На самом деле

И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль… © А. Блок — На поле Куликовом

Родители Кирхайса жили в немецкой слободе, на правом берегу Мойки. Его отец владел мебельной мастерской, как и дед до него. В подростковом возрасте Зигфрид и сам учился мастерству, но с карьерой в армии такие интересы не слишком сочетались. Хотя, на самом деле, работать с деревом ему нравилось. Если бы он был этнически русским, его происхождение, фактически, закрывало бы ему карьерные перспективы в армии, но у петербургских немцев было иначе, высокопоставленные аристократы немецкого происхождения соотечественникам оказывали протекцию. При этом, как и многие жившие в Империи европейцы, сам он себя считал русским. Со служебными вопросами он разобрался относительно быстро и решил не ждать Райнхарда, оставив ему записку. В каком-то роде, он был немного рад возможности отдохнуть от него. Нет, он очень сильно любил Райнхарда, преклонялся перед его умом, благородством и силой характера, но иногда с ним было тяжело. В последнее время, к тому же, Зигфрид беспокоился за него, настолько тот был бледным и худым. Ещё Райнхард стал быстро уставать, из-за чего очень злился и срывался на Кирхайсе. Зигфрид думал, что он может быть нездоров, но друг уверял, будто с ним все в порядке. Кирхайс давно не видел своих родителей и очень скучал по семье. Он был единственным ребёнком, но в детстве очень хотел, чтобы у него были братья и сестры. Он знал, что родители беспокоятся за него и не очень рады его службе, хотя они никогда не говорили этого вслух. Райнхарда они тоже не любили, хотя молчали об этом. Им казалось, что он высокомерен и относится к ним с предубеждением, но это было совсем не так, просто, когда они познакомились, у Райнхарда был один из приступов дурного самочувствия, и он с трудом владел собой. — Зигфрид! — мать крепко обняла его. Вокруг радостно запрыгала рыжая лайка, стремившаяся его облизать, хотя они видели друг друга впервые. — Мы с отцом так молились за тебя! Отец тепло улыбнулся, но что-то в его выражении лица Кирхайса немного насторожило. Позже, уже когда они сели за стол и, по лютеранскому обычаю, взявшись за руки возблагодарили Создателя за пищу, оказалось, что отец действительно вознамерился с ним серьезно поговорить. — Послушай, сын, — проговорил он чуть неуверенно. — Мы не можем принять столь важное решение без тебя, но, пожалуйста, серьезно обдумай мои слова. Империя меняется, говорю тебе, сейчас ты вернулся с подавления Польского восстания, но будут новые. Отношение меняется. Мы — не русские… — Мы — подданные Империи! — ответил Зигфрид решительно. Внутренне он совершенно растерялся и даже разозлился. — О чем ты говоришь?! — Многие наши природные соотечественники покидают Империю, — проговорил отец, чуть нахмурившись. — Открой глаза, дела идут не столь хорошо, все больше разговоров о террористах, которые хотят свободы и равенства, на улицах стреляют, кидают бомбы, сейчас есть возможность уехать в Америку и устроиться там… — В Америку? Неужели мы позволим кучке болтунов запугать нас? — удивился Зигфрид. — Так нельзя, здесь наш дом, я люблю Империю и не могу ее оставить! — Ты точно про Россию, а не про семью фон Мюзелей? — спросила вдруг мать. — Конечно, я про Россию, — отрезал Кирхайс. — Но Райнхарда я тоже не могу оставить. Дело было не только в Райнхарде. Кирхайс любил его прекрасную, словно белокурый ангел, всегда печальную старшую сестру. И хотя друг не замечал ничего, Зигфриду казалось, что она тоже питает к нему склонность, он надеялся, что если она станет свободной, они смогут быть вместе. Впрочем, ее скандальное прошлое разбило бы сердце его родителей, но он был уверен, что когда-нибудь они тоже полюбят Аннерозе, ее же нельзя не любить. Свободна… В глубине души Зигфрид вряд ли стал бы жалеть, если бы в её «покровителя» бросил бомбу кто-нибудь из террористов, о которых говорил отец. — Хорошо, — отец вздохнул. — Раз ты так уверен, пожалуй, мы пока ничего не будем менять, но, прошу тебя, подумай ещё раз, пока вас не послали подавлять кого-то ещё и есть время.

