На самом деле

Комната окна на площадь Рваные флаги по ветру Женщина в доме напротив Сжигает нетленные письма А над ее головою Санкт-Петербургское небо © Сплин — Санкт-Петербургское небо

Ледяной ветер имперской столицы бил в лицо, заставив почти пожалеть о возвращении на родину. Барашков никогда не любил Петербург. Но по России он скучал. Старинная усадьба, в которой он вырос, находилась в Воронежской губернии, солнечном черноземном крае, где не было никаких ледяных ветров, при всей своей яростности не способных сдуть легкий запах болота. А дома пахло травой, тёплой землей и сеном… Вряд ли он ещё когда-либо увидит почти скрытую цветущими розовыми кустами серую ограду своей усадьбы, да и есть ли он ещё, тот дом? Имение давно продано за долги, его считают умершим, а при нем фальшивые документы, куда вписано чужое, не то польское, не то малороссийское имя. Он теперь другой человек… и все же, слух, будто после увольнения из гвардии по сфабрикованному обвинению в растрате князь Барашков спился и умер, сильно преувеличен. Он все равно хотел быть историком, а не военным. Идти ему было некуда, кроме конспиративной квартиры, расположенной в подвале торгового дома шведского купца Уле Хайнесена в конце Невского проспекта, ближе к Семенцам. Сам Хайнесен, кстати, понятия не имел, что у него заседает комитет довольно радикально настроенной народнической ячейки. Революционеров туда пустил старший приказчик, Борис Конев, устроивший для них в подвале место для конспирации. Правда, Конев был москвичом и последние годы жил и работал в родном городе, но народники так и продолжили заседать, а часто и обитать, в подвале у Хайнесена. Неплохо бы раздобыть хорошего чаю… последние годы Барашков провёл, скитаясь по Европе, где пьют кофе или вино, а чай и заваривать-то толком не умеют. Его единомышленники-поляки вообще презирали чай, принципиально отказываясь от него как от национального напитка русских захватчиков. Кроме России, чай очень любят в Англии, но как раз там князь был один раз и совсем недолго, на утверждении Интернационала. У него был долг в Петербурге. То, что мог сделать только сам князь. И этот долг лежал на сердце свинцовым грузом. Одежда на нем была примерно такая, как в имперской столице носят разночинцы. Прибыл он из Европы, но на европейца был не слишком-то похож, так что специально старался не привлекать внимания, чтобы не задавали лишних вопросов. По семейной легенде, род князей Барашковых происходил от выходцев из Орды, и действительно, в нем изредка рождались дети с отчетливо азиатскими чертами. Вот и князь был обладателем иссиня-чёрных волос, немного раскосых тёмных глаз и «монгольских» скул. Он не выделялся среди других русских настолько, чтобы в недружелюбной к «цветным» Западной Европе смотрели совсем косо, но все же что-то отчетливо азиатское было сразу заметно.

***

Временное жилье он нашёл в дешёвых меблированных комнатах недалеко от Сенной Площади. Он специально выбрал это место — ведь недалеко жила женщина, в которую он влюбился ещё совсем мальчишкой, Джессика Эдвардс. Дочь английского профессора, очень образованная, но бедная, она вынуждена была служить гувернанткой в семье их соседа, помещика много более богатого, чем князья Барашковы, но куда менее знатного. Они с женой и детьми были людьми душевно неразвитыми и высокомерными, так что Джессике пришлось терпеть много унижений, к ней относились как к прислуге. А для него она была самой прекрасной девушкой в мире и желаннейшим собеседником. Оба мечтали изменить жестокие и несправедливые порядки и верили в необходимость всеобщего образования и уравнения сословий. Но его родители быстро пресекли их отношения, отправив сына в Петербург. Они с Джессикой оба были бедны, и для наследника княжеского титула такой брак был мезальянсом. А потом Джессика встретила польского революционера Жана-Робера, влюбилась и согласилась стать его женой. Перед тем, как вспыхнуло восстание, они обвенчались, но быть вместе им так и не пришлось. Жан уехал в Польшу, сражаться за свободу своей родины, а ее оставил в относительно безопасном, пусть промозглом и чужом, Петербурге. Несколько шагов до двери Джессики дались князю Барашкову труднее, чем любое сражение. А он ведь, совсем мальчишкой, участвовал в позорно проигранной Крымской войне, в самом конце. Тогда он был просто поражён тем, сколько русской крови проливается бессмысленно, насколько мало многие командующие ценят жизни солдат. Много ли стоит победа, доставшаяся ценой огромного количества жизней? Разве сильные здоровые мужчины не нужны России живыми и не покалеченными? Он хотел бы все изменить — хватило бы, например, просто сделать форму менее заметной… и больше использовать коварную по сравнению с общепринятой тактику казаков, так пригодившуюся в Войне 1812 года… Дверь открыла какая-то женщина, наверное, квартирная хозяйка. Смерив его оценивающим взглядом, она сообщила, что англичанка у себя. Князь и сам это понял — услышал звуки пианино. Джессика резко обернулась и тут же вернулась к нотам, увидев его. — Как к тебе теперь обращаться? — спросила она, не прекращая игру и больше не оборачиваясь. — Ян… так написано в паспорте. Джессика, я должен передать тебе… — князь с трудом заставил себя договорить: — Жан… погиб. Его отряд был разбит, и всех командиров ждал показательный расстрел. Прости, я не сражался в Восстании и ничего не сделал. Я не мог сражаться против русских… Чувство вины перед другом и его женой было ужасным, но и выйти против своих он не был способен, как бы ни относился к правительству Империи. — Русские, поляки, французы… — Джессика со стуком захлопнула крышку пианино. — Вы, мужчины, всегда найдёте повод, чтобы убивать друг друга. Убирайся, Ян, мне не нужно твоё сочувствие. — Возьми это, — проговорил он тихо, передавая ей последнее письмо от Жана. Джессика прочитала, а потом поднесла к пламени керосиновой лампы. — Убирайся, — повторила она. — Мне нечего больше тут делать. Я возвращаюсь домой, в Англию.

***

Бутылка паршивого красного вина опустела на две трети. Ян случайно облился этим пойлом, но ему было все равно. Кусок белого хлеба он просто бросил на стол — закусывать не хотелось. Кажется, его сморило прямо за трактирным столом… — Что, думаешь, заперли нас за чертой оседлости, так мы не будем вам глаза мозолить?! — завопил какой-то мальчик с акцентом польских евреев. — Не кричи, тебе действительно нельзя здесь находиться, — шикнул рыжий офицер. Что это ещё за явление такое? Что происходит? — Думаешь, такой добрый, да? — взвился мальчик. Да что тут происходит, серьезно? — Зачем вам вообще нужна Польша, что, своей земли мало?! Я видел Империю на карте, она же огромная!.. — Tout va bien? — вежливо осведомился князь, на всякий случай нащупывая в кармане револьвер. В пылу спора они оба не заметили, что Ян поднялся со своего места, и теперь уставились на него так, словно он был как минимум шефом жандармерии, графом Оберштайном, в парадном мундире, и за его спиной стояло штук двадцать подручных.