На самом деле

Бесы лезут в окно, Бесы лезут в душу, Снимают овечьи шкуры, Обнажают клыки и когти. © Вячеслав Бутусов — Идиот

— Положение живущих в нашей Империи женщин недопустимо… — звонкий голосок, доносящийся даже до приемной, намекал, что Аннерозе не одна. Кого к ней черти принесли? Райнхарду не хотелось ни с кем знакомиться. Впрочем, лакей уже доложил о нем и вернулся, чтобы проводить в гостиную. Аннерозе, одетая в закрытое дневное платье светло-голубого цвета, разговаривала с незнакомой Райнхарду коротко стриженной девушкой, одетой с претензией на схожесть платья с мужским костюмом. Судя по блеску в глазах, девушка что-то яростно доказывала, и только появление Райнхарда заставило ее замолчать. «Наверное, из этих, эмансипе, — подумал Мюзель. — Какого беса она здесь торчит?!» — Госпожа Мариендорф, позвольте представить вам моего брата Райнхарда фон Мюзеля, только вернувшегося из Польши, — проговорила сестра, вымученно улыбнувшись. — Райнхард, Хильдегарде фон Мариендорф, дочь отставного статского советника… — Не смейте целовать мне руку! — прервала ее девица, отшатываясь от Райнхарда. — Вы, пособник душителей свободы, гения и славы! — по его мундиру она, конечно, сразу опознала в нем военного. Да, начинается, давайте жалеть «несчастных» поляков, как будто Империя мало для них сделала, как будто они — не подлые предатели! Бред какой-то! — Женщина — такой же человек, как вы, запомните это! — Тоже пособник душителей? — усмехнулся Райнхард. Девица показалась ему редкостной дурой. — Женщины должны сами распоряжаться собой, — ответила эмансипе. — Посмотрите на свою сестру, вынужденную сидеть взаперти из-за покровителя, которого она не выбирала и который вдвое старше неё! Она же страдает, пока вы вольны заниматься чем угодно! На этот раз она наступила на действительно больное место, и Райнхарду захотелось ей шею свернуть. Он ничего не смог сделать для своей сестры, он был ребёнком, когда она оказалась на положении содержанки... Но то, что самую дорогую ему на свете женщину бесчестят в течении долгих лет, а Райнхард ещё и вынужден пользоваться преференциями от ее покровителя, потому что иначе ни за что не смог бы так высоко для своего возраста подняться в армии, медленно убивало не хуже, чем притаившаяся в легких болезнь. Он очень любил Аннерозе и ненавидел то, что ради его карьеры она пожертвовала свободой и честью, каждый раз, вспоминая об этом, он чувствовал себя грязным и униженным. — Почему вы вообразили себя вправе вмешиваться в дела нашей семьи, фройляйн? — спросил он холодно. — Потому что я считаю, что женщины должны объединиться и скинуть с себя ярмо, надетое такими, как вы, — бросила с вызовом девица, скрестив на груди руки. — Так же, как многомиллионный российский народ должен перестать кормить все ещё тоскующую по крепостному праву верхушку. — Российский народ глуп и по природе своей должен находиться в рабстве, — отрезал Райнхард. — Можно подумать, этому тупому быдлу нужна свобода! Да они на руках будут носить любого, кто схватит кнут потяжелее и решительно начнёт хлестать их жалкие спины, обещая светлое будущее, хотя даже последнему идиоту ясно, что оно недостижимо! Я видел, на что способен русский народ! Вы, фройляйн, несомненно, читали Адама Смита, Герцена и даже Чернышевского, а вот русскую деревню вообще видели не из окон поезда или кареты? Или юным девушкам на такое смотреть не положено, даже эмансипированным? Мариендорф зло сощурилась. — Какое это имеет отношение к моим словам? — Прямое, — Райнхард поморщился. — Вы можете что-то там разглагольствовать про права женщин лишь до тех пор, пока вооруженные люди вроде меня защищают вас от того самого русского народа! Знаете, что делают в деревнях с теми женщинами, которые ведут себя неправильно? Это вы можете обстричь волосы и ходить в чужие дома без сопровождения, не опасаясь при этом, что вас привяжут голой к телеге и начнут возить по главной улице, осыпая ударами бича, а «честные» женщины будут злорадно смеяться и кидать в вас камни и гнилые овощи… — Райнхард, ты преувеличиваешь, — пробормотала Аннерозе, бросив тревожный взгляд на сначала покрасневшую, потом позеленевшую эмансипе. — Я преувеличиваю?! — разозлился Мюзель. Он знал, что прав, и его бесило, что с ним спорят. Почему люди так держатся за свои заблуждения? — Да я вам ещё не все рассказываю, щажу вашу скромность! И если бы так поступали только русские, у поляков, которых вы тут жалеете, то же самое! Но вы этого не знаете, потому что прячетесь за спины вооружённых мужчин, этих душителей свободы. Хотя можете и дальше утешаться прекраснодушными идиотизмами вроде «людям необходимо общество, но так ли им нужно государство?», — Райнхард не помнил, откуда он взял это высказывание, но бесило оно его просто неимоверно, до дрожи. — Ведь лично вас какой-нибудь Демьян или Иван не потащит насиловать, вас защищает так нелюбимая вами армия Империи, хотя, если вы займётесь хождением в народ или что там теперь модно, вам этого не избежать… — С меня хватит, — девушка вскочила. — Я не намерена выслушивать ваши совершенно неприличные фантазии на мой счёт! Госпожа Аннерозе, сочувствую, что вы вынуждены терпеть подобное отношение от собственного брата! Вы знаете, где меня найти! С этим она решительно покинула дом. — А что я такого сказал? — удивился Райнхард. — Это же правда! — Я, конечно, всего лишь женщина и не могу с тобой спорить относительно общества и государства, — проговорила Аннерозе тихо, с очень грустным видом. — Но подобные высказывания о чести девицы… Райне, это оскорбительно! — Ой, да нужна мне ее честь, — он почувствовал, как заливается краской. — Я просто пытался до неё что-то донести! Она же не понимает, в каком мире живёт! И ещё от тебя что-то требует… Анне, Анне, милая, ты чего, плачешь?! Вскинувшись, чтобы обнять сестру, Райнхард уронил чашку из императорского фарфора, от чего она со звоном раскололась. — Анне, прости, я ничего такого не хотел сказать! — воскликнул он, прижав ее к себе. — Ты для меня всегда самая лучшая, и я никому не позволю слово дурное про тебя сказать! Хочешь, извинюсь перед этой твоей Мариендорф, нанесу ей визит на днях… — Нет, вообще-то я её ненавижу, — проговорила сестра, уткнувшись в его плечо. — Она считает себя умнее всех, потому что закончила какие-то курсы, и ужасно одевается. К тому же, ты прав, она ведёт себя неприлично, появляясь без сопровождения. Но кроме неё ни одна порядочная женщина со мной не общается, я даже на прогулку выезжаю только под вуалью, понимаешь? Нет, они не кидают гнилые овощи, но их взгляды, шёпот, усмешки… — Я ненавижу это всё, — признался Райнхард. — Ненавижу лицемерный свет и этот грубый, бесчеловечный скот, который называется народом. На войне я хотя бы что-то могу сделать… Райнхарда, несмотря на молодость, считали одним из самых отважных и при этом жестких офицеров. Он не щадил ни себя, ни противника, ни своих людей, если необходимо. Ещё в юности он просто запретил себе жалеть отвратительных животных, по недоразумению именуемых людьми, делая исключение для немногих близких. Единственный способ чего-то добиться — быть жестким. Он помнил историю одного офицера, князя, между прочим, пусть и из обедневшего рода, который составил прожект реорганизации армии так, чтобы в разы снизить количество жертв среди солдат. Его уволили якобы за растрату, после чего он спился и умер. Он был умным, тот князь, но поступил чудовищно глупо, растрачивая свой талант на неблагодарных солдат и косных стариков из штаба. Люди ничего не понимают, кроме сильной руки. Власть отбирает последнее у народа, купцы обвешивают на площади и обманывают в кабинетах новомодных торговых домов, мужчины бьют и насилуют своих женщин, формально уже свободные бывшие крепостные крестьяне умирают от голода, отрабатывая «общинную» землю. И сделай нынешних рабов господами — ничего не изменится, станет только хуже. Он был уверен, что усни он сейчас и проснись через тысячи лет, в поменявшемся мире, где люди могут путешествовать к звёздам и делать другие невероятные вещи, на вопрос, что происходит в Империи, можно будет смело ответить: «пьют и воруют». А сам он хотел бы украсть у вечности это мгновение, когда просто обнимает свою сестру.