***

Зигфрид обещал обдумать слова отца, поэтому сейчас шёл по городу, рассматривая людей на улице, и пытался представить, что покидает службу и уезжает из России. Сейчас он был в бедном квартале, за Сенной площадью. Какая-то разодетая в яркие дешевые тряпки уличная девица попыталась привлечь его внимание, но Зигфрид поспешил пройти мимо. Внезапно, он услышал звук выстрела. У Кирхайса была хорошая реакция — он отпрыгнул и резко обернулся, ища глазами стрелявшего. Пуля выбила щебень из кирпича здания, рядом с местом, где он только что был. Кто-то заверещал, кажется, та проститутка. Стрелявший развернулся и побежал, он казался совсем мелким — драное пальто болталось мешком, мешая, слишком большой картуз съехал на ухо. Зигфрид бросился за ним. И кому это понадобилось в него стрелять? Он не губернатор, не сановник и тем более не Император Всероссийский. Жандармов поблизости не было, но это не значило, что они не появятся в любой момент. Стрелявший завернул в какой-то переулок, видимо, в надежде спрятаться в подвале или на чердаке, но споткнулся, и Кирхайс все-таки поймал его, прижав к стене. Это оказался совсем мальчишка, тощий, грязный, давно нестриженый. Он с ненавистью уставился на отобравшего у него револьвер Кирхайса, а потом извернулся и попытался укусить. — Ты кто?! — устало осведомился Зигфрид, ухватив злобное создание за ухо. — Хоть стрелять-то умеешь? — Ненавижу вас! — огрызнулся мальчик. У него были горящие злобой светло-карие глаза и грязные пепельно-русые патлы. — Я тебя, рыжий, запомнил! Что мы вам, чертовым русским, сделали?! — Это я и пытаюсь узнать. — Кирхайс совершенно не считал себя притеснителем детей и не мог понять, где мальчик его «запомнил». — Ты еврей, что ли? — Что, сейчас скажешь, мы Христа вашего распяли, и нас теперь надо убивать?! — вызверился мальчик. — Да не ори ты! — шикнул Кирхайс. — По выговору понял. Я тебя впервые вижу, чего я тебе плохого-то сделал? По выговору мальчик был из польских евреев. Кирхайс начал подозревать, что его семья погибла в Восстании. Если он не выкрест, то, кстати, не имеет права появляться в имперской столице, евреи могут жить только за чертой оседлости. Исключения были, но Кирхайс не помнил, для кого именно. — Ты подавлял Восстание, ты командовал теми солдатами, которые вошли в наш город, — мальчик вдруг всхлипнул. — А потом был еврейский погром, отца убили, мать с сёстрами закрыли в овин и подожгли, мне случайно удалось выбраться… — Теперь он расплакался. — За что? Мы ничего не сделали! — Но ведь не русские войска занимались погромом, — растерялся Кирхайс. — Если бы я контролировал город, я бы ничего подобного не допустил, почему ты нас обвиняешь? — Вы заняли всю Польшу, — огрызнулся мальчик. — И под вашей властью никто не наказал убийц! Они знали, что им ничего не будет! И это принесли вы! — А ты уверен? «Тараса Бульбу» читал? — можно подумать, другие народы евреев так уж любят. — Это ужасно, мне правда очень жаль, но я-то твою семью не убивал! Ты, э, как тебя зовут-то хоть, праведный мститель? — Юлиан Минц, — отозвался мальчик и, кажется, прикусил себе язык в наказание за болтливость. — Жандармов позовёшь? — Детей я ещё жандармам не сдавал, — пробормотал Зигфрид. — Хотя надо было бы. Ты вообще когда в последний раз ел? — Второго дня! — гордо отрезал мальчик. — Что, думаешь, можно меня купить?! — Да было бы зачем… — Кирхайс покосился на проходящего мимо разночинца с горячечным взглядом и топором в руках. — Просто с детьми я точно не воюю. В трактире оказалось почти пусто. Усталый половой, едва не клюя носом, делал вид, что протирает столы. Единственный посетитель был занят тем, что спал за угловым столиком. Перед ним стояла на две трети пустая бутылка красного вина и лежал недоеденный кусок белого хлеба, на котором с весьма самодовольным видом восседала жирная муха. Теоретически, спящий мужчина мог быть агентом жандармерии, но Кирхайсу в это не верилось. — Ты вообще что-то из этого ешь? — спросил Зигфрид с сомнением. — Вам, вроде, свинину нельзя? — Я больше в Бога не верю, — пробормотал мальчик. — Ни в вашего, ни в нашего… Кирхайс заказал гречу с мясом, успев удивиться ее неожиданной дороговизне, и чай. — Ешь, давай, — сам он решил воздержаться. — Как ты вообще оказался в Петербурге? — Как-как, надо было выживать, искать еду, а куда бегут все оборванцы, если не в столицу? — отозвался Юлиан. — Что, думаешь, заперли нас за чертой оседлости, так мы не будем вам глаза мозолить?! — Не кричи, тебе действительно нельзя здесь находиться, — шикнул Кирхайс. — Думаешь, такой добрый, да? — вдруг снова разошелся мальчик. — Зачем вам вообще нужна Польша, что, своей земли мало?! Я видел Империю на карте, она же огромная!.. Зигфрид зажал ему рот ладонью, но оказалось, поздно. — Tout va bien? — спящий в углу молодой человек проснулся и теперь вдруг оказался рядом с ними. У него было странное лицо, в линии высоких скул и тёмных, чуть раскосых глазах было что-то дикое, калмыцкое, почему-то при одном взгляде на него Кирхайс вспомнил, что Санкт-Петербург с его прямыми улицами и немецким названием — ещё не вся Россия. И что она, действительно, огромная и неизведанная. Вспомнил о скифских степях и почему-то монгольском иге… но французский этого молодого человека был безупречен, в отличие от одежды — небогатой и довольно неряшливой одежды разночинца с похожими на кровь пятнами красного вина на груди. Еврейский мальчик тоже как-то смутился и притих, глядя на незнакомца. Тот производил очень своеобразное впечатление. Более всего, однако, Зигфрида поразила глубокая, стылая тоска в этих тёмных «монгольских» глазах.