Неизлечимо больная дружба

День первый. Переезд Уилсона к Хаусу. Уилсон Уилсону можно было медаль за отвагу давать. Столько нервов, сколько угробил он за время общения с Хаусом, не гробил никто. И тем не менее Джеймс терпеливо нес свою вахту. Временами было совсем тяжко. Вот как сейчас, например. Чертов наркоман экспериментировал на себе, экспериментировал на больных и, с присущим ему голодом до развлечений, вгрызался в несчастные мозги всех окружающих. Черт бы побрал эту неразумную вертихвостку Стейси. Нет, ну надо же было припереться со своим хахалем именно тогда, когда Хаус вроде ушел в состояние покоя. Конечно, видеть его окрыленным - удовольствие, но, увы, это продлилось недолго, и теперь вокруг Грега мутным фоном кружила зловещая темная аура. Уилсон вздохнул и перевернул страницу медицинской энциклопедии, совершенно не вникая в смысл выхваченных взглядом слов. Ему бы за себя беспокоиться и больше времени проводить с женой, восстанавливая пошатнувшийся домашний уют. Благоверная, кажется, готова метать ножи из набора, подаренного на свадьбу. Но когда об этом заботиться, если у Грега чуть сильнее стала болеть нога и верный Уилсон-Хатико тут как тут. Носится с этим эгоистом, как наседка с тухлым яйцом. Что поделаешь, дружба. Хотя Хауса обвинить в чуткости уж точно не выйдет. Ему некогда будет зализывать раны Уилсона, если того выкинут за порог. Грег только новые галстуки замечать мастер, а новые дыры в сердце – не его юрисдикция. Вообще странные односторонние отношения, как ни погляди. Джеймс не раз задумывался о том, зачем оно ему. К разумным выводам так и не пришел. У нее интрижка? Замечательно. Великолепно. Насколько же слепым нужно быть, чтобы не заметить арктический минус в квартире? Еще один брак рассыпался, аки песочное печенье в грубых руках. Нужно было больше внимания уделять жене, чаще быть вечерами дома. Черт.. в конце концов не тратить время на хромого идиота, а заботиться о родном человеке, который тебя любит. Как всегда, осознание приходит поздно. Джеймс последний раз взглянул в такие привычные и когда-то теплые глаза, вздохнул и поплелся собирать чемодан. Ирония судьбы, но идти было некуда, кроме как к причине всех проблем. Нет, Уилсон не привык обвинять кого-то в своих проблемах, но.. Хаус сам был его проблемой и с этим он ничего поделать не мог. Сумка, чемодан и слишком знакомое окно, в котором, несмотря на поздний час, горит свет. У брюнета возникает шальная мысль поскрестись в дверь, как уличный кот, но Хаус скорее обложит матом котов, срущих под дверью, чем откроет ее. Интересно, а он вообще дверь откроет? Ведь и под дверью на коврике оставить может, если настроение плохое. Виноватый взгляд, будто Уилсон действительно в чем-то виноват, короткий разговор и горьковатая фраза, заставившая поморщиться: - Ты идиот. Да, да, для Хауса все идиоты, так почему же лучший друг должен быть иным? Не важно. Сейчас они выпьют, а потом Джеймс всю ночь будет мучаться на жутко неудобном диване. Расплата за глупость. Одиночество и равнодушный друг. Коньяк оказался вкусным, и только тепло прокатилось по венам, страдальцу полегчало. Да и горевать смысла нет. В самом деле, разве он, привлекательный обеспеченный мужчина, не сможет найти себе женщину? Джим улыбнулся. С этой пагубной связью он что-нибудь сделает, а потому гадкий разрушитель браков Хаус больше ничего не испортит. - Ты думаешь обо мне? – самоуверенная ухмылка и издевка в голосе. Хаус такой Хаус. Стоит его осадить. - Угадал, противный. – Джеймс разразился некультурным смехом и заподозрил куда большее количество градусов в алкоголе, чем обозначено на этикетке. Хотя Хаус мог туда чего-нибудь и подмешать, с него станется. - И что же ты обо мне думаешь? – Складки на лбу, задумчивые голубые глаза и уже никакой усмешки. - Что ты ублюдок, каких свет не видывал. – Уилсон сказал это жестко, сам того не ожидая, и сразу мысленно уколол себя. Грег, конечно, того заслуживает, но сам Уилсон не готов ему такое говорить. Хаус же ощерился как-то плотоядно и посмотрел Джеймсу в глаза. - Мы с тобой одинаковые. Только я без панциря. – слова тихие, словно не должны быть услышаны. – Ложись спать. Где белье лежит, знаешь. Чем больше Уилсон осмысливал свои слова, тем сильнее он сжимал кулаки. Зачем, ну зачем он открыл рот. Заблеял, как пьяный подросток. А еще Хауса обвиняет в ребячестве. Да и благодарностью за приют это не звучало. Что сталось с мозгами онколога. Опухоль на весь череп, не иначе. Ему не спалось, и он невольно прислушивался к возне в спальне. Друг тоже не спал. И сейчас Уилсон надеялся, что это из-за боли, а не из-за его слов. Впрочем, разницы нет, боль-то психосоматическая, а значит, виной все равно был ядовитый язык говорливого идиота. Странное дело, с утра Уилсон вспомнил только первые три стакана, а потому совесть его не тревожила, но ощущение какого-то косяка все-таки бегало на кромке сознания. Хаус Хаус дорожил единственным другом и понимал, что, если Уилсон решит, что виной всему Грег, и уйдет, то со своей инвалидностью души ему придется разбираться самому. И сейчас, когда неровная тропка брака Джеймса осыпалась у него под ногами, дружба, такая извращенная, тоже могла исчезнуть. Вот Уилсон уже злится, смотрит на него, будто решая, нужно ли это ему. Смотрит исподлобья, оценивает, недовольно отвечает на каждую шутку, подколку, вопрос, выталкивая Хауса из своей головы, будто там уже нет ему места и все что в ней – не его дело. Но что делать, если Хаус такой всегда, а Уилсон в своем амплуа «идеального друга» все чаще не умещается, давая волю раздражению. И увы, раздражение направлено по одному хромоногому адресу. И вот сейчас Джеймс стоит на пороге квартиры Грега. Глаза грустные, со странным извиняющимся высокомерием, если такое вообще может быть. Пара колких слов друг другу и неудачливый амур протаскивает свой скромный скарб в условно-радушную квартиру Хауса. У него ведь тоже друзей не особо много, раз сейчас он тут, под прицелом издевок. Хаус достает из шкафа припасенную на черный день бутылочку коньяка, незаметно подмешивая легенький наркотик, чтобы друг расслабился. Его унылое лицо не входило в программу вечера. Тут ему не приют для сирых и убогих. Уилсон сидел задумчивый и смотрел в экран. Обстановка, даже с порошком, не налаживалась и Хаус, прежде чем успел подумать, ляпнул: - Ты думаешь обо мне? - натянув на лицо свою обычную гримасу. - Угадал, противный. – совершенно не в своей манере протянул Уилсон и разразился перекатистым смехом. Вот тут опьянел уже Хаус. Он не раз задумывался о том, насколько привлекателен друг, но мысли дальше шуток не заходили. Просто наслаждался его обществом, как всякий, кто имеет счастье наблюдать красивое рядом с собой. Но не сейчас… Расслабленный Джим катался на волнах собственных эмоций, то хмуря брови, то смеясь. Маска «идеального человека» спала, и в этот момент, на старом диване в гостиной он раскрылся, расправил плечи и в блестящих глазах появилось что-то шальное. - И что же ты обо мне думаешь? - спросил Хаус, чувствуя, как стекает с лица ирония. - Что ты ублюдок, каких свет не видывал. – Это прозвучало громко, четко, искренне. Насколько бы хорошо не знал анатомию Хаус, в тот момент он готов был поклясться, что его сердце стукнулось о желудок. Джеймс часто кидался таким в него, но тогда это было ожидаемо… Не сейчас, когда Хаус невольно раскрыл душу для любви, а в нее плеснули уксус. Ночка не задалась. Уснуть не выходило. Нога болела сильнее, и не спасала даже удвоенная доза всемогущего викодина. Хотя черт с ней, с ногой. Болели уши от того, насколько сильно Хаус напрягал их, пытаясь понять, что происходит в гостиной. Уилсон ворочался, но на муки совести списать это было бы жестоко, если вспомнить, что могли присутствовать еще и банальные муки тела на неудобном диване. Хаус потер ногу, перевернулся на бок и уставился на тонкую полоску тусклого света из окна. И мысленно пообещал себе не тратить больше викодин на всяких там неблагодарных пьяниц. Утром по больнице летали три несчастных молодых врача, спасаясь от невыспавшегося Хауса, к счастью не зная истинной причины его херового настроения.