов погремушкой, но все еще абсолютно не был готов подняться. Улыбнулся ласково и хищно, точно госпожа Жу Туонг на обивающих пороги вечных должников. - Будут. Все ли умеют обращаться с лопатами?