На самом деле

В этом городе цвет, и свет фонарей, Всe готовит на подвиг, на войну. В этом месяце дождь ложится на снег, Грохот барабана рождает тишину. © Пикник — Истерика

Ледяной ветер с Финского залива выл за окнами, выворачивал деревья на Смоленском кладбище и ломал фонарные столбы на улицах имперской столицы. В душе Кирхайса было столь же неспокойно. Раньше Зигфрид ничего не скрывал от Райнхарда. Единственно, так и не сказал, что любит его сестру и надеется на взаимность. Ему не хотелось торопить события, строить планы, которым, возможно, никогда не суждено сбыться. Всё одно, до двадцати восьми лет офицер не имеет права жениться без особого разрешения, Аннерозе же не отпустит её покровитель. Но о встрече с еврейским мальчиком, Юлианом, и странным молодым человеком с монгольскими глазами, неожиданно забравшим его к себе, не сказал ничего. Его мучило горькое чувство, будто он действительно виноват в гибели родных Юлиана, как будто это русские принесли смерть в Польшу. И ему не хотелось делиться своими мыслями с Райнхардом, потому что тот бы сказал одно — нечего было восставать против Империи, жертвы при подавлении неизбежны. Иногда он умел быть удивительно холодным и бесчеловечным… Умом Зигфрид понимал, что это разумно, что вина за убитых в ходе еврейского погрома лежит в первую очередь на самих погромщиках, а во вторую — на тех, кто поднял Восстание, спровоцировав хаос, но его сердце и совесть не принимали доводы рассудка. Зачинщики погрома, наверняка из числа греческих или армянских торговцев, преследовали лишь собственную коммерческую выгоду, но смелость им дало то, что они могли надеяться — имперские власти оставят преступление безнаказанным. Время от времени он навещал своих новых знакомых, поскольку чувствовал себя ответственным за Юлиана, и даже подружился с разночинцем, которого звали Ян — тот оказался очень образованным, но, к сожалению, с несколько вольнодумными взглядами, хотя ничего по-настоящему крамольного при Зигфриде не произносил. В общем, Кирхайс решил ничего не говорить Райнхарду об этом знакомстве, и так вышло, что в последнее время они вообще отдалились друг от друга, проводя вместе всё меньше времени. Это оказалось серьёзной ошибкой. Сейчас Кирхайсу было страшно как никогда, его буквально била дрожь, а ноги вдруг стали ватными. «Нет, пожалуйста, Mein Gott, только не это, nein!». Словно он провалился в болото, ту самую топь, из которой когда-то воздвигся Санкт-Петербург, и не мог выбраться. Этот разрывающий кашель, что сейчас скручивал Райнхарда, удушая его, как полевых командиров восставших в Польше, которых показательно вздергивали, душила петля, эти пятна крови на белой ткани платка и рубашки означали одно — смертный приговор. Чахотку. Ночь уже наступила, Зигфрид был сначала на встрече с Яном и Юлианом, потом в клубе с несколькими другими офицерами — отмечали помолвку одного из них, Вольфганга Миттермайера. Райнхарда не было, он сослался на занятость. Когда Зигфрид вернулся на квартиру, он вдруг услышал кашель в его спальне, показавшийся настолько болезненным, что решился зайти. Он не мог потерять Райнхарда… не мог поверить, что он смертельно болен. Как же можно было не заметить этого раньше? Он думал, что Райнхард после возвращения в Петербург стал слишком худым и бледным, но такое… Зигфрид обнял Райнхарда, неожиданно обнаружив, что от того остались кожа да кости, прижал к себе, надеясь поделиться теплом. Но его самого бил озноб — не от холода, от испуга. Он чувствовал себя бесполезным и трусливым, совершенно не способным защитить ближайшего друга. Но болезнь лёгких — не тот враг, которого можно встретить в открытую, с оружием в руках… — Прямо сейчас я не умираю, — бросил тот раздраженно, прежде чем зайтись в новом приступе душераздирающего кашля. — Не надо так трястись! Только теперь Зигфрид осознал, что озлобленность Райнхарда была вызвана болезнью. А он не мог понять, в чем дело… друг выглядел как обычно — надменным и холодно-красивым, но внешний блеск скрывал слабость, совсем как красота дворцов и площадей города на болоте скрывает холод, плесень и вечную сырость жилищ, с которыми не может справиться ни русская печь, ни тем более модный в некоторых кругах западный камин. — Давай уедем отсюда! — сказал он вслух. Ему нужна была хоть какая-то надежда. — В Баден-Баден или вообще в Америку, тебе станет лучше! Райнхард хрипло усмехнулся. — Ненавижу кесаря Петра, — пробормотал он. — Нельзя строить город на болоте, это писали Палладио и да Винчи. — Зигфрида всегда восхищала его эрудиция, Райнхард был способен с ходу вспомнить множество самых разных вещей. Но раньше друг никогда не говорил прямо о своём отношении к царской власти… Что он имеет в виду сейчас? — Ненавижу. Уже бесполезно. Я должен обеспечить будущее тебе и сестре. Он снова зашёлся в приступе кашля